Тридцать забинтованных дней

"Манн ко", конечно же. Ибо кто, как не она, может разрешить внеплановую подачу энергии в медицинскую пушку? По крайней мере в теории, но такой рискованный финт стоил, как минимум, своей затраченной попытки. Сейчас, конечно, еще рано, но если Людвиг вернется в срок, он может успеть набросать несколько черновых вариантов, до того как сон и усталость посменно сморят его прямо за рабочим столом. Завтра утром забирают последнюю почту, и до тех пор как это свершится, у Людвига еще был шанс подарить Джереми билет отсюда. В ином случае, ждать придется еще один месяц — наемников уверили в этом еще по первому приходу на службу в "Манн Ко": никакой обратной связи с администрацией нет, и надеяться на что-то большее, чем почтовый ящик, никому из них не стоило. Даже на то, чтобы приехать к начальству лично, был необходим пропуск, заполучить который можно было только таким же старомодным образом — просунуть раздутый конверт с запросом в щель безликого жестяного ящика, дождаться одобрения и дальнейших распоряжений с точным указанием встречи с посыльным, в рамках обусловленного времени и места, и наконец получить заветную картонку лично в руки. Среди наемников даже ходила шутка, что такую ценность нельзя было выбрасывать даже по причине отрыва контроля от нее на кпп, ибо эта бумажка будет еще несколько сотен лет разлагаться, обобщенно говоря, судя по всему, достать ее было тем еще испытанием. Джереми бы подтвердил эти слова, если бы его попросили о кратком интервью на тему солдат и пропусков, так как помнил, что когда гостил в комнате у солдата, заметил там однажды альбом, завалявшийся на глубине полки, среди всяческой военной атрибутики. А в нем, помимо фотокарточек людей с размытыми и выцветшими лицами, лежали в пустых файлах небрежно оборванные пропуска с подлинной печатью "Манн Ко", датируемые монограммой разного года. Доктор едва ли не подпрыгнул, когда эта радостная идея осенила его вкупе с легким победоносным безумием, застлавшей глаза яркой вспышкой осознания собственной гениальности. Действительно, почему ему должны отказать в такой маленькой глупой просьбе? Он не займет много времени, а сейчас еще и купит резервную батарею как раз на подобный случай. Только для того, чтобы иметь немного заряда про запас, в личных целях, и только в личных целях, конечно же. Но сначала надо было добиться внимания "Манн Ко". На фоне пережитых мыслей, мир, окружающий Людвига, в момент словно похорошел и расцвел сам собой в ярчайших красках милой суеты повседневного обыкновения. Белая обстановка ванной комнаты более не была отторгающей и неприятной, сладкий запах косметического мыла стал словно еще сахарнее, отдавая в нос сильным привкусом кондитерской перчинки, подтаявшая белая пена теперь напоминала глазурь для торта, а Людвиг... Людвиг был на нем вишенкой. Светясь от счастья ярче потолочной лампочки за мутным колотым стеклом, доктор, воодушевленно насвистывая какую-то известную мелодию, нежно вспенил в ладонях мокрую массу шампуня, после чего перенес ее на голову, умело массируя влажные пряди волос. Он уже приноровился не замачивать лица, но все равно осторожничал, параллельно с тем набрасывая в голове обрисовки текста. По примерному плану статьи: "вступление-содержание-заключение", Людвиг имел гипотетическое предположение о том, что он разместит сначала, а что потом, как начнет свое обращение, чем закончит, как преподнесет свою проблему, чем ее приукрасит, чем зашлифует все шероховатости, чем сгладит все острые углы. В таком тонком, дипломатическом деле, сама идея завраться была крайне сомнительной — откровенную неправду вычислит даже самый ничтожный канцеляришка, в момент наведя справки по всей имеющейся информации. А собирала "Манн Ко" немало. Но и выдавать проблему за ее отсутствие тоже было нельзя — в этом случае вполне вероятен другой исход: канцелярия просто махнет рукой на запрос и, в лучшем случае, просто его проигнорирует. Однако в худшем, и в самом вероятном, Людвиг рисковал получить на свое имя выговор за дезинформацию, лишившись не только премии, но еще и зарплаты. Мысли, вившиеся в голове, были ненадежны, они словно кусались, довольствуясь чудовищным зрелищем, наблюдая, как из издырявленного мозга вытекает тревога, наполнявшая океаном страха все вокруг: переувлажненный воздух, оббитую раковину, ванную, тазы для стирки и полов... Но Людвиг не поэтому вылез оттуда так поспешно, еще толком не погрузившись в себя и не смыв с головы всей пены. Наскоро сполоснувшись под контрастным душем (смеситель работал через черти что), Людвиг резво выныривает на сушу и уже вовсю прихорашивается перед зеркалом, надевая поверх гидрофобного пластыря вновь посвежевшее лицо. Надежно запрятав косметику по ту сторону зеркала, Людвиг с трудом натягивает противно отсыревшее белье на полусухое тело, и выходит в свет, в объятия синтетической прохлады инвертировано настроенного обогревателя. Сколько раз мама говорила ему не выходить из ванны с мокрой головой на холод, грозясь не то тапочком, не то собственными слезами..? Но каждый раз Людвиг просто слышал замечание, не желая слушать суть, и поспешно кивал лишь затем, чтобы в следующий раз повторить свою ошибку. "Невыносимый" — так прозвали его все, кому доводилось иметь с ним дело, и Джереми тоже не был бы исключением, если б только мог ходить. "Невыносимый!" — крикнул бы он ему вслед, если бы узнал, что его доктор, прикрываясь обещаниями, практиковал сонное голодание, весьма успешно, и, к сожалению, "весьма хронически". Но сейчас все было по-другому: наивный Джереми пока что ни о чем не знал, потому не терял к Людвигу благодушия, Доктор же еще чувствовал себя бодрым, потому уверенность в невыдаче собственного амплуа просто переполняла его болезный череп. Шаги по ту сторону коридора подлетели к комнате быстро и решительно, все еще деформированные от воды пальцы с силой сжали дверную ручку, беспечно оттолкнув ее от себя. Длинная тень Людвига сиюминутно застыла на пороге, однако вскоре разлилась по соседней стене безобразным очерченным пятном.       — Джереми-и! — Ласково позвал пациента врач, стремглав вбегая к юноше в покои и победоносным возгласом перекрикивая радио, громко поющее вечерний блюз на шипящей частоте — Я все понял! "Манн Ко!" "Манн Ко", конечно же! — Кричал он, словно полоумный, кидая косой взгляд на кучерявого разведчика, с перепугу забившегося в комочек у изголовья. Обескураженный стремительно развивающимися событиями, юноша безропотно притих с открытым ртом, замерев на полуслове, так и не договорив чего-то, адресованного явно не Людвигу.       — "Манн Ко?" — Удивленно хлопнул глазками мальчик, решительно сводя колок радио к нулю, когда способность мыслить и говорить вновь овладела над чувствами. — Она уже все сделала. — Обиженно добавил он, окидывая вытянутую ногу недоверчивым взглядом.       — Нет, мальчик мой, "Манн Ко"... Она подобна руке, что бьет нас и кормит...!-       — -...одновременно.       — Джереми..! — Рассмеялся Доктор, чуть повышая тон. Однако на его лице просияло обозримое веселье. — Я сейчас не к этому веду, хоть и разделяю твою точку зрения. "Манн Ко!" Она подаст в мою пушку заряда, так что я вылечу тебя в считанные секунды, понимаешь? Для тебя еще не все потеряно!       — Ох! — В свою очередь обескураженно воскликнул юноша — А я только смирился, а на самом деле оказывается, что... ох..! Не находясь со словами, взволнованный мальчишка с неизвестной целью потянулся к краю кушетки. Вероятно, он хотел поднять с пола что-нибудь маленькое, в тени кровати и вовсе невидимое, для того, чтобы показать Людвигу то, о чем простой рассказ будет звучать крайне неубедительно. Быть может, какой-нибудь рисунок, или поделку из спичек, пластилина и желудя, однако Разведчик, в любом случае, этого сделать не успел. В момент насторожившийся Людвиг, повинуясь воспитательским рефлексам, тотчас в пол прыжка предусмотрительно порхнул к пациенту, готовясь, чуть что, предотвратить очередное неосторожное падение, подспудно перекрывая доступ к больничной плитке. Он уже представил полет бедного воспитанника, проводив свое гипсовое изваяние в пол, невольно расслышав в среднем ухе почти ощутимые крики, перемежающиеся с нотками разбитого алебастра и хрустом сломанных костей, но- -падения не случилось. Кровать из старой партии крепко стояла на земле. Моргая пушистыми ресницами в безропотном исступлении, мальчик осторожно убрал хрупкую руку восвояси, поднимая на Доктора полностью покорный, повинующийся взгляд. Сама идея обладать его вниманием была приятна тщеславию Людвига, потому медик несколько смягчился, раздумывая, как все это объяснить. Джереми, в свою очередь, виновато потупился в стену, зависнув на ней на некоторое время, однако вскоре вновь обрел сознание, так и не поняв, когда его успела так дезориентировать какая-то будничная мелочь. Однако теперь, вооруженный новым взглядом, Джереми внезапно обнаружил, что отсюда открывался прекрасный вид на руки врача. Беспечный юноша, воспользовавшись своим положением, игриво улыбнулся полу, понимая, что он хочет сделать прямо сейчас. Недолго думая, Джереми осторожно взялся за руки доктора, и прежде чем Людвиг успел понять хоть что-нибудь и отдернуться, мальчик крепко сжал их в объятиях своих маленьких ладоней. Пальцы юноши были совсем холодными и очень истонченными, на чем, вероятно, сказывался его образ жизни, однако Людвиг, в силу профессиональной невнимательности, не заметил ничего из этого. Зато его сполна взволновало другое: до сегодняшнего случая, Джереми еще ни разу так не терялся с ответом, вероятно, каждый раз репетируя диалог перед диалогом, с "Чейзом" ли в голове, или с чем-нибудь ему подобным. И в каждом таком случае, выдуманная личность полностью компрометировала себя: уж слишком часто широкие зрачки Джереми переключали неуемное внимание. Такое невозможно было проигнорировать, следовательно, воображаемых друзей у испытуемого могло быть гораздо больше. Вот они, прекрасные признаки неуверенности! Он еще выведет мальчика на чистую воду, конечно, несомненно..! Но пока что, все было хорошо. Людвиг и Джереми так и стояли друг напротив друга, не находя подходящих слов. Людвиг был весьма удивлен своей находчивостью, потому сейчас чувствовал только гордость, перемешанную с собственной величественностью. Благодарность во взгляде Разведчика так и не думала утихать, распаляясь в самом сердце юноши, а в глазах мелькая лишь продуктом этого чудесного горения, дарующего жар без огня. Людвиг заметил его ненароком, когда случайно нащупал спешащий за мыслями пульс подопечного, но ничего не сказал. Ах, если бы Доктор только умел фотографировать глазами, запечетляя в архивах памяти житейские красоты обывательской действительности, он бы ни за что не продал бы фотокарточку блестящих и смеющихся лисичкиных глаз Джереми, оставивших в его охладевшей душе глубокий след, неискоренимый, будто отпечаток в цементе. Но все, что мог сделать сейчас спаситель, было поступком куда более прозаическим: Доктор ласково улыбнулся мальчику и немного расслабил руки, словно выказывая, что Джереми может делать с ним все, что его кучерявой голове заблагорассудится. Однако на деле, не доверяя пациенту полностью. Джереми краем глаза заметил, как более внимательный Чейз пристыженно отвернулся в штопанную внутренность своей шляпы, однако в нужный момент не придал этому значения, неосознанно подтягивая Доктора к себе. Подведенный к самому краю кушетки, Людвиг уткнулся коленями в ее каркас, однако все же повиновался, присаживаясь рядышком. Но что-то неуютное плавало в его проницательном взгляде. Тревога, или, быть может, опасение, пульсировали в венах, выступивших на лбу.       — Смотри. — Разглядывая жертву неудержимого любопытства, отозвался Чейз. — У него вены на лбу бьются. А одна из них выступает больше, чем остальные, и тем не менее, она мертвая.       — Что ты хочешь этим сказать? — Вопросительно сморгнули пушистые зеленые глазки, не отвлекаясь на детектива от благородного лица спасителя.       — Ты сам прекрасно знаешь, — Парировал Чейз, защищая "врачебную тайну" — Ты не забыл, просто боишься вспомнить.       — Не говори глупостей! — Брови юноши обиженно взлетели вверх. — Мертвая вена? И я к этому как-то причастен? Бога ради, да я даже не вижу ее!       — А с такого ракурса ты ничего и не увидишь. — Чейз манерно подошел к Доктору и оперся бесплотной рукой о его плечо. Теперь Джереми мог видеть их обоих. Очки Доктора отбрасывали на стену густую черную тень. Чейз нашел ее, прищурился, и сунул в карман. Теперь у него были точно такие же очки, Джереми заметит их, когда Чейз повернется в профиль. "Повернется в профиль..? В профиль! Ключ!" В ответ на не оглашенные догадки, Чейз лишь покровительствующе улыбнулся, безмолвно обозначая правильность любопытных мыслей юноши. Встав за спину доктора, воображаемый детектив прижался своим подбородком к его пушистой голове, туда, где от такого нажатия должно было сделаться больно. Туда, где должно было располагаться давно заросшее темечко. Однако Людвиг, как и ожидалось, ничего не почувствовал, потому и не понял, почему Джереми едва не скукожило от фантомной боли в макушке. Психически больные, видимо, не меняются, как ни грустно было бы такое утверждать. Говорить им больше не о чем. Людвиг нерешительно поправился на сидении, замечая, что Джереми его в чем-то подозревает. Но в этой позиции он был бы слишком уязвим, чтобы спорить.       — Ну, — Протянул Доктор, возвращая на лицо напускное добродушие. — думаю, я должен идти, письмо в "Манн Ко" само себя не напишет. Позволишь? — Коротко поинтересовался он, чувствуя, как в побелевшие ладони пальцы юноши неосознанно вцепились намертво.       — А... Да, конечно, иди. — Соблаговолил его желанию Джереми, послушно разжимая ладони и пряча в них свой взгляд, манерный, и очень опечаленный. От доктора вкусно пахло чем-то сдобным и сладким; здесь, вблизи, разведчик еще лучше различал его аромат, замечая, что запах может творить с сознанием удивительные вещи. Так пороки Людвига он невольно возвел до ангельской добродетели, утопшей в лучах света и всех насущных благ. И если бы мальчик не держал это творение небес за руку мгновением ранее, он бы ни за что не поверил, что медик был создан из плоти, крови и костей. Долгий, томный взгляд пал доктору вслед, однако Людвиг на него даже не обернулся. Доктор поспешно собрался, поднявшись с насиженной койки, и в считанные секунды уже снова был у двери. Под его рукой также скрипнула ручка, в бесхитростном механизме раздался тихий щелчок, и Людвиг вышел вон, не понимая, что на сей раз он сделал не так. И в то же время, прекрасно отдавая отчет своим злодеяниям. Такому холоду, такой манере разбивать человека его собственными руками позавидовал бы даже недоброжелатель Джереми, чего уж говорить о Людвиге, который, вроде бы, его спасал? Но он просто не мог иначе. Он прекрасно понимает, что значит картография глаз, и безоружным к разведчику он больше не сунется, зная, что разоблачение этого факта в считанные секунды настроит юношу против него. Зная, но все равно делая. Прикидывая в голове всевозможные вариативности событий, Людвиг миновал еще один скучный коридор, и заперся было в застенках рабочего кабинета, однако не успев усесться, поднялся с кресла, чтобы оставить открытой дверь. Мало ли. Вернувшись обратно, Людвиг манерно постучал по столу двумя пальцами, пытаясь поймать между них мысль, однако в том подчинившемся, преклонном виде она к нему все никак не приходила; юркая и чуткая, она весело дразнила его, петляя под самым носом, но каждый раз все выскальзывая из-под ногтей. Обычно, обстановка в кабинете настраивала Людвига работать: чего только стоило монохромное оформление сей комнаты, подобранное Людвигом с той трепетной и величайшей любовью, с которой он вообще относился к своему делу. Его безоговорочное внимание к мельчайшим деталям для многих было бы бесценным; здесь ничто не могло его отвлекать, бросившись под стремительный полет слепого взгляда, устремленного ли в белую стену, или в изнаночную сторону век. Даже картины в кабинете были туманными; идеи на них почти не читались, только легкие абрисы лесов или морей, да и те не располагались на видных местах. Центральные позиции комнаты занимал огромный рабочий стол, простирающийся вдоль всей стены, от угла до угла, по форме половины прямоугольника. За ним было задвинуто мягкое офисное кресло, позволяющее перемещаться на нем верхом из одного конца стола в другой, переезжая из архива больничных листков к перевалочной станции, где величаво покоилась вечно опустошенная кофемашина, в окружении падших и грязных стаканчиков, чьи бедные остовы валялись в окрестностях места преступления по делу о прокрастинации. Обычно, путь Людвига этим и завершался; он мог днями не вставать из-за стола, зная, что здесь и так присутствовало все, что ему могло понадобиться за работой. Однако сейчас доктор отодвигает таблетку для машины подальше от себя. Сегодня Людвиг не будет это пить. Он и так был весь на нервах, не за чем ему перед дорогой добивать оставшиеся. Однако дело в его руках даже не думало спориться. Людвиг вышел с ручкой и с черновиком в столовую, подыскивая среди обезличенных белых столиков тот самый стол. Это было просторное помещение под лампой, некогда забитое людьми и оживленное громкой музыкой, а ныне совсем опустевшее и как будто мертвое. Ничто здесь не могло мешать Людвигу думать, и потому Доктор так доверительно снимает очки, разваливаясь на неудобном стуле, что он некогда перетащил сюда из больничного пищблока. Перед уставшими глазами предстал отдаляющийся в расфокусе потолок, уходящий в туман близорукости. Бледная лампочка, пока что, только начинала разгораться над ним, и еще не могла осветить белое поле бумаги, переработанной, как минимум, трижды. Лежащая на ней ручка отбрасывала по столу грубую квадратную тень, как будто ровную, но все же вытягивающуюся от источника света. Ничтожная атмосфера давила его, сплющивая в песчинку неведомой силой внутренней турбулентности. Его разум разваривался в кудрявую кашу, извилины переплетались из нее заново; проще говоря, Людвиг чувствовал давление, неистово стучавшееся в висках. То, что рождалось в нем, тотчас там и умирало, тая на пересохшем языке, обламывалось на кончиках пальцев, так и не достигая шарика ручки, так и не приводя ее корпус в осмысленное движение. "Глупо, глупо!" Людвиг устало прикрыл воспалившиеся глаза. Мыслей не было.

* * *

      — Чейз, — Тихо позвал Разведчик, когда остался наедине с неким удручающим омерзительным чувством. Так, кажется, ощущалась совестливость; ее привкус, ее почерк, но юноша не помнил, что когда-то жил настолько плохо, что привык испытывать это. А сейчас-то за что? — ты обидел доктора. — Жалобно протянул он.       — Я? — Сомнительно вскинулся на Разведчика мистер детектив, нависая над ним сгустившимся теневым силуэтом. — Нет, Джереми, он же даже не знает, что я существую. Так что все наши поступки под твою ответственность, ты понимаешь это?       — Понимаю что?       — Свое положение. — Чейз лихо развернулся на удобных каблуках, и вновь предстал перед товарищем по телу. Казалось бы, незначительная мелочь! Но юноше вдруг привиделось, что сначала повернулся Чейз, а только потом к нему подлетели его волосы: красивая, пушистая шевелюра, такому барану будет очень к лицу! Джереми весело хохотнул, степенно подавляя косую усмешку, шедшую в разрез серьезности ситуации. Между тем, воображаемый следователь продолжал так, словно не заметил ничего из этого. — Не "Чейз виноват", а "я виноват за Чейза". У тебя не привилегия со мной появляется, а груз двойной ответственности, тебе ясно? Попробуешь мною откупиться, и мы оба здесь закончим, для настоящих людей я ведь даже не стою сейчас рядом с тобой в этой комнате.       — Пугающие вещи... — Не собрано подытожил Скаут. — Но все равно мне мало что понятно. Я видел то же самое, что и ты, я смотрел на него, когда он повернулся ко мне в профиль, но... мертвая вена?       — Именно. — Довольно прикусил губу Чейз, наслаждаясь своей гениальностью.       — Мне не понятно. — Настаивал Джереми, ощущая беспокойство. — Как одна вена может быть мертвой, если все остальные "живы"?       — Это метафора... — Устало закатил глаза Чейз, понимая, что Джереми не был достаточно умен, чтобы познать всю глубину его мысли, не говоря уже о сравнении выступа от вены и выступа от пластыря.       — Что значит "метафора?" — Нахмурился Джереми. — Ты говоришь загадками, ходишь кругами! Ты говорил, что мы с тобой в одной лодке, а сейчас ты эту лодку и топишь! Ты обещал мне! Врал!       — Джереми! — Театрально улыбнулся детектив. — И в мыслях не было.       — Тогда к чему все это?! — Вскрикнул юноша, не понимая, что начинает бесконтрольно нервничать. — Ах! Не уж то ты хочешь сказать, что... он умирает? Постепенно, по одной вене, но... Ох!!       — Тшш, Джереми! — Взволнованно вмешался Чейз в тревожные мысли товарища. — Нет, не так, я имел в виду переносное значение! Однако сейчас попытки оправдаться были более, чем напрасными. По лицу юноши можно было видеть отражение сюжетов в его голове, где одна душераздирающая картина степенно сменяла другую, еще более ужасную. Мертвая вена, две мертвые вены, три, пять, так его голова постепенно начинает гнить, пока еще живо тело, так его сердце послушно проскальзывает к кишкам, и выходит наружу сгустком гноя и гнили, пока легкие еще дышат, захлебываясь затхлым воздухом. Тело врача кладут в закрытый гроб, хоронят в одиночестве, небрежно бросив его в безымянную братскую могилу, как собаку. А выздоровевший Джереми даже не знает, где искать его крест. Мальчик видел себя, метающегося в стенаниях по кладбищу, вот он падает, запнувшись о надгробный камень, и пробивает себе голову об оградку. Ее кованый шип метко проходит юноше в глаз, и вот Джереми сам оказывается в положении бабочки в коллекции лепидоптерафилиста. И он знает, что умрет, когда полностью истечет кровью, однако самое страшное было то, что Джереми... был еще жив. Один его глаз видел сырую, смятую от холода землю, в то время как другой — холодный прут низкой изгороди, вошедший в юный мозг, словно в масло. Джереми слышит собственное дыхание, оно становится оглушающим, бедное сердце замедляет свой последний удар, истекает кровью через глазницу, просачиваясь в траву, поливая жаром чьи-то благородные мощи. Мир перед глазами теряет четкость, теряет четкость, теряет четкость... Фантазия юноши всегда работала против него.       — Джереми, Джереми! — Пытался докричаться следователь. Однако поздно, Разведчик уже провалился в чертоги. Теперь ему уже не помогут отчаянные шлепки бесплотных рук, раскрасившие щеки румянцем отвращения.       — Ох, Джереми... — Обескураженно выдохнул детектив. — Как же ты так... Болезненный шлепок по правому предплечью. Не помогло. Еще один. Бестолку. Вскоре на голове Разведчика повисла еще и обидная оплеуха, Чейз не жалел его, все бил и бил сознание хозяина, но не слышал даже мыслей юноши, если и бьющихся в нем, то совсем-совсем глубоко. В одиночку уже не выудить.       — Сейчас, сейчас я приведу помощь, ты только держись! — Взволнованно крикнул мистер детектив, стремительно подлетая к двери. Полы его одежды взметнулись следом за ним, шляпа на его голове едва не слетела с патлатых кудрей взмыленных волос. Подмышкой Чейз придерживал длинную, остроконечную трость, неестественно выступающую из силуэта и напоминавшую саблю, однако подробности наличия всего этого для пострадавшего навсегда останутся невидимыми. Уходя, Чейз последний раз взволнованно обернулся на хозяина, замершего в кровати. От вида бедного мальчика даже такому беспринципному куску метафоры, как Чейзу, сделалось невыносимо больно, однако мистер детектив лишь крепче сжал в руке решительность. И вышел вон, не подозревая, что ослепший взгляд стеклянных глаз Разведчика уже не видел его. Чейз уверенно шел по коридору, аромат раскаяния спешно летел за ним, пряча невидимого детектива то в тени кофейного столика, стоявшего в коридоре на боку, ножками к стенке, то на дне глубокой китайской вазы, куда вовек не проникнуть полуденному свету. Ковер под его ногами раскисал, но не мялся, его присутствие выдавало только скользкое чувство настороженности, зажатое в спинном мозге. Не то тревога, не то повинность, оно одурманивало рассудок, изъедало душу, грызло в сердце глубокую нору - пусть ее затопит кровь! - и билось в венах вместе с его испуганным пульсом, плавая рядом с разумом, фантомной рукой поглаживая пряди волос, но исчезая также пугливо, при первых признаках жертвенной смелости. Обернись, и не заметишь его, пожми плечами — и вскоре забудешь его невыносимое присутствие, а забывать не стоит. Невидимые колечки ароматного табачного дыма срывались с его губ и улетали под свод потолка, растворяясь в сумраке по углам, нервное дыхание вылетало изо рта совсем бесшумно, однако брось в его сторону косой взгляд всего лишь на секунду, и ты увидишь, что сейчас Чейз вовсе не был пустым. Он имел цвет, он имел форму, он имел голос неповиновения и свободы, он шел вперед решительно и более никого не искал. Он знал, где прятался Людвиг.

* * *

Взмах пера. Отрывистый скрежет перечеркивания. Взмах пера. Очень тяжелый вздох. Людвиг безвольно вытекает с кресла на пол, однако в последний момент находит в себе силы удержаться на сидении. Не то. На черновике было не то. На столе было не то. Придется тереть его меламиновой губкой, отмачивать в уксусе или в растворителе для масла, но все равно не то. И на соседнем столике тоже было не то, не то исписывало кафель на полу, переходя из клеточки в клеточку, однако затиралось мыском ботинка, так и маня недосказанностью размазанных останков слов. Людвиг чувствовал, что смертельно устал, метаясь в попытках угодить "Манн Ко", долгих и бесплодных. Как бы покрасивее подобрать словцо, как бы поострее сюжет придумать? Как бы описать свою проблему, не прибегая к неправде? Как не обесценить ее? И как сложить все эти мысли, разрывающиеся, разлетающиеся, разбредающиеся во все стороны? Они не хотят с ним сотрудничать, они сидят с Людвигом в одной лодке, но липнут к его рукам, свисают с весел, растворяются в воде и делают ее клейкой и мутной, кусая врача за мышцы, выступающие на руках от натуги, они ехидно смеются над ним, жадно облизывают его побелевшие пальцы: "Отпускай, Людвиг, отпускай весло! Давай же вместе тут потонем!" Однако доктор только решительнее сжимает зубы, он не поддастся более на их наглые провокации. "Дорогой сэр, или мадам! Сообщаю Вам с прискорбием..!" "Я хотел бы сообщить..! Вам... с прискорбием..." "Дело в том, что," "Искренне Ваш..." "С наилучшими пожеланиями..!" Не то, не то, не то! Черная ручка звонко отлетает в другой конец комнаты, тяжелая голова падает на ладони. Бежевый след остается на них. Густые темные волосы прядями петляют между пальцев, пока выкатившиеся под веками глаза утопают в черепе, утыкаясь округлой формой в оцепеневшие костяшки. Казалось, что только веки сдерживают глаза в орбитах; приоткрой их хотя бы на мгновение, и яблоки выкатятся, прыгая по полу весело и мокро, а Людвигу ищи. Частое дыхание гонит вперед покорный пульс, кровь закипает под ногтями, какими же противными сейчас казались эти мерзкие, бесполезные пальцы! Сидя наедине с хищно осклабившимися деструктивными мыслями, отчаявшийся Доктор находит утешение в том, что продолжает слепо пялиться в беспросветную темень разума, однако даже там он не может заметить ничего стоящего.       — Идиот. — Нервно выругался он, не стесняясь разговаривать с собой. Людвиг аргументировал это тем, что он лишь выкладывает перед собою мысли, а не прилюдно устраивает дебаты с голосом совести. Однако вопреки приложенным усилиям, сейчас доктор сам себе напоминал сумасшедшего. — Даже письмо написать не можешь, какой из тебя доктор?       — Я волнуюсь. Просто волнуюсь, хочу сделать все идеально. — Ответил Людвиг врачу, придерживая руками гудящую голову. Казалось, мыслей в ней было настолько много, что одна шея точно не справилась бы с этой задачей.       — Да? — . . . — Но на неудачах ты просто зациклился. Хочешь быть нормальным доктором, и так мучаешь мальчика! Думаешь, того обезболивающего было достаточно? Того, которое ты ввел ему еще на операционном столе? Думаешь, оно еще не прекратило действие? Думаешь, пока ты тут сидишь и ноешь, ему там... не больно? Или эти проблемы тоже решатся сами собой? — . . . — Конечно, проще всего сбежать туда, куда привык сбегать ты. Прячься, Людвиг, но мы оба знаем, у тебя не получится убежать от лисичкиных глаз. И тут Людвиг словно остолбенел, мелко задрожав в оцепенении ненависти, едва стоило ему услышал этот голос. Нет. Нет! Невозможно, врач отказывается в такое верить! Однако оправдываться перед совестью было уже до абсурдного поздно. Каждый вздох на интонации, каждое предыхание перед его именем, каждое слово, он слышал каждое слово! Не помня себя от ужаса, доктор крепче сжал в руках лоб, ощущая проступившую сеточку перепутанных вен под кожей. Они пульсировали наперебой, сводя Людвига с ума, каждый палец ощущал свой собственный удар, а может, Людвиг уже лишился рассудка? Ноздри доктора широко раздулись, пытаясь доставить в тело кислород. На мертвенно бледных щеках проступила горячая испарина, доктора бросило в холодный пот леденящего страха. Вдох - выдох. Людвиг осторожно касается пальцами висков, чувствуя, как его ногти утопают в чем-то мягком и инородном. Вдох-... Вдох-... Вдох-..! Не выдохнуть! Людвиг бешено бьет себя по щеке. Не выдохнуть! Разлившаяся паника спешно разносится с кровью, отравляя мозг параноидальной тревогой. Паника атакует, а он перед нею совсем беззащитен, его рука опускается, не держа меча острословия. Перед такой опасностью, его тело не послужит ему более крепким щитом. Тот... голос в голове... Он больше не принадлежал ему. Тот голос в голове Не его.