Тридцать забинтованных дней

      — Что? Кто здесь? — Испуганно вскрикнул Людвиг, отрывая помятое лицо от нагревшихся ладоней. Однако его риторический вопрос остался оформлен по всем правилам.       — Конечно, зациклиться на страданиях проще всего, так просто утопнуть в своем горе! — . . ! — Так просто начать себя жалеть, забивать, угнетать, прикрываясь собственной немощью. Конечно, куда тебе до приоритетов, ты пытаешься быть вежливым с ним, но сам носишь в кармане пистолет, ты пытаешься говорить правду, но держишь за спиной скрещенные пальцы. Ты пытаешься доказать себе, что ты хороший врач, очень хороший, но отвернись от тебя хоть на секунду, и ты разбиваешься. А разбиваться не стоит. Джереми ждет тебя. Джереми нужна твоя помощь, мерзкий, инфантильный ты кусок...       — Хватит! — Закричал Людвиг, цепляясь руками за край стола. Его голова настолько резко закружилась в моменте, что он почувствовал, что сейчас вот-вот потеряет равновесие, однако больничный столик спас его от неприятного падения. Людвиг выкарабкался назад, сжимая побелевшие пальцы. — Кто ты такой? Чего тебе от меня надо?       — Я тот, кого зовет он "Чейзом." И ты прекрасно знаешь, зачем я здесь. Чтобы не дать тебе насладиться собственным горем.       — Я имею право на минутную слабость!       — Ты ею упиваешься!       — НЕТ!!! — Людвиг хотел было порывисто выскочить из-за стола, но все его тело словно парализовало в оцепенении. Оно обмякло, обвисло как у мертвеца, да и сам доктор чувствовал себя покойником. Там, позади него, позади его бешеного дыхания зверя загнанного в угол, скрывалось что-то еще. Заплывало за границу обзора, но скорее не пряталось, а играло с ним, давая рассмотреть свой облик. Оно словно ставило ногу на пути закрывавшейся двери, но ускользало, стоило приоткрыть ее хоть на щель. Бессмыслица, безумие! Почему это тоже есть в его голове, но, что еще интереснее, почему это заразно?       — Нет..! — Всхлипнул доктор, не отдавая отчета своей спесивой мужественности. Она померкла, пала ниц перед тем, кто был влиятельнее Людвига, сильнее и наблюдательнее его. Потому в голосе побежденного пробивались слезы жалости, загрызшие агрессию за самое горло. — Нет, я не такой..!       — Да. Ты именно такой, каким себя отрицаешь. — Спокойно ответил голос, звучащий уже где-то не здесь. Уже не в голове, но еще не в ухе, уже не в тени, но еще не в комнате. Доктор опешил, глотая воздух ртом, он точно знал: что-то происходит.       — Ты не знаешь меня, не можешь судить..! — Сипло прохрипел врач, ощущая как в сорванное горло болезненно ткнулся комок. Спешка мешала отдышаться, обострившаяся паника раздраженно раскидывала беспорядочные мысли, не давая возвращать их на свои места. Что и говорить, сейчас Людвиг шел ва-банк, в гневе распахивая сердце перед незнакомцем, только вот играл он против себя.       — Как раз-таки, только я и могу тебя судить. Ты не можешь посмотреть на себя со стороны, Людвиг. Ты не видишь, каким ты чудовищем на самом деле стал. — Спокойно обвинил его голос тем тоном, будто он осуждал Людвига во всех мирских злодеяниях, приписывая их одному конкретному лицу. Его конкретному, выбеленному пудрой, лицу.       — И что я должен сделать, чтобы не слышать больше твоих мерзких слов? Убить себя?! — Обезумев от бессилия, Врач схватился за голову, в беспамятном исступлении путая пальцами черные пряди. Это все звучало слишком гнусно для насущной правды. Это все точно не являлось ею.       — Излишне. И к тому же, очень хлопотно для твоего пациента. Только представь, как он убирает твое тело с этой гипсовой ногой. А он будет, я не позволю ему остаться тут наедине с твоим гниющим трупом. А позвать на помощь некого, вы тут только вдвоем с ним остались. Едва различимый, однако точно слышимый, рассудительный хлопок в ладоши. Медленный. Еще один. Еще медленнее. Еще один. Чейз издевался над Людвигом, беря его терпение измором, жаль, что последний был слишком зол, чтобы осознать хоть что-нибудь из происходящего.       — "Убить себя", как безнравственно. Он такой по твоей вине, добей ты его, и, с большой вероятностью, ничего бы не случилось. А теперь он мучается из-за тебя; ты же хочешь уйти самым легким способом, еще и забрав все лавры по возвращении с того света, как только респауны снова включат. Да черта с два я тебе это позволю.       — О как. — Возмущенно складывает руки Людвиг, уронив на грудь голову, словно маленький мальчик, спящий в огромном кресле. Только сейчас его креслом был стул, а маленький Людвиг, в каком-то смысле, немного вырос в глазах окружающих. По крайней мере, в смысле ожесточенной влиятельности, читавшейся с первого взгляда в его характерном профиле. Какие ужасные подробности, обесценивающие его доброту. Но от правды, в любом случае, было бы глупо убегать. Однако откровенничать с ним Доктор тоже не собирался. В таких делах вполне был возможен блеф, просто этот "Чейз" ведет свою игру слишком мастерски. Но Людвиг не поддастся; не на того напал.       — Так что я должен сделать? — Переспрашивает Людвиг, победоносным взглядом окидывая комнату. В безудержном порыве азарта, опьянившем шестое чувство Людвига, ему вдруг показалось, что он уже победил оппонента. Как заносчиво. Как... самонадеянно! Но как подходит под его почерк...       — Ты должен просто измениться. — Иронично посоветовал тот, предрекая реакцию собеседника еще до вопроса.       — "Просто измениться"? Ты себя то хоть слышишь? С какой стати мне надо меняться ради тебя?! — В момент утратив амплуа хладнокровного врача заорал Людвиг, не понимая куда, а главное, кому адресовать свой испепеляющий гнев. Здесь же никого не было, он же просто сумасшедший, ничем не лучше этого... полоумного разведчика. О да, теперь у Людвига были все основания истово ненавидеть его.       — О, ты будешь меняться не ради меня. Ты будешь меняться ради Джереми. И поверь мне, как его адвокату и его самому надежному защитнику, это меньшее, что ты можешь для него сделать. — Ласково попрекнул разбушевавшегося доктора Чейз. Теперь в воздухе раздалось двойное постукивание тростью, так Чейз выражал недовольство, и Людвиг почему-то об этом знал.       — А ну, изменись! — Требовательно прикрикнул он, начиная чувствовать веселье.       — Нет! В смысле, не сейчас! Ты думаешь, это так просто? — Рассердился врач, не понимая, шутит ли он, или на самом деле к чему-то ведет.       — Что "просто"? Быть немного повнимательнее? О да, это действительно просто. — Насмешливо пнули его в собственную провинность жестким каблуком деловой обуви.       — Хватит меня изводить, я и так стараюсь!       — Нет, ты только оправдываешь себя стараниями, в действительности же, ты ничего для него не делаешь.       — А как же..! — Задыхаясь от гнева, раздраженно перечислял врач бравады своих заслуг — Завтрак, гипс, свобода выбора?!       — Это твои обязанности! Или ты хотел его голодом заморить, подчинив своей диктатуре? Очнись! — Удар по щеке. Ощутимый. Черт, очень ощутимый! Людвиг обернулся: в комнате никого не было, но что... но как..? А голос, тем временем, все продолжал, продолжал и продолжал, звеня ото всех сторон сразу — Как бы к тебе не относился я, ты все еще нужен Джереми.       — Чего ты от меня хочешь?! — Сквозь слезы бешенства жалостливо взмолился врач.       — Пойди и поговори с ним. — Рассудительно распорядился Чейз, требуя от доктора безоговорочного подчинения. — И ради всего святого, просто дай мальчику обезболивающего.       — Я уже говорил с ним на эту тему; будь ему больно, он бы мне сказал! — Все оправдывался Людвиг, не контролируя безумные нотки в голосе.       — Эту его оплошность я беру на себя. — Признало поражение то, что говорило с ним. Да, признало поражение, подняло белый флаг в воздух лишь затем, чтобы проткнуть Доктора его древком. Добить его с новой силой, куда более опасной и сокрушительной, с наслаждением разделяя такую легкую победу. На две части.       — Ну что ты за врач такой, чтобы самому не догадаться о простецких вещах?       — Догадаться? Это в мои полномочия не входит. Как ты понять не можешь: отмалчиваясь, пациенты сами себя и сводят в могилу! Я врач, но не детектив! — Кричит Людвиг, надрывая челюсть до боли в хрящах. Его щеки краснели, что делалось заметным даже сквозь маскировку, Людвиг так опрометчиво растрачивал силы на ветер, однако, не сожалел ни об одном сказанном слове.       — В таком случае, тебе очень повезло. — Мягко улыбнулся воздух. Стоп. Что? Мягко улыбнулся... Людвиг точно сошел с ума. Уткнув лицо обратно в руки, чтобы просто не видеть этого, Людвиг бешено хлопал глазами, царапая ресницами мягкую сторону ладоней, однако что-то подсказывало ему, что эта... вещь не нападает просто потому, что не хочет нападать. Дай ей волю, и она здесь все разворотит, непременно, конечно же! Но только вот... его(!) руками, подрывая авторитет Людвига перед "Манн Ко" раз и навсегда.       — Что ты имеешь в виду? — Стонет Людвиг, роняя бесконтрольные слезы ужаса. Соленые и горькие, они сочились по ладоням, разъедая кожу, словно крепкая кислота.       — Ничего предосудительного. — Поспешно извинилась вещь, если это вообще можно было назвать извинением. — Тут и не надо быть детективом. Я бы сказал, что тебе бы пригодилась всего лишь горстка мозгов, но судя по твоим личным дневникам... Растянул Чейз, наслаждаясь зрелищем. Людвиг настолько закипел от злости, что вены на его лбу (даже та мертвая) вздулись, и пульсировали быстрее сердца, а ртом он только исступленно глотал холодный воздух, как рыба, вытащенная на берег, безмолвная, с остекленевшими глазами... Совсем скоро у него остановится сердце, наверняка, если он продолжит негодования в том же духе, но пока что Чейз чувствовал такое одухотворение!       — Какого. Черта. Ты, Вздыхая через каждое слово, ругается Людвиг, пытаясь не упасть в обморок от переизбытка таких мерзких чувств. Однако подспудно он понимал, что вскоре именно этим все и закончится. Уж слишком долго он пробыл в своем теле, чтобы относиться к нему с такой непростительной невнимательностью. Странно, но близость к поражению сейчас ни коем его не пугала. Лишь бы успеть сказать, все сказать, перед тем, перед тем как... Врач снова хватается за голову, сильнейший звон раздается в ней. Казалось, где-то били в колокол, и гудящий звук его летел басовым железным тоном сотрясая сталь, находя оконечность как раз между болезными ушами Людвига.       — Бога ради, уж не думал ли ты, что этот замочек на твоем сундуке надежная защита от таких как я?       — Но там же был пароль... — Из последних сил возражает поверженный врач, зараженный безумной шизофренией.       — Разве это пароль? — Насмешливо вскидывается Чейз, прекрасно зная, что Людвиг видел его разумом. — Минутное дело. Однако, стоит отдать должное, ты умнее, чем я о тебе предполагал. А если так, то выбор тут совсем не велик. Раз ты не глуп, значит, ты просто жесток.       — Немного ранее, ты утверждал, что я "просто невнимателен"       — Это тоже, но тот твой поступок с Джереми тебя же и дискредитирует. Мальчик просто хотел немного внимания, а ты... "Больши ни сунусь к ниму без аружия" Насмешливо квохтает детектив, передразнивая взбесившегося собеседника. Ему было просто забавно подлить в огонь побольше масла. Нет тела — нет дела, и ожогов на нем тоже нет, и сломанных костей, которые, будь Чейз жив, Людвиг бы превратил в фарш, но ведь врач уже не сделает этого. Вот почему Чейз ощущает полнейшую безнаказанность, распаляя ярким заревом стены. Его не существует. Он не может пострадать. А вот Людвиг погорит, погорит на собственной безответственности.       — Как смеешь?! Заткнись! — Не контролируя пену изо рта, Доктор из последнего разума пытается зажать свой рот руками, однако тщетно, безумные нотки вырываются за пределы внутренней сумятицы.       — Не трать силы, на Джереми оставь. Он один тут наша радость. — Заносчиво распоряжается детектив, обходя Людвига по кругу. — Очки я у тебя уже украл, сейчас, я развяжу твой галстук.       — И что с того? — Хлопает мокрыми глазами доктор. Неужто все закончилось, и вымышленное существо теряет силы? — Что за бред ты несешь, как это связано со мной и с мальчиком?       — Очень просто. Очки, галстук, потом и твой халат, твои сапоги - безвкусные, конечно, но сойдет - твои садистские перчатки, твою привычку зачесывать вихор, и наконец, Людвиг, Веки Чейза прищурилась, когда он не только назвал Людвига по имени, но еще и акцентировал на нем внимание. Так, будто только для этого и был затеян весь разговор.       — твое лицо. Я стану "Людвигом", ты же канешь навсегда в далекую-далекую вечность. И только я смогу подарить тебе билет оттуда, но, будь ты на моем месте, ты бы сделал это? Вот я и не стану. Просто запью тебя таблетками от шизы.       — Да не можешь ты так поступить, ты просто голос в моей голове. Это я сейчас выпью таблеток, и ты пройдешь, как болезнь пройдешь! — Возмущается врач, понимая, что вещь перешла все границы дозволенного.       — А ты уверен в том, что вообще болен? Или, быть может, в том, что желаешь выздороветь? Нет, будь ты таким, ты бы сейчас горы сворачивал, а не сидел бы здесь, и не упивался бы руганью с самим собой. — Ткнул доктора в его оплошность детектив. — Я же знаю, у тебя нет таких таблеток, как и права на их безотчетное использование. "Ты же доктор", но это не привилегия, а только еще одна ответственность; ответственность, которой ты так пренебрегаешь!       — Я понятия не имею, откуда ты знаешь все это, — Оторопев от нервного потрясения, раскаялся Людвиг, подавляя глубинный комплекс бога, живущий в его теле бок о бок с мыслями о саморазрушении. — но если все то, что ты сказал обо мне, действительно выглядит со стороны подобным образом, то... Почему ты не даешь мне умереть? Я отдам тебе это тело. Ты позаботишься о Джереми! С этими словами, Людвиг порывисто встает из-за стола, не боясь увидеть лицо в затененной стороне комнаты. Однако его опасения оказались напрасными. Не помня себя от пароксизма безумия, врач направился было к кабинету, механическим движением сжимая в руке невидимую, но холодную рукоять револьвера, предвкушая, как сейчас выхватит из оружейного ящика железное тулово и с наслаждением разрядит себе в висок целую обойму. До тех пор, пока его руки не перестанут сокращаться в предсмертном импульсе, щелкая в холостую спусковым крючком. Однако преисполненный маниакальным приступом помешательства, Доктор внезапно падает ничком, влажно целуясь с грязной плиткой.       — А ну стоять! Громко приказывает Чейз. Сверху на Людвига приземляется чья-то нога, - он точно чувствует это! - сильная, но довольно маленькая для взрослого мужчины, размер сороковой, не больше. Грубо массируя его затылок мыском, она не позволяет Доктору повернуть голову.       — Мы же это уже с тобой обсуждали, неженка. Только попробуй, и я переверну вверх дном всю "Манн Ко", возвращу тебя к жизни лишь затем, чтобы убить еще раз, лично, это понятно?       — М-гм... — Доносится с пола сквозь разбитые губы.       — Чудно. Ты бы выпил воды, а то бледный. О, и такой жаркий! Не против, если я пожарю завтрак прямо на твоей тупой башке? — Не останавливая подначиваний, изводится издевательствами Чейз, однако его нога вскоре убирается с гудящего затылка доктора. Для того, чтобы реагировать на провокации у Людвига уже совсем не оставалось сил. Вдыхая воздух сломанным носом, Людвиг еле-еле отскребает себя от пола, оттягивая разбитое лицо на липких кровавых ниточках, что в момент остыли, сделавшись холодными, и теперь ощущать их на себе было неприятно.       — Да пошел ты... Стонет мужчина, пытаясь удержать в ладонях голову. Сейчас там разыгралось настоящее побоище. Еще немного, и он чувствовал, что силы покинут его; да что там, он на это почти молился, лишь бы выпасть в забытье, усладить тяжелый рассудок забвением, не слышать этого, не слышать этого. Однако кто-то, или что-то цепко держало его отягчавшуюся душу в умелых руках. И, если бы у ежовых рукавиц был бы плотской облик, врач бы без колебаний ответил бы, чьим длинным пальцам он мог бы принадлежать       — Не в этот раз, Людвиг, у тебя не получится сбежать от меня. — Ласково прозвучало в сознании.       — Я полностью тебя контролирую, веду твой разум под уздцы, как строптивую лошадку. Хочешь узнать, как разнуздаться? Людвиг молча, послушно кивает, точно он действительно был лошадью, которая более ничего не умела. Конечно, будь он на самом деле лошадью, он лягнул бы мерзавца так, что от места, где он стоял, не осталось бы и камня на камне, но что-то подсказывало мужчине, что даже если он и вытянет вверх ногу, это мало чем поможет ситуации.       — Вот и умничка, — прочитав мысли подопытного, говорил Чейз, вертя в руках теневую шляпу.       — Тебе бы лучше не рыпаться на меня, Людвиг. Я ведь не существую, ты не можешь меня убить. А если бы мог, ты сделал бы это?       — Уж не сомневайся.       — Как грубо. Но ты упускаешь еще кое-что. Чейз снова стукнул об пол тростью, на сей раз, одиночно, и в нескольких сантиметрах от его растрепанного виска.       — Неужели? И что же? — Осознанно нарывается на грубость доктор.       — Своей выходкой ты подведешь под петлю Джереми.       — С какой это стати?       — А с такой, что Джереми любит меня, и в одиночку не справится. Он не будет без меня жить, ты должен понимать это.       — У него останусь я. — Возражает мужчина. — Я помогу ему придумать новую тульпу, уж не бойся, и не мни себя единственным. Скорее всего, ты тоже стоишь на чьих-то костях.       — Дороти. — Пробуя на язык знакомое имя, доверчиво открывается Чейз.       — Мою предшественницу звали Дороти. Она была кухаркой, рисующей мультики. Но постепенно к ней подмешалось слишком много новых личностей, и она, фактически, убила саму себя. Разорвалась. В буквальном смысле слова, разорвалась на нескольких людей, однако они были слишком слабыми, чтобы выжить. Так сказать, оказались нежизнеспособными. . . . ,       — У Дороти не было детей, но эти трое вполне бы на эту роль подходили, если бы мы с Джереми однажды не упустили бы их..! . . . . !       — Бедный мальчик, он был убит горем так долго... Надо же, мы с ним были в одном шаге от того, чтобы называть себя родителями. Чейз походил еще немного, раскладывая сантименты воспоминаний по комнате.       — Я не есть то, чем была Дороти, я лишь опираюсь на ее могильный камень, вернее, на три из них одновременно. Стою мостиком на маленьком кладбище у Джереми в голове; у меня нет костей, я так целый день стоять могу, если Джереми не попросит меня об обратном.       — Подумаешь, у меня нет ни единой причины верить твоей наглой роже. — Огрызается врач, стирая с разбитого лица сомнения вместе с горячей испариной. — У него в любом случае останусь я. — Настойчиво повторяет он об объявленном решении.       — Да уж, ты останешься. Сбежишь при первом же капризе, как сейчас. А еще, ты не будешь нужен ему более. Ведь ты станешь тем, кто убил меня, его- Чейз осекся. Теневой язык щелкнул, но не издал и звука.       — Что, язык проглотил? Не можешь соврать теперь? Конечно, ты не можешь быть его другом, тульповодство не в счет, а тебя же просто не существует! — Находчиво вскрикнул Доктор, чувствуя, как невыносимое присутствие Чейза, падавшее на него с потолка густой чернильной тенью, враз значительно ослабло.       — Это не так. — Робко отпирается он, — Просто когда он это сделал, ну, когда он назвал меня своим другом, я сам его отверг. — и еле слышно изрекает саморазоблачающее дополнение — Дурак.       — Но все же, другом ты ему не являешься! — Злорадствующе торжествует Людвиг, распаляясь диким хохотом.       — Скажешь тоже! — В свою очередь огрызается Чейз. — И что с того, вечно тебе ярлыками все обвешивать! Может, я и не являюсь ему "другом", но я есть большее, чем друг. Я забочусь о нем, всегда знаю, как его дела, всегда помогаю мальчику с рисованием, подавая на серебряном блюдечке самые искушенные идеи. . . . ,       — Когда ему страшно, я включаю ночник, когда ему грустно, я зажигаю для него на небе звезды. Когда ему тяжело, мы танцуем с гипсовой ногой, потому что я могу удержать его гипсовую ногу. Если он боится темноты, я встаю на его защиту; машу своей тростью, пока кошмары не уйдут. . . . ~       — Я стригу его мысленных овец, придаю аппетита каше, когда рассказываю Джереми про Италию, и вот, это уже не остывающая рисовая баланда мешается под чайной ложкой, а нежнейшее ризотто, так и тающее во рту. Я знаю, куда Джереми хочет поехать, кого поцеловать, что выпить и о чем соврать. И всего этого я добился даже не имея тела. У меня есть всего лишь ничтожная доля тех возможностей, которые есть у тебя, но пока ты ими пренебрегаешь, я их использую, вот почему мы каждую ночь любуемся вальсом цветов, наблюдая, как звезды-кавалеры танцуют с полнолицей Луной, сидя вместе на кровати под одним одеялом. Обескураженный Людвиг не знал, что ответить на такие искренние слова. Сейчас он слышал то, о чем Чейзу врать было бы бессмысленно, такое не подделывают, тем более, в настоящем времени. Более странным было другое: почему в сердце Людвига вдруг что-то болезненно защемило? Аритмия? Может, и аритмия, если Людвиг выживет после такого, то обязательно сделает сам себе кардиограммку. Между тем, Чейз продолжал так, будто его действительно кто-то слушал:       — Джереми очень вкусно готовит, - советую тебе как-нибудь пригласить его на кухню, научиться паре фокусов - но кофе варит скверно: слишком уж слабый, да еще и с сахаром. Я не могу такое пить. . . . -       — Но я могу такое проглатывать залпом, чтобы сказать, что все было отлично, но в следующий раз, было бы неплохо сделать кофе чуть-чуть покрепче, ведь последнее, чего я хочу — травмировать бедного мальчика. Пока ты сетуешь на судьбу, ты бы мог сделать то же самое.       — Я не могу для него стараться. Не после всего, что он сделал со мной. — Оправдывая свое несносное поведение протянул Людвиг, ощущая, что тональная основа с пластыря на его лбу сбилась от скользящего удара. Однако сейчас это было врачу только на руку, ибо служило когнитивным доказательством.       — Мы оба знаем, что это не так. — Холодно ответил Чейз.       — Я же видел, что ты с ним сделал. Он не просто так ударил тебя, и ты это помнишь. Ну же, Людвиг! Он сделал это потому, что-       — Хватит, хватит, хватит! — Взмолился врач не замечая скользящего в голосе фальцета. — Заткнись, заткнись, ради бога, умоляю, только заткнись, не напоминай мне о том дне!!! Людвиг взревел, глотая воздух опухшим от крика горлом. Конечно то, что мнило себя Чейзом, покорно замолчало, но Людвиг знал, что это продолжится, как только пауза в его мыслях воцарится вновь. Хотя нет. Не продолжится. Людвиг тихо засмеялся, срывая очки с побелевшего лица. Не продолжится! Ведь доктор чувствует, как бились его стриженные виски, как толстые вены под его кожей натягивались до предела и лопались, истекая густой и вязкой красной жидкостью. Затылок неумолимо немел, замыкающееся сознание оснащало спутанностью пальцы, язык заваливался внутрь, перед глазами мгновенно потемнело. Кажется, Чейз все пытался до него докричаться, однако было уже слишком поздно. Тремор в руках перетряхивал тело, все мышцы сводила сильнейшая судорога, ему было настолько больно, что казалось, каждая косточка в его теле была сломана по меньшей мере три раза, каждый хрящ был порван, каждое сухожилие вывернуто. Глаза Доктора беспомощно закатились, разглядывая мозг. Мгновение, и в голове что-то лопнуло. Бездыханное тело тяжело повалилось на пол, глаза застыли в одном положении. Сломанные ресницы прилипли на слизистую, но веки Людвига уже не сокращались, в попытках избавиться от инородного тела. Волоски плавали по порожкам лопнувших сосудов, однако то, что осталось, высыхало со стремительной скоростью. Мокрые от пота волосы торчали иглами, падая на лицо, из приоткрытого рта медленно сочилась маленькая темная струйка, зиявшая на больничной белизне накрахмаленного халата безобразным, темным бельмом. Пораженный смертельным ударом инсульта, Людвиг замер недвижным остовом под одним из больничных столиков, свернувшись в клубочек вокруг ножки, чтобы не так страшно было видеть смерть, от которой доктор интуитивно попытался в последний момент спрятаться, но к сожалению, ничего не вышло. Какой бы серой мышкой Людвиг бы ни был, он не смог бы бегать от нее вечно, ведь она найдет, всегда его найдет. На такой печальной ноте и закончилась история одного смелого Доктора, переплетенные воедино нити его судьбы оборвались на пике недосказанности, и обвисли, не выказывая жизни, пока невидимый оркестр, живущий в коробочке радио, играл беспечный, вечерний блюз.