Тридцать забинтованных дней

Его серые глаза распахнулись, голова упала с ладоней и болезненно приземлилась в стол. Людвиг медленно хлопал слипающимися веками, мышцы в которых как будто заржавели, потяжелев под спудом раздумий и еще не до конца слетевших вон грез. Потирая ушибленный лоб, доктор не сразу понял, где вообще он находится, когда отнял от облупленной белой поверхности онемевшее тело и теперь смотрел на мир сквозь щемотность полуденной дремоты, тем несмышленым взглядом, которым голодный птенец окидывает небо. Открыв желтый рот для криков и яства, голубенок еще даже не подозревает, что однажды тоже встанет на крыло и будет гордо реять там, в вышине, скользя по раздольным голубым склонам, олицетворяя собою символ свободы и гордости. Быть может, о том еще не ведает и Людвиг, когда сморит на себя как на существо ничтожное, ослабшее под спудом невзгод. Куда уж ему до туда, куда уж ему до небес? Однако у природы на птенцов свои планы; подобно ему, доктор не сможет прятаться за хрупкой скорлупкой вечно. Пора, дружище, пора давить своим авторитетом наш новый жестокий мир, защищать белоснежными крыльями слабых, заклевывать розовым клювом неугодных до смерти. Поднимайся, Людвиг. Пора. Доктор тряхнул головой. И как это только вообще могло прийти ему в голову? А уж тем более, сейчас? Должно быть, врач просто задремал на краю стола. Приснится же такое... В комнате вокруг было тихо, только солнышко проскальзывало длинной полупрозрачной дорожкой в оранжевых тонах по коридору, простираясь до крайнего белого столика яркой отметиной, уводящей в жизнь, в толщу света из обывательского сумрака. Под его руками размазались карандашные росчерки, испарина не потревожила маскирующий слой телесного цвета, "мертвая вена" была в порядке, доктор даже сейчас мог это ощутить. К счастью - если такие сны и грубые пробуждения от оных вообще можно называть счастьем - он отшиб себе другой бок. Заломив за спину отяжелевшие руки, Людвиг потянул под локоть сначала одну, затем вторую, услаждаясь хрустом затекших суставов, и слегка массируя пальцами шею, наконец повернулся в анфас. Слепо озираясь по сторонам, он будто все искал кого-то, подмечая в остановке малейшие изменения. Будто комната вокруг действительно могла измениться во время краткосрочного отсутствия его сознания. Но все осталось прежним. Ладонь потянулась к рукописям, отбрасывающих от круглой тени стола небольшой прямоугольник, подняла их с края, скомкала, и с силой бросила в ведро. Попадание. Повезло. Опасная авантюра, особенно когда это место не пустовало под предлогом отпуска: пищблок всегда пользовался спросом, и помнится, в те времена было гораздо хуже, когда повеселевшие от чая в компании друзей наемники метили попасть туда огрызком, или еще какими объедками, менее приятными на ощупь. А Людвигу собирай. Так что, уж лучше порванные мысли будут наполнять плетеную корзину, порванные мысли, да обыденная полуденная тишь.       — Чейз? — Словно не веря в происходящее окликнул доктор пустую комнату. Однако на сей раз ответа не последовало. Реальность бытия потихоньку вытесняла из головы образину страшных снов про детективов. И хоть по мере пробуждения Людвиг счел происшедшее с ним бредом, он неожиданно вспомнил, что именно привидилось ему. Помимо избиений, отвратительного поведения, подначивавший и прочих изысков криминальной психологии, "Чейз" сказал врачу одну фразу, которую он все не мог забыть. "Проведай мальчика", как будто это действительно что-то значило. И тем не менее, доктор повиновался. То ли потому, что ему все равно было нечего делать, то ли потому, что время подошло, раскидывая мыслями и так, и эдак, врач сунул за ухо карандаш по учебной привычке, убрал руки в карманы медицинского халата и вышел в свет, следуя за солнцем к кабинету. Сейчас и он смотрелся по-другому. Настоящий сьют, не гауптвахта, только пустые стаканчики из-под кофе дискредитировали его, прекословя принципам здорового и независимого человека. Под бледной рукой блеснуло в свете солнца золото оружейного ларца, Людвиг скрипнул его крышкой, вызволяя из бархатных темно-зеленых оков небольшой старинный револьвер, скорее красивый, чем действительно бронебойный, но на кудрявую головушку будет достаточно. Не долго думая, мужчина сунул его в карман, но нерешительно помялся и вскоре подпоясался галунной портупеей, сим убивая двух зайцев сразу. Джереми всегда обнимал ребят за плечи — всего лишь несущественное профессиональное наблюдение, силой внимательности присущее доктору, приглядывающему за поведением коллег и в неформальной атмосфере. И тем не менее, в сложившейся ситуации это примечание может сыграть врачу на руку, обернувшись одним их тех козырей, который и перевесит ситуацию в его сторону. Джереми не сможет нащупать револьвер, а доктор будет уверен, что случайно не стукнет капризный Смит-Вессон о тумбочку или об облезший каркас дешевой койки. И вот, надежно защитив свою тяжелую душу и полностью укрепив свои и без того выигрышные позиции, доктор направился было к выходу, однако снова остановился уже в самых дверях, растерянно переминаясь с ноги на ногу. Развернулся. Вытащил из стола несколько ампул с сильными быстродействующими транквилизаторами, нашел на дне ящика чистые пустые шприцы в стерильных упаковках, и улыбаясь находке, гордо вознес ее на просвет. Набив сим добром докторский саквояж под самую завязку, врач прикрыл орудие укрощения стетоскопом, и напихав сверху гематогена, двинулся к болезному уже решительно, браво. Конечно, он не спросит, зачем доктору сумка. Не спросит, возможно, не потому, что не сможет говорить до момента включения респауна. Доктор не хотел в это верить, однако слишком уж... тихо было в общей палате, несмотря на тривиальное поведение ее обитателя: буйственное, неукротимое, подрывающее всех, кто его окружает, на мятеж. Странно, что сейчас Людвиг даже не побоялся неизвестности, прячущейся за занавесом двери. В любом случае, он не может изменить грядущее, даже если начнет волноваться, так какой смысл вообще потакать собственной тревоге? Только хуже сделает. Доктор шел вперед, и даже не думал, что на самом деле он это уже давно знал. И как же так получилось, что осмысление снизошло на него именно сегодня, втайне от самого хозяина? Никак, Чейз что-то покрутил в его разуме? Уж не рехнуться бы с ним тут, вне зависимости от того, было ли маленькое безумие Джереми Чейзом, или нет. Тройной стук в перегородку, оклик, нет ответа. Доктор несознательно хмурится, однако на правах врача своевольно отворяет тяжелую преграду, все еще подспудно надеясь не увидеть в комнате труп. Однако представшая его взору картина была куда более притягательной; Людвиг даже застыл на пороге, окидывая добрым прищуром такую безмятежность. Джереми сидел на кровати, свесив здоровую ногу, и отвернувшись к окну, что-то весело щебетал самому себе. Такой монолог не списать на шизофрению, просто раскладка мыслей по полочкам-, наверное. Врач просто хочет думать так, прекрасно зная, что то, что ему приснилось, было для поднадзорного союзным существом. Никак Людвиг сам перебирал мысли перед работой, втайне от собственного подсознания, а теперь еще и удивляется, почему пришедшее Чейзом зовут. Конечно, пускай мальчик его не заметил, доктору показалось крайне невежливо подслушивать за ним даже во врачебных целях, и пускай между тем как надзиратель вошел и тем как окликнул мальчика прошло не более минуты, он все же успел услышать то, что его рассудок слегка насторожило.       — У, синие гиацинты. — Протяжно пролепетал разведчик, засматриваясь в окно. — Может, Марк? Джон? Джордан? Джозеф? Беспечный ветер ласково трепал его кудри, небо отражалось в бездонных зеленых глазах, делая их серебристыми. Безвинный взгляд источал нежность, пока губы расплылись в тонкой полуулыбке безмятежности. Глядя на это эфемерное существо, никогда не скажешь, какую боль оно скрывало за сей усмешкой над собственной природой. Ничто не выдавало разведчика, разве что только нервный перебор пальцев по гипсовой ноге. Постояв еще немного, доктор сделал вид что только вошел: неслышно отпер дверь, и с силой ее затворил, побудив мальчишку обернуться.       — О, ты здесь! — Приветливо скандировал он, и что-то во взгляде мальчика подсказывало, что Джереми и правда рад был его видеть. — Где ты был? Я скучал немного...       — О... — Смутился доктор, натягивая на выбеленное лицо улыбку. — Я все думал над письмом, но так ничего и не написал, все просидел в бесплодных поисках. А у тебя как дела?       — Все хорошо, спасибо, — Отчеканил выученную фразу тот.       — Ничего не болит?       — А... Ну, если честно, — Отвел заискивающий взор мальчик. — нога, совсем немножечко. Забавно, Людвиг! Болит нога, а как-будто что-то в голове.       — Это нормально, — Рассуждал врач, неторопливо подходя к койке пациента и на ходу распахивая любимый ридикюль. — иногда, когда болит что-то, сложно определить место наверняка. Кажется, что болит все тело. Сейчас введем тебе кое-что и тебе сразу станет легче. Буднично проговорил он, не задумываясь над ценностью сказанного. Врач уже копался в сумке, в попытках найти перчатки, и шприцы, и нужные ампулы, как вдруг голос с кровати умоляюще пролепетал, побуждая к немедленной остановке действия:       — Нет! И лишь по исполнению добавил, чуть поежившись:       — Людвиг, это не так сильно, я смогу немного потерпеть. Все хорошо, правда, мне не нужна помощь.       — Ну, — Понимая, в чем дело, несдержанно улыбнулся врач, настойчивее подбросив саквояж в руках. — раз болит "совсем немножечко", думаю, можно и таблетками обойтись, что думаешь?       — Я согласен! — Повеселев, подпрыгнул на кровати разведчик. И судя по его сноровке и знанию куда надо надавить, чтобы больше покататься по поролоновым волнам, он уже давно так себя развлекал. Людвиг только криво усмехнулся, спрятав лицо в тени разворота головы, когда залез в походную аптечку. Боится? Серьезно? Это он-то боится, пулесборник, наш живой щит? Но раз так, значит на то оставались какие-то личные причины, мешающие жить. Конечно, доктору хватило бы сил, чтобы привязать его чем-нибудь и исколоть до привития трипанофобии, чего он делать совершенно не желал. Зачем, действительно? В этом отсутствовала даже доля здравого смысла. Вот там, где выбора им уже не предоставится, Людвиг будет говорить с опекаемым совершенно на других тонах, а быть может, не говорить, а сразу действовать, если ситуация не потерпит промедления и воспитательных бесед. Но сейчас все было совершенно по-иному.       — Хорошо, хорошо, — мурлычет под руку врач, вызволяя из под груза стетоскопа небольшой стеклянный пузырек, до верху набитый белыми таблетками. — Вот, это поможет. Но сначала тебе бы запить их чем-нибудь. Я принесу тебе воды, что скажешь?       — А можно чая? — Осведомился мальчик. — Я хочу попить чай с солнышком. Щурясь на дивный свет, доктор скептически улыбнулся, вскинувшись на нового собеседника болезного — лучезарного, сияющего на лазурных лугах, и уже хотел было добавить, что по инструкции вообще-то надо запивать таблетки водой комнатной температуры, однако по итогу Людвиг смягчился и охотно ему кивнул. А сам-то? И верно ведь, знает, чем надо, но то чаем запьет, то кофе...       — Да-с, правила тому не прекословят, — Быстро пошел на уступки Людвиг, и уже направился к двери как вдруг:       — Молодец, ты быстро учишься.       — А? — Мужчина застыл на месте, точно вкопанный. С трудом охранив самообладание, чтобы не выхватить спрятанное и начать пальбу во все стороны, Людвиг обернулся через плечо на удивленные лисичкины глазки, преследовавшие его длинное движение на протяжении всего маршрута. Хотя то, что он слышал, раздавалось явно со стороны коридора. — Джереми, ты сейчас сказал что-нибудь? Поинтересовался тот, пытаясь выдать тон своего голоса за простую неосведомленность, а вовсе не за панику. Получилось ли это? Сложно сказать, но его дешевое лицедейство должно было одурачить такого как разведчик.       — Что? — Действительно не понял тот. — Нет. А...       — Ничего, — Перебивая юношу нервно заулыбался медик, ускорив привычный шаг. — должно быть, в ветре послышалось. Не обращай внимания, я сегодня очень плохо спал. Мученически подмигнул ему доктор, направившись к выходу. Момент, и он растаял за дверью столь тихо, как будто и вовсе сюда не входил.       — И что это с ним? — Тихо пролепетал разведчик, заглядываясь сквозь стену, на которой солнце нарисовало квадратный портрет окна.       — Не знаю. Верно, совесть замучила?       — Хм, ну ладно. А почему только сейчас? — Потягиваясь, Джереми аккуратно откинул спину на матрас, неестественно выгнувшись в пояснице.       — Тихо, ты позвоночник так себе сорвешь! — Игнорируя вопрос, забеспокоился Чейз. — В твоем положении тебе бы не помешала бы под изгиб подушка, желательно, не очень мягкая.       — Для этого мне надо будет вернуть сюда Людвига, а я не хочу. Я хочу попить чая с солнышком, пока оно еще здесь.       — Тогда встань, пожалуйста,       — Так подними меня?       — Джереми, ты прекрасно знаешь, я не могу этого сделать.       — Вот и не говори, раз не можешь. — С легкой долей грубого превосходства добивал мальчик. Но вскоре, как бы извиняясь за содеянное, он подтянулся на руках, вылез из кровати, и теперь пребывал в прежнем положении, даже продолжил раскачивать здоровую ногу. — Да ладно, я знаю, что ты просто беспокоишься. Но не все ли равно, в скольких местах я поломан? Так и так, я прикован к постели. Так и так, я выпью обезболивающее. Так и так, если Людвиг выбьет мне билет отсюда, лечебная пушка вылечит меня без остатка! Безрассудно засмеялся мальчишка, снова беспечно падая спиной в то же место. Криво ощерившийся Чейз метнулся было к нему и поставил под хрупкую спину руку, однако тельце поднадзорного прошло сквозь нее, как неожиданно. И кровать под ним скрипнула также страдальчески, как и в первый раз, и Чейз также раздосадованно выдохнул, прекрасно понимая, чего такими выходками пытается добиться Джереми. Внимания. Внимания, и только. Жаль, он ему не даст ему сего в достатке, ведь однажды, Чейз уже его не спас. Благо, в тот раз все обошлось, просто "легкая потерянность" как сказал сам пострадавший. Значит, так тому и быть, чего бы это ни значило. Помешивая в чашке керамической ложечкой, доктор тоже засмотрелся в окно, не понимая, чего же такого увидел там разведчик, и почему мальчишка так настаивал на "чае с солнышком". Ведь там, в вышине, сияло обычное солнце, такое, которое сверкало там изо дня в день, пока на поле брани рубились руки, ноги и головы, а респаун все возрождал, возрождал и возрождал. Верно, Джереми был из тех, кто умеет наслаждаться моментом, видеть прекрасное в обыденных вещах. Или, проще говоря, просто странным. Однако уже не буйным. Уже хорошо. Походив по комнате еще немного, доктор все же пнул себя к раковине, вооружившись небольшим жестяным чайником, и набрав в него до краев ледяной воды, двинулся к плите, стараясь минимизировать качку. Не хватало еще пролить, потом вытирать носками, потом болеть, ох, сколько же лишних действий! Но все кончилось благополучно, и вот, плещущаяся из одного конца в другой прозрачная холодная жидкость успокоилась, слегка дрожа на самой поверхности. Горевший под остывшим донышком огонек дрожал от сквозящего ветра, переливаясь из синего в оранжевый, но доктору еще не надо было беспокоиться о том, чтобы и вовсе перекрыть дверь. Так было бы лучше слышно щебетания Джереми с... самим собой. Мало ли, наблюдательность не всегда наказуема. Крепко зажав облезшую крышку и задвинув паровую заслонку на носике, Людвиг отошел к окну, придерживая в руках пиалу. Этот чай старый и для мальчика уже слабоват. Он же хочет пить чай с солнышком, наблюдать, как на дне кружки плещутся медвяные разводы, как лучи освещают крепкий напиток и делают его прозрачным, позволяя лицезреть самое дно кружки. Чайник Людвига всегда закипал долго, однако такие издержки не шли ни в какое сравнение с тем, чем все оборачивалось. В холодную воду доктор часто добавлял ферментированные листья вишни, или шишки хмеля, что позволяло не варить последние отдельно: здесь и так не хватало чистых кастрюль. Да и потом... Доктор ласково обругал себя за подобное лицемерие, когда отпрянул от подоконника, оставив на нем чай плескаться вместе с медом лета в чашке, и направился обратно, к плите. Осуждает Джереми в странностях, в праздности душевной потакать малейшему дуновению соленого морского бриза, а сам-то? Любуется газовым чайником, вместо того, чтобы просто щелкнуть кнопкой. К счастью, сейчас никакой "Чейз" его в сем не осуждал, не макал лицом в его провинности. Конечно, доктору хотелось верить в то, что он и вовсе выдумал жестокого мистера в шляпе, а десятью минутами ранее это просто ветер ухнул в вентиляционной шахте, однако доктор тотчас прикусил язык, останавливаясь на пути принятия решения. На себя надежды не было. Подпевая ласково жужжащим пчелкам за окном, Людвиг, не разжимая губ, тоже гудел что-то невнятное, кружась вокруг двух нот, и едва не пританцовывая у глубокой посудины разделочной раковины, потрошил заварочный чайник. Промыл водой, потом еще раз, затем поставил его обратно, на можжевеловую подставочку под горячее, и засыпал несколько унций черного чая с химическим ароматизатором бурбонской розы, после чего вернулся на прежний пост. Мыслей не было, в голове жужжали пчелы. Однако впервые доктор не почувствовал себя бесполезным из-за этого. Ведь он был жив. Был здесь, не там, в пищблоке, под столом, свернувшись в три погибели, а здесь, в добром здравии и с теплой кружкой в руках. Врач распахнул окно, доверчиво надеясь, что какой-нибудь любопытный шмель не залетит к нему в обитель, и качнувшись на подоконнике, раскинул раздольный взгляд далеко по пустующим угодьям. Так ощущалась свобода, не пустота. Да и потом, доктор уже привык к своему положению. Свободен, не пуст. Ему было приятно разомлеть под летней негой, жаль что поныне там было все еще слишком жарко. Одно дело в лазарете, довольствуясь собственной непостоянностью: захотел, погрел лицо на теплом воздухе, захотел — спрятался обратно и затворил все ставни, чтобы кондиционер не охлаждал улицу. Мало ли, вдруг пчелки замерзнут под его окном? Доктор весело прищурился, не-ет, такого ему уж точно не надо. Свист чайника раздался в пустеющей тишине. Людвиг неторопливо обернулся к нему и резко закрутил конфорку. К Людвигу залетела бабочка. Доктор не сразу заметил беспечное создание, лишь только когда она метнулась между его наклонившейся персоной и языком пламени, который врач долей мгновения ранее успел укротить, обрубив ему подачу газа, доктор непроизвольно отпрянул обратно, к счастью, еще не схватившись за ручку чайника. Секундой позже доктор бы уже не избежал трагедии, наблюдая за красивейшей гибелью такого прекрасного существа, однако сегодня звезды были к нему милостивы. В какой-то степени. Врач недоуменно склонил голову, на автомате заливая чайно-цветочный купаж кипятком и накрывая тот толстым кухонным полотенцем. Отставив чайник обратно на потухшую конфорку, Людвиг озадаченно уставился на красивейшее синекрылое создание, пугливо замершее на стене. Его крылья слегка дрожали от ветра, лапки пытались нащупать что-то вкусное на обоях, и хотя доктор был уверен, что такового там не было, она, почему-то, не улетала. Вероятно, это бурбонская роза привлекла ее сюда. Жаль, что нахождение такого хрупкого существа здесь будет опасно, в первую очередь, для него самого же, потому медик, вооружившись дуршлагом и блюдом для десертов, приблизился к добыче и вскоре изловил ее под сетчатый купол. О да, теперь-то она беспокоилась, но Людвиг никогда не желал безвинным зла. Поставив пойманное существо на подоконник, Людвиг приготовился было уже приоткрыть крышку, как вдруг задумался. А не показались ли пленницу Джереми? Да не.       — Почему?       — Не знаю, просто не-... Ах! — Вскрикнул доктор, схватившись за голову. В сей спокойной, безмятежной обстановке, здесь, в хрустальном дендрарии солнечного света, он просто не мог слышать то, что создано из теней и ночных кошмаров.       — К-кто здесь? Ты здесь? Ты не можешь быть здесь..! — Пролепетал тот, оглядываясь по сторонам. Впрочем, легкого шока не хватило даже для того, чтобы испугаться. Это чувство было схоже с падением во сне, со смутой неопределенности, но не более. Организм насторожился, шарниры напряглись, тело было вытянулось в струнку и приготовилось бежать, однако та ничтожная доля адреналина, снабдившая кровь, рассосалась также быстро, как в нее и поступила. Осторожность, не обернувшаяся бегством, это в порядке вещей. Никто не ответил Людвигу.       — Ох, надо бы починить эти старые шахты, а вот как продувает, — Нервно рассмеялся врач, обращаясь к бабочке. Создание перевело на доктора осмысленный взгляд, когда остановилось супротив него и сложило крылышки в треугольный, серебристый парус. — такое мерещится, о..! Так и до голосов недалеко. Людвиг остановился, как-будто что-то вспомнил. Простоял в молчании несколько секунд, но потом резво тряхнул головой, растрепав патлатые волосы, и сбив их в пряди, откинул назад. Ведомый какой-то иной силой, доктор забрался на антресоль, шатнулся было на скрипнувшем стуле, однако удержал равновесие, и вскоре вызволил словно с потолка из недр господствующей пыли и старомодных докторских принадлежностей, оставшихся здесь еще от предыдущих хозяев, небольшую прозрачную банку. Неизвестно, что хранилось там раньше, ибо она была такая тонкая, что казалось, лопнет от собственного веса, если заполнить ее водой до краев. Этикетка на корпусе уже давным давно стерлась, и только два слюдяных пятна застаревшего клея доказывали ее существование. И пусть на ней была резьба, и даже завинчивающаяся на пол оборота крышка, история ее появления уже давным давно быльем поросла. Людвиг убрал сосуд от греха подальше в первый же день после того, как унаследовал это место. Так или иначе, сейчас она станет хрустальной клеткой для большой синекрылой бабочки. Да, клеткой, но отнюдь не тюрьмой. И то, если своевольная сама на это согласится. Людвиг разлил воду по столу, высыпал туда немного сахара, и размешав се прямо там пальцем, пролил несколько капель на ободок банки, провожая взглядом их долгий путь на дно. После чего перехватил плоскогубцами гвоздь, найденный им там же, нагрел его над конфоркой и проделал в крышке пять симметричных отверстий по кругу, и одно — в середине, вишенка на торт. Пленница замерла под куполом дуршлага. Доктор приподнял его, сунул внутрь банку, и теперь наблюдал, как понятливое существо само вползло туда, боязливо прижав к спинке крылышки, а теперь все расправилось, и жадно пило, умывая лапками глаза. Людвиг прикрыл ее крышкой, завернул на пол оборота, и довольствуясь проделанной работой, отвернулся на запах цветов. Чай уже заварился, какая красота.       — Подожди-ка тут немного, — Обратился доктор к единственному вменяемому существу в лазарете. — я сейчас. И верно, лучше бы не рисковать многим: чашка неустойчивая, тонкая ручка нет-нет, да и соскользнет к запястью, чай прольется, разобьется банка, маленький поход закончится трагедией. Такого Людвигу не надо, он, в отличии от самодовольного подопечного, понимает в учении о причинах и следствии, а посему никуда не спешит. Эфемерное создание уже окончило трапезу, и ныне прилипло к слюдяной стене, соскальзывая лапками по пейзажу воли, отделенной от нее безжалостной прозрачной преградой и бликами. Людвиг не нашелся с объяснением. Вместо сего, он только подкинул в свободной руке сахарницу и зашагал к пациенту, однако остановился на повороте и презрительно пощурился, переглядываясь с недоверчиво осклабившейся решеткой, разрезающей стальной фон за собой на длинные прямоугольные полосочки десятком растянутых глаз. К счастью, сейчас там тоже все было тихо, и тяжелый вой ветра не напоминал доктору человеческую речь. Пожав тем плечом, от которого бы не зависело движение кружки по вертикали, доктор только снисходительно хмыкнул и побрел вперед, также браво и уверенно, как и за сорок минут до этого.       — Джереми, — Вновь приветствуя опекаемого обратился к мальчику входящий, едва появляясь в дверях. — Вот, держи, как ты и просил.       — О, спасибо! — Просиял мальчик, облизнув сухие губы. Так-так, обкусанные, еще дрожащие, налившиеся кровью... Да, он точно с кем-то говорил. Людвиг было вздохнул, но не проронил и слова, без доказательств он ни в чем не мог уличить поднадзорного, и даже "я тоже видел" таковыми не являлись бы, а только дестабилизировали кое-как восстановившееся состояние пациента. Передав мальчику чашку, доктор юркнул за дверь, и воротился оттуда уже с саквояжем. Все же, оставлять такую вещь в одной комнате с больным медик не решался, и, чтобы уж точно не было соблазна засунуть любопытный нос между створками сумки, врач перестраховался, оставив ридикюль за углом. Но вот вещь снова в умелых руках хозяина, он вызволил из объятий стетоскопа, по-змеиному стиснувших пузырек, искомые таблетки, открыл их, и уронил одну на протянутую ладонь. После чего, его работа здесь была окончена. Людвиг уже собрался уходить, защелкнул тугую застежку, незаметно поправил оужейный ремень, однако на полушаге услышал из-за спины умоляющий голос. На сей раз знакомый, родной.       — Хочешь попить чаю с солнышком тоже? Я могу и поделиться.       — Оу, — Людвиг не нашелся с ответом. Он ожидал снова услышать укоряющий голос совести, чтобы на сей раз точно уличить его, однако даже секунду спустя Чейз не издал ни звука, а по прошествии пяти секунд между говорящими нависла неловкая пауза. Но прежде чем Джереми успел покраснеть и объявить доктору о том, что он передумал, Людвиг добродушно улыбнулся и непринужденно добавил, слегка взъерошив коротко стриженный затылок:       — Конечно, почему бы и нет? Сейчас, я только метнусь до кухни, себе тоже налью, чуть более крепкий. И заодно, покажу тебе кое-что.       — Что же?       — Нашу гостью. Ты все увидишь сам. Теперь доктор удалился уже едва ли не торжественно, благодарный и заинтересованный взгляд пациента окрылил его душу. Он точно не откажется посмотреть на прекрасное создание, пойманное в такую красивую тюрьму. Людвиг подобрал его с подоконника, перехватил за горлышко в свободную руку, плеснул в кружку заварки и нехотя разбавил ее кипятком, но все же разбавил, понимая, что ему сейчас не к чему было повышать давление.       — Ох! Бабочка? — Пролепетал мальчишка, доверчиво перенимая склянку. — Но откуда?       — Не знаю. С улицы прилетела... — Неопределенно пожал плечами доктор, когда подсел к разведчику на кровать, одной рукой помогая мальчишке развернуть ногу. Теперь юноша сидел на ней как на скамье, вытянув поврежденную конечность, но также беспечно болтая оставшейся. Только сейчас доктор заметил, что все это время мальчик рядом с ним был настолько маленьким, что его ноги даже не касались пола. Как мило. Как... самоотверженно! Он будто маленький лев, так смело бросается в лицо опасности, чтобы защитить поддержку. Быть может, в виду роста и веса доктор приподнимал и подкидывал его так легко одной рукой, даже не отставляя чашки.       — Может, это потому, что в чае утонули розы? — Грустно предположил юноша, осматривая пойманное создание в хрустальных клетях.       — Гм, — Рассудительно задумался тот, — может быть. Хотя на счет этого не переживай, она уже поела.       — Ты покормил ее водой с медом?       — Нет, с сахаром.       — Тоже вкусно, хотя и фигуре вредит.       — Уверяю тебя, ей вряд ли плохо станет, все в энергию уйдет. — Смеялся доктор, бросая короткий взгляд то в чашку, то на бабочку, то на улыбчивое личико рядом. Только не туда, где сгущается сумрак. Вдруг он увидит там улыбчивое личико тоже? Тогда Людвигу уже точно будет не до смеха.       — Людвиг, — Вдруг новым тоном обратился к медику разведчик, засматриваясь на стенку чашки, туда, где солнце и чай соприкасались на фарфоровой линии дрожащего горизонта. Там, где едва заканчивалась обмелевшая коса, в чае весело плескалось яркое белое отражение, на контрасте двух стихий горевшее ярко, точно светлячок. Джереми слегка наклонял кружку, и отсвет менял форму, разворачиваясь из почти круглой до развернутого угла. Какое-то время Людвиг смотрел на представление также деловито, как и Джереми, однако вскоре сдался, несдержанно засмеявшись и поправив очки. По взгляду мальчика становилось предельно ясно, что он хотел показать опекуну не мерцание звезд в стакане, а что-то еще за этим укрывшееся, но доктор, как ни старайся, не видел за перфомансом ничего двояко значимого.       — Это... Т-тень от солнца в воде? — Несознательно заикнулся Людвиг на знакомом слове. В голове как будто что-то даже действительно натянулось, но оставило Людвига, уходя из его сознания на цыпочках легкой пульсацией. Просто усталость, ничего иного. Обычное дело, наверное.       — О, нет, ты что? Это не просто тень от солнца. Смотри, вот так она круглая! — С деловитым видом начинает объяснять мальчик. — А вот так-... Юноша повернул ось наклона, и отражение метнулось к краю и вытянулось. Но ничего большего кроме очевидного доктор об этом сказать не мог.       — -вытягиватся, док!       — Браво, — Прищурился врач, разглядывая театр теней в стакане. — но я все еще не понял, что ты хочешь этим сказать. Обиженно хлопнув пушистыми ресничками, Джереми вернул кружку в исходное положение, и прижав свободной рукой голову Людвига к своему кудрявому виску, говорил уже оттуда, таки заставив зрителя смотреть на мир с его позиции.       — Круглая, как семечко. — Джереми вытянул мерцание наклоном. — Из него вырастает вьюнок. Видишь, похоже же!       — А, да, теперь вижу. — Утвердительно подметил тот без доли притворства.       — А теперь? — Допытывался мальчик, наклонив кружку еще. Чай опасно плеснулся в кружке, но еще не перелился за борт. Вытянутое отражение развернулось до 180 градусов, рябя лучиками по сторонам.       — Раскрытая книга? — Пробует догадаться Людвиг.       — Да нет же, это — цветочек лотоса! — Гордо заявил тот, однако вопреки предсказуемой реакции на невежество врача, мальчик только шире улыбнулся. — Но ты все равно молодец, док. Твоя идея тоже интересная. Напишешь книгу о цветах?       — Что..? — Недоуменно протянул он.       — Просто у тебя вид такой, как будто ты пишешь книги. Взъерошенный, уставший, как у ворона. — Не дожидаясь наводящего вопроса быстро пояснил Джереми.       — Ах, это... — Несдержанно ухмыльнулся доктор, складывая в карман очки. — Нет, дорогой, я не пишу книг. Быть может, только в дневниках оставляю замет-       — -ки. — Едва не обрывая речи, продолжил Людвиг после того, как проглотил последний слог. Приятного аппетита! Прекрасная закуска под крепкий черный чай. Джереми не знал, что так сильно смутило доктора, в его глазах это не выглядело ничем иным, только заиканием, однако для врача ситуация обрисовывалась совершенно в других тонах. Только один человек мог знать об этом... А впрочем, нет, у Людвига уже помешательство, это просто совпадение, да и не настолько уж поразительное, чтобы так переживать.       — А, — Понятливо кивнул мальчик, и прежде чем он снова завел бы диалог на дискредитирующие темы, Людвиг отвлеченно добавил, перехватив инициативу под уздцы.       — Слушай, Джереми. Извини, что так вышло, но я сегодня стал невольным свидетелем твоего разговора, то есть, твоих мыслей вслух. Мальчик ни коем не выдал обеспокоенности, только прилип губами к чашке, опуская линию чайного горизонта на четверть дюйма, и снова воззрился на доктора с заразительной безмятежностью. Так, что теперь в голову врача закрались сомнения, а действительно ли "разговор" был? Или только мысли вслух, нацеленные на успокоение? Больным часто становилось лучше, когда им доводилось услышать собственный голос. Необъяснимо, но факт.       — О, всегда пожалуйста! Добро пожаловать в мои мысли! Извини, что они немного спутанные, но Людвиг-, Замялся мальчик, наблюдая, как одна из мысленных овечек подползла к его коленке, и доверительно положила голову на холодный гипсовый приют. Раздольно улыбаясь, юноша погладил замурованную ногу, однако в присутствии доктора не решился поднести к бедру сладкую чайную ложечку. Его могли бы неправильно понять. Нет, Джереми не будет рассказывать ему про овец, не доверит все и сразу. Он так по ним скучал, не хватало бы еще, чтобы доктор "вылечил" их. Потому вместо "если ты дашь мне гребень, я их расчешу", юноша изрек следующее, более резкое и грубое:       — -разве тебя не учили стучаться?       — Что я и сделал. — Спокойно парировал тот.       — А, о... тогда прошу прощения! — И как ни в чем не бывало, мальчик запил сомнения, манерно вытирая рот тыльной стороной ладони. — Ты хотел о чем-то поговорить?       — Да, если честно, да. — Приблизившись к опрашиваемому склонил голову вбок доктор. — Я случайно услышал, как ты называл мужские имена в строку. Надеюсь, я не услышал ничего непозволительного?       — Ну что ты, нет конечно. А что?       — Нет, ничего, просто вдруг подумал, зачем тебе это надо? Доктор задал свой вопрос в надежде, что он выведет его на Чейза, однако тот ответ, который он услышал, был куда более обескураживающим, заставившим вытянуться в струночку сквозь дрожащие поджилки и побелеть от неясного смешанного чувства.       — Ну, я просто ищу имя для сына!       — О... Доктор похолодел. Он не понимал откуда это вообще могло взяться, и почему это так застало его врасплох. "Ты же сам еще ребенок!" Но нет, разведчик совершеннолетний, и у него есть полное право жениться и кем-нибудь обзавестись. Да, но почему в момент оглашения, у Людвига внутри все упало? Не рассчитывал? Не думал об этом? Или тут было замешано что-то другое? Ясно как день, его вид сейчас полностью подорвал его же авторитет. Едва не выронив чашки, доктор вскочил, когда горячий чай расплескался ему по коленям, и залпом допивая то, что еще осталось, Людвиг пытливо всмотрелся в кровать, чтобы ненароком не задеть своим взглядом Джереми.       — ...Что-то не так? — Поинтересовался он, наблюдая за интересным поведением второго пациента.       — А? Нет, что ты, все в порядке, я такой неаккуратный! — Весело скандировал доктор, натягивая картинную улыбку на гипсовое лицо. — Надеюсь, я не пролил чай тебе на кровать?       — Нет, совсем нет. — Констатировал мальчик, проведя рукой по одеялу. — Весь удар приняли на себя твои брюки, док.       — Чем не повод закинуть их в стирку? — Засмеялся тот, метнувшись к двери. — Я сейчас прибуду, только переоденусь, и сразу вернусь к тебе!       — Хорошо, док! — Крикнул мальчик ему вслед. — Только не переживай из-за этого так сильно, ведь чай — это просто бархатная вода с сахаром, цветами и солнышком! Однако Людвиг уже не услышал его последних слов.