Тридцать забинтованных дней

Длинная фигура доктора сгущенной тенью скользнула за поворот, но не пройдя и двух шагов остановилась в отвратительном предубеждении. Ноги немели, голова шла кругом, в ушах, в такт биению сердца, раздавалась спорая, клокочущая пульсация. Что произошло? Людвиг не знал ответа, не знал, но предчувствовал нечто тревожное, убивающее, отравляющее, сгрызающее изнутри по ничтожному кусочку. Однако капля точила камень, все падая и падая на болезное темя, обрюзгший под тяжестью мыслей мозг не чувствовал себя иным образом. Пытка, ужасная пытка — вот что приходило на ум. Убедившись, что разведчик не видел его перекосившегося лица, доктор прижался к стене спиной, схватился оползающими руками за обои, ощущая, как подгибаются колени, как тело не выдерживает собственный вес. В голове трепетало что-то совсем смутное, едва различимое в суетном течении мыслей. Озвучить это, дабы выловить искомое из общего потока? Допустим, да, но юноша слишком близко. Услышит, а значит, скомпрометирует при первой же возможности. А Людвигу этого не надо. Он хорошо себя чувствует, правда, очень хорошо, он не болен, он же... сам доктор, а значит, он будет держаться до конца. Это же просто мысли-, -да, но почему такие горькие? Джереми ведь имел право на личную жизнь, а Людвиг... разве имел какие-то права на Джереми? Абсурд. Просто минутная слабость, врач не может ничего к нему чувствовать, он же просто пациент, по совместительству, еще и сослуживец, но не более. Так почему же доктор так стремится удержать его подле своих ног? Требуешь — соответствуй, а он даже обезболивающее мальчику дать не может, а спроси врача о серьезных шагах навстречу, и Людвиг тотчас замнется, ведь он не был к такому готов. Что за мерзкий эгоизм закрался в его душу? Ни себе, ни людям, ну разве так можно? И тем не менее, раздумья о том, что пока нога юноши находится под спудом гипса и бинтов, грела его сердце. Джереми в буквальном смысле был привязан к этому месту. Джереми в буквальном смысле- -никуда отсюда уже не уйдет. Доктор надеялся, что чем бы ни было вызвано странное чувство одиночества, оно скоро утихомирится само собой, и однажды, Людвиг сам выпустит Джереми, как птичку из клетушки, по ее выздоровлении. Улыбнется вслед, помашет белым платочком и забудет мятежную душу, так, как будто никогда не знал ее ближе, чем имя в строке больничной карточки. Но пока что беззаботные слова мальчика обожгли врача, и едва было не сломали его на пополам. Благо, медику хватило выдержки остаться с ним вежливым, и раскланявшись со всеми почестями, уйти восвояси. Сам того не ведая, Людвиг доплелся до ванной, но теперь и это помещение выглядело не так. Оно будто снова перестало быть той самой светелкой, из которой несколькими часами ранее выпорхнул гений. Призма невроза и разочарованности окрасила его в серые тона. Бросив короткий взгляд на зеркало, мужчина остался удовлетворен результатом пережитка ужасных мыслей; они почти не отобразились на его лице, разве что только призрачные намеки на сомнения плавали в синих глазах. Сойдет. Людвиг разделся, бросил брюки прямо в ванную, но позже все-таки подобрал их обратно, проверил карманы и переложил в лохань, отмокать. Так получилось, что сама жизнь часто загоняла бедного доктора в угол, прижимая его там, как конечную точку биссектрисы, и каждый раз врачу надо было найти в себе силы покинуть ровное место, выйти из зоны обывательского спокойствия, пассивной печали, раздражающей, снедающей изнутри. Подобные пинки на блюде с золотой каемочкой жизнь преподносила ему довольно часто, чтобы успеть к ним адаптироваться, просто теперешний случай был словно удар со спины, потому так и дестабилизировал доктора. Однако что бы с ним не происходило, Людвиг не знал выхода лучше, кроме очевидного: уехать. Куда угодно, хоть на несколько часов сменить обстановку, напихать издырявленное сердце новыми мыслями, чувствами, а быть может, и попутчиками, чтобы вернуться обратно обновленной, посвежевшей версией себя. Однажды, еще в отрочестве, маленький Людвиг таким образом несознательно бежал из дому и шел вперед, пока ноги не отказали, а он, по божьей воле, не добрался до первого попавшегося отеля, где и рухнул без сил, едва коснувшись обмороженными ушами подушки. Это была длинная ненастная ночь, и так, промеж его безмятежно закрытых ресниц проскользнуло часов четырнадцать, не меньше. Кажется, кошмары пытались мучить его, но доведенный до состояния бедствия организм рубил их на корню, Людвигу, во им выживания, более нельзя было чувствовать себя разбитым или несчастным. А по пробуждении, изыскания продолжились, до тех пор, пока два дяденьки в красивых выглаженных формах не доставили изловленного беглеца за шкирку прямо к порогу его дома. Доктор поежился, схватившись за виски. Не. Вспоминать. Этот. Случай. Пощечина. Не вспоминать этот случай! Медик отстранился от зеркала. У него не было спектрофобии, тем не менее, сейчас отражение было опасным. Лишь бы не увидеть там растрепанного черноволосого юнца, осунувшегося, щемотного, прямо как тогда, к чему мужчина не будет возвращаться мыслью сейчас. Подпоясавшись полотенцем, Людвиг покинул чертоги камерного зала омовения и двинул оттуда сразу в свою комнату, но вглубь не пошел, лишь спрятался за ширмой у гардероба. Однако когда он снова вышел в свет, он словно весь переменился, даже несмотря на то, что, пока что, никуда не уезжал. Так вот смотришь на него и думаешь: разве это один и тот же человек? Да не, на вряд ли. Теперь из-за складной деревянной перегородки к миру выглянуло совершенно иное существо, интересное, необыкновенное. Сказать по чести, ныне Людвиг был одет для охлаждаемых помещений даже легче, чем того заслуживало его положение: широкие легкие брюки свободного кроя цвета перенасыщенного молоком кофе свисали со статной фигуры доктора парусом, скрывая все подробности тела под канифасом из невесомого льна, и иной раз при движении могло показаться, что Людвига под ними и вовсе не было, а сам доктор состоял лишь из груза ответственности, тревоги и костей. Под светло-бежевый ремень, в тон одежде, была аккуратно заправлена белая, почти прозрачная рубашка в едва различимую мятую полоску. Изыски дизайна или искушенная безответственность? Людвиг только отмахнется, скажет, что последнее, так и не попытавшись себя защитить, даже если это бы того стоило. Сменив обувь на нечто, напоминающее сандалии и расстрелянные в десяток мушкетов кроссовки одновременно, доктор завершил свой образ отца, вышедшего на пять минут за хлебом, мужской панамой от солнца, и не заботясь более о том, как это выглядит, врач остановился только на самом пороге комнаты, перекидывая в руках очки. В левой — круглые, прозрачные, делающие окружающий мир объектами и формами из расплывчатой аляпистой амброзии всевозможных полутонов, в правой же — темные, обесцвечивающие контрасты, поглощающие оттенки в единую серую монохромию. Взвесив все за и против на бледных чашах весов двух ладоней, доктор подкинул на нос привычную, безвинную, круглую оправу, прекрасно сознавая, что в его случае больше подошли бы очки на очки, но его воле представлялось ограничиться только полями летнего головного убора, хотелось ли доктору сего, или нет. Хорошо, что время было иное, и за окном все расцветало столь притягательно, что днями здесь проведенными хотелось поистине любоваться, услаждая взор каждым мановением чудной летней поры, и потому глаза мужчины мало помалу привыкли ко всем причудам солнечного света, хоть чая с солнышком он и не потчевал, а если и потчевал, то вряд ли обращал на это внимание. Вот то ли дело во времена зимних отпусков: через пень колоду продравший щемотные очи, доктор, дай бог, восставал из плена теплой кровати к полднику, когда солнце уже уходило спать. Ах, как прелестно было ему работать над чем-то, что сердцу мило, под сводом затихших в сумраке небес, когда луна стучится в окна, но скользит призрачной рукой по фолиантам сквозь едва приоткрытую форточку. А там, под плетеными обложками, собирались все ученые труды гениев медицины минувшего времени, вот только не в стилистике скучнейших статей, а окрыленные романами, рассказами, одетые под образину персонажей, что Людвиг перечитывал, пересматривал, зарисовывал. Настолько сильно он любил свою работу. Вот так и повелось, каждую зиму, из года в год, утром — литры кофе и недовольное лицо, вечером — ведра имбирного чая и умиротворенное спокойствие под вуалью интереса к книжным протеже. А летом? А летом доктор сам немножко был писателем, творцом; он творил в дневниках стихотворные этюды, достойные созерцания коллег и студентов, однако мало кто знал здесь об этом, и, более того, мало кто знал здесь немецкий. Лишь один человек мог разделить с ним его творения, но сговор со врагом влек за собой обвинения в дезертирстве со всеми вытекающими: штрафы, подтрунивания коллег, общественное порицание... Каждому из них стоило бы избегать сего. Людвиг вышел вон, снова, забрав из спаленки только исхудавший кошелек и две мятые сумки, и уже хотел было выпорхнуть из-за отвесных стен дверей в объятия солнца и душной испарины с лона сухих песков, как вдруг снова замер все в той же замедленной реакции, в случае доктора, уже почти патологической. Повернул замок на два оборота, оставил нетронутым только третий, развернулся. Смолк. Как бы трудно ему ни было, сейчас в его обители был тот, кто очень в нем нуждается, и Людвиг, отбросив тень последней гордости к застрявшему ящику комода, делает резкий разворот. Не важно, силы еще есть, и что бы он ни чувствовал к Джереми, он должен у него кое-что спросить.       — Не двигайся! — Попросил мальчишка, когда Людвиг замер на входе с открытым ртом, еще не успев задать терзающего вопроса. — Смотри, похоже же, да?       — Ты это кому? "Неужели Чейзу? Попался, голубчик, с поличным попался!" — Ликуя в мыслях едва сдержался с броском обвинений поднадзорному в лицо врач, но вслух не озвучил таких бестактных, грубых слов.       — Ну как, — Хлопнул глазками мальчик. — бабочке.       — Ба... Только сейчас доктор заметил, что все это время юноша перебирал в руках склянку с загостившейся у них пленницей. Смышленое создание только ползало по стеклу, соскальзывая по уровню наклона.       — Вы с ней, как два паруса. — Деловито пояснил он, приглядываясь к доктору через стекло. — Я хочу быть вашим капитаном, можно, Людвиг, пожалуйста!       — О... Ну, капитан с хромой ногой, конечно, тоже горы может свернуть, — Нарушая запрет на движение, как, впрочем, и врачебную этику, доктор наконец отчалил из проема, неспешно подходя к мальчику. — но я бы пошел под твоим предводительством когда ты будешь в добром здравии. Манерно улыбнувшись, Людвиг слегка приподнял очки, как будто в глаз что-то попало. Но на самом деле, он сделал так для того, чтобы на Джереми просто не смотреть. Пусть лучше уж будет бесформенным пятнышком, нежели прекрасными лисичкиными глазками в обрамлении такого милого тела, не принадлежащего ему. И что это с ним? Ведь так на самом деле и было..? Глупо отрицать правду. Так или иначе, врач оставил очки на лбу и заговорил о другом, значительно более важном, о том, что являлось непосредственной причиной его прихода сюда:       — Я все-таки решил съездить до города. Надо проветрить голову, прежде чем в "Манн Ко" писать. — Сразу перешел к делу он. — Ты тут как, один продержишься? Таблетка будет действовать еще восемь часов.       — Да, я полном порядке, док. — Пожал плечами юноша, погладив гипсовую ногу. — Ты тоже можешь улететь.       — Тоже?       — Да. — Он слегка встряхнул трепещущую изнутри склянку. — Я собираюсь отпустить бабочку. Она хочет домой, наверное.       — Прекрасная идея, мальчик мой, но я не об этом. Я еду в магазин, тебе купить что-нибудь? — Спросил доктор, уже прекрасно зная ответ. Через гордость юноша не преступит, как его не умоляй, так что формулировка "я решил съездить в магазин для тебя" заведомо обрекла бы операцию на провал. Однако уж слишком хорошо знал его Людвиг за все годы службы, хорошо, но никогда не так близко, как сейчас. Подобно пойманной бабочке с хрупким порванным крылышком, Разведчик сидел на кровати легким, эфемерным видением, словно сотканным из надежд и солнечного света, и действительно светился радостью, болезненным счастьем. Хотя, казалось бы, куда тут улыбаться, в его самой обреченной в на свете ситуации? Единственный отпуск, и в месте, где приходилось умолять об обезболивающем. "Он просто невнимательный, ему не нужны мои страдания", говорил мальчик сам себе, но каждый раз сомнительно морщился, он и сам не вверялся в собственный позитивный настрой.       — Ну, не знаю... Не хотел бы просить, я и так тебя обременил многим. — Виновато потупился разведчик, еще раз погладив перебинтованное гипсовое изваяние мраморного цвета рукой. Волнуется. Гм. С чего бы?       — Скаут, это меньшее, что я могу для тебя сделать. — Утвердительно кивнул доктор. — Я все равно еду туда, так может, ты тоже- ...закажешь что-нибудь?       — О. Ну, раз так, — Мальчик немного помолчал. — Каких-нибудь конфет, самых дешевых, док. Или шоколадку соевую...       — Намек понятен. — Улыбнулся Людвиг, и почему-то совершенно несознательно погладил юношу по волосам. Это произошло так быстро, что доктор еще сам не успел ничего сообразить, дать отчет своим действиям, как его рука уже утопла в мягких шоколадных кудрях. Старательно исполняя бравый вид, словно все так и было задумано, врач расплылся в растерянной ухмылке и отвел взгляд в сторону, туда, где о клети стеклянной тюрьмы с новым рвением билось размытое красивейшее создание.       — А кстати, что на счет обеда? — Перебивая обстановку, вдруг спросил он. — Время подошло, положить тебе риса? — Осведомился доктор самым риторическим образом.       — А... — Растеряно выдохнул воспитанник, не зная, как ответить так, чтобы не обидеть доброжелателя — Нет, спасибо, я не очень голоден.       — Хорошо, — решив не пичкать мальчика силой, пошел на уступки врач. — Тогда, может чая?       — Всегда с удовольствием. С сахаром, пожалуйста!       — Четыре ложки. — Доктор прищурился. — Я запомнил это. На протяжении долгой дороги до кухни и назад Людвиг все думал о том странном чувстве, взросшем на одной почве, но произрастающей уже в другой. Оно начиналось как жгучая ревность, исступленное желание приструнить, присвоить, завладеть, а продолжилось как уступчивость, осознание того, что происходило между ними. Ничего. Пропасть. Так почему бы не отдать Джереми тому, кто в нем нуждается, миру, который его и приютит? Ведь эта птичка с ним лишь оттого, что у нее сломано крылышко, более ничто не держало строптивую душу. Никто не держал. Отдав заказчику то, что ему причитается, доктор поспешно раскланялся, оставив на прикроватной тумбочке больного резервную таблетку, завернутую в прочную белую бумагу. Так, на всякий случай, мало ли что произойдет с ним на перекрестке туфортских дорог? Вот доктор и оторвал от черновика чистую половину страницы, подписал ее несколькими латинскими словами, после чего, ретировался столь быстро, как будто никогда сюда и не входил. Он действовал без промедления, ибо сейчас оно могло оказаться ему преступным, потому, не отвлекаясь на жаркий пейзаж знойного лета, Людвиг только сильнее надвинул на голову панаму и упрямо зашагал к снайперскому фургончику. Его владелец сейчас уже в Новой Зеландии, пьет кофе со льдом в тени безбрежных, лоснящихся в дивном полдне, лугов, пахнущих свободой и сырым мхом, да слушает скрипичные трели поздних кузнечиков, мятежных воевод в тылу горевшего солнца. Они должны были спать. Людвигу тоже это бы не помешало. Одумайся, придурок, куда тебе за руль в таком-то состоянии? Но доктор увереннее сжимает в руках дверцу в кабину водителя, он не намерен сдаваться на половине пути. Идти, пока не откажут ноги? Чушь! Ехать, пока маленькая черная стрелка на топливомере не вожмется в ноль, а опьяняющая скорость не выветрит из головы все дурные мысли, вот это(!), это точно поможет. И плевать, если на кону стоит что-то настолько ценное, как человеческая жизнь, собственная ли, или жизнь воспитанника тоже. Так будет и в этот раз, доктор пообещает себе поступить благоразумно, но в результате снова вожмет педаль газа в пол. В предыдущую поездку его только чудом не растерло по асфальту, что ж, а в эту... А в эту Людвиг постарается повторить все ошибки прошлого, шествуя за ними по пятам след в след. Правда пока что он не думал о сем, его бесшабашные мысли, по обыкновению, гнали впереди неустанно качающего кровь мотора. С силой захлопнув за собою дверь, доктор воссел на место возничего, завел шестеренки железного сердца в девяносто лошадиных сил, и перехватив в умелые руки вожжи штурвала, с силой крутанул его к востоку, выводя сухопутное судно с колдобин кювета на торную мель тропы в две колеи от колес. Штаб выпустил его, разверзнув тяжелые трехметровые изгороди, и вот уже мгновением позже, фургон встал на стальное крыло и опрометью понесся по выбоинам растрескавшейся дороги, примятой бороздами изредка проезжающих катафалков. Помнится, когда-то "Манн Ко" обещала заасфальтировать ее, однако обещания пробавлялись обещаниями и по сию пору. Доктор вел машину ровно, и первое время даже не гнал железное сердце, притормаживал, чтобы вписаться в поворот, объезжал глубокие ямы. Однако вот, когда "Silence on the Noir Street" по мановению судьбы вдруг пустила в эфир одну небезызвестную задорную увертюру, дух доктора распалило само собой. 80 километров в час, 90, 110, Людвиг уже почти выжал педаль до ста пятидесяти, выкрутил колок громкости на допустимый для слуха предел, сдвинул в мясину дверей оба окна, чтобы его волосы растрепало беспечным ветром, и понесся уже во весь опор, вперед, подальше от былых историй, туда, где проблемы насущного уже не достанут его. Ветер витал в голове, перекидывая разум в бестелесных руках как хрупкую игрушку, пьянила скорость, придорожный сор вился под колесами, Людвиг улетал за горизонт, туда, где он сможет стать свободным хотя бы на какое-то ничтожное, беспечной праздности мгновенье, что встряхнет, очарует, воодушевит, и вернет обратно, в светлицу общей палаты к завистливым лисичкиным глазкам, заискивающе заглядывающим доктору за спину. Авось добытчик принес что-нибудь, кроме сора в волосах, ветра в голове, да мыслей, отяжелевших в карманах? Авось добытчик хотя бы принес живого себя. 150. 160. 184. Стрелка на спидометре опасливо потянулась к остроконечной красной отметине, величиной в предел. Людвиг не заметил этого, сейчас Людвиг вообще ничего не замечал, вот так легко человека может одурманить скорость. Как вдруг, остановка. Машину резко вывернуло, подбросило вверх, Людвига вместе с его мыслями едва не вжало в потолок, словно они кого-то сбили. Стальное нутро мотора ухнуло, зазвенело чугунными шестеренками, машина взвилась на дыбы, буксуя в равновесии задними ногами. Не успев осмыслить происходящее, доктор опомнился только когда побелевшая пятерня испугано вцепилась в покатую ручку, рефлективно заглушив мотор. Фюзеляж машины плавно шатнуло в воздухе и с грохотом прибило гравитацией к дороге, после чего смолкло все, даже радио. Грубо отбросив спасительную ременную привязь, Людвиг немедля выпорхнул из салона и кинулся было под колеса, надеясь увидеть там песчаную насыпь, или хотя бы, какое-нибудь животное. Лишь бы не труп. Пожалуйста, только бы не труп. И откуда вдруг такие переживания взялись в его бедовой, всклокоченной головушке? Никак, наш маленький Людвиг фильмов про криминалистику вчера пересмотрел, вот и подплетает убийства туда, где они не играют даже самой ничтожной роли? Однако какого же было его удивление, когда подле подвески он обнаружил лишь- -пустое место. Там, где должно было лежать что-то массивное, сбившее машину с курса, а водителя — с толку, ныне не валялось ничего, что могло бы заострить на себе внимание, только еще не осевший на пол песок скручивался в маленький торнадо, да мелкая насыпная галька отваливалась от борозды колес. Совсем не понимая приключившегося, Людвиг поднялся было на ноги, огляделся по сторонам, но так ничего и не обнаружив, лишь неопределенно пожал плечами. Локальная поломка? Надо бы Снайперу сообщить по возвращении, но каким образом преподнести человеку, который разбирается в болезнях стальных органов, столь неопознанный факт? Может, с тормозами что? Заслышав подобные ереси в адрес его любимого фургона, Мик обзовет доктора лободырным неучем — тогда бы машина встала бы на передние копыта, отбрыкиваясь от песка. А больше оправданий-то и не было. Прикидывая и так, и эдак, подводя под ситуацию счастливый случай и злой рок, доктор было подумал вернуться обратно, однако залезть в машину он так и не успел. Оклик за спиной всполошил сознание хлеще выстрела.       — Убьешься ведь! Не забывай, ради кого ты должен беречь себя.       — Ты-то еще кто? — Тяжело дыша переспросил Людвиг, пытаясь вспомнить, слышал ли он этот голос ранее, и этот ли голос слышал он у себя в голове. Звучит похоже, и в то же время, одно другим точно не является; доктор слышит это.       — Ты знаешь, кто я. — Как бы наперекор доводам раздалось со стороны дверцы штурмана. Сознание Людвига закипало, варилось в голове заживо, в собственном соку. Жуткое зрелище, если начать представлять се, но по-другому просто не рассказать. Оборот на половину вокруг своей оси был равносилен самоубийству, при том, ничтожно глупым образом.       — Но как ты это делаешь? "Ты", или не "ты", вот в чем вопрос. Людвиг не уверен, он еще не знает, с кем говорит на самом деле, и что является "самым делом" из всего этого. Вот же бестия, развел тут своих шизофренических дружков, а Людвигу расхлебывай, и либо становить частью сего бездарного спектакля, либо по выздоровлении выкидывай вон эту инженю и всю ее труппу. К сожалению, третьего не дано, и прямо сейчас судьба будто бы спросила у доктора: "Так ли нужен тебе этот Джереми? Есть время передумать, не торопись!"       — Очень просто, Людвиг. — Зазвенело в ушах окликом родного имени. — Ты знаешь, я могу говорить эпистолярно. Как видишь, я могу делать это по разному. Вот так, и вот-       — -так. Дешевый трюк, но видел бы ты свое лицо, когда ты на него попался. Умора.       — Ты не можешь со мной говорить. Не здесь. — Все еще отрицая происходящее упрямится доктор. — Ты просто приснился мне, или тебя Джереми выдумал, но ты не можешь говорить со мной здесь, это же не логично, тебя же не существует!       — Так ты забыл меня? Или просто боишься вспомнить? Людвиг-,       — Молчать! — Грубейшим образом перебивая мистера детектива закричал врач, словно что-то действительно протянуло к сознанию щупальцу из глубин памяти. Фантомное чувство, не более, обычное дело, когда тебе его так нагло внушают, однако ощущается мерзко, все еще.       — Как скажешь. — Уступчиво пролепетал мистер Чейз в самое ухо. Его голос не был обиженным, даже, напротив, в сладких речах Чейза звучало что-то милое, недоступное ранимому человеческому сердцу. — Но Людвиг, может, ты хотя бы обернешься на меня? Скажешь мне: "при-вет, Чейз, я скучал по тебе тоже." Чейз говорил наигранно, но ужасно ласково, его голос стал настолько приторным, что почти неприятным, однако мистер детектив сумел нащупать эту черту, за которую не заступил и в на сей раз. Иными словами, он не разговаривал с доктором как с ребенком, а как будто озвучивал чью-то чужую злодейскую роль, сошедшую с экранизации про умелые прятки злых и добрых лиц под одноименными масками. Однако несмотря на эксплицитные характеры героев, все это, толстым слоем цемента, заливала сверху серая мораль. Быть может оттого доктору сделалось еще более жутко. Сейчас он не польстится на чужие правила игры.       — Скажи, это ты остановил машину? — Перебивая тему, спросил доктор, давая ясно понять, что он был ведущим сего разговора, и все, что бы ни происходило в нем, будет под его контролем от и до.       — Да.       — А ничего, что я погибнуть мог? — Повышая тон, едва держал себя в руках врач.       — Не мог, все тонко рассчитано было. — Тоже показал зубы воображаемый мистер. Гм. Воображаемый ли..?       — Но как ты это сделал?       — Ты знаешь как. Вернее, чем. Просто боишься вспомнить.       — Я не понимаю ни слова, ни слова! — Рассердился врач. — Не понимаю, что ты несешь! Что я боюсь вспомнить? Я нормальный, я не могу с тобой говорить, это Джереми не в своем уме, а не я!       — Все ты прекрасно понимаешь. Тоже начал выходить из себя Чейз, однако теперь его слова перестала наполнять прежняя уверенность. Словно серьезный тон доктора мог на что-то его вразумить. Однако пока что сыщик не сдавал позиции:       — Потому я и остановил тебя здесь       — Слушай. Чейз. — Добавил тот, будто сама идея называть детектива по имени была ему противна. — Между нами произошло большое, огромное, космического масштаба недоразумение. Я действительно не знаю, кто ты такой и откуда взялся, но я стараюсь сделать нашему дорогому мальчику как можно лучше. Мы с тобой на одной стороне баррикады, понимаешь?       — . . .       — Раз так, почему ты отрицаешь это? К чему побуждаешь меня? Я помню свою жизнь от корки до корки, я не делал ничего порицательного, я понятия не имею, о чем. Ты. Говоришь.       — Разве?       — Да. — Шумно выдохнул доктор, раскидывая взгляд по безграничным просторам прерии. — Ты, верно, путаешь меня с кем-то. Я ничего тебе не сделал.       — Тогда, почему ты так боишься обернуться, Людвиг? Посмотри на машину, и тогда ты поймешь, почему ты можешь говорить со мной. Все это время Чейз стоял, стоял здесь, подбоченившись к двери, а Людвиг и не видел его тени на песке, когда занял взгляд чем-то более приземленным, разминая перед глазами минималистский пейзаж иссохшей степи. Бескрайняя лазурь небес до горизонта, на небе ни облачка, уже вечереет, но пока что это еще не ощущается в воздухе, а снизу только пески, трещины в глине и иссушенные остовы трав. Красота! Уж лучше это, чем, на что Людвиг не был в силах глянуть, сам не зная, почему. А теперь, доктор наклонил голову чуть ниже и наблюдал двигающийся силуэт по песку, прекрасно осознавая, где заканчивалась его тень и начиналась тень поднадзорная. Но более страшным в их ситуации было то, что ее что-то отбрасывало. Что-то живое, настоящее, и как будто существующее, однако Людвиг не поэтому так сильно боялся разворота. Гораздо более страшным было бы увидеть там только слои пыли и песка, а не изящную фигурку в шляпе и с длинной тростью, игриво ощупывающую ею тень Людвига по контуру.       — Это не решит ничего. Я проверил салон, — Уверенно солгал доктор, — когда уезжал из штаба, и потом, еще секундой ранее, здесь не было никого, кто мог появиться в столь краткий срок. Ты обманываешь меня, тебя не может существовать.       — Так почему бы тебе не обернуться, и не убедиться в этом самому?       — Потому что ты убьешь меня.       — Каким образом, если меня нет?       — Но инфаркт — есть.       — А ты умен. Ехидно прищурилась тень за его торсом, и в этот момент, отступила. Вот кончик ее трости уже не касается спины доктора, вот она отхлынула к колесам, позволив Людвигу не держать королевской осанки.       — Ладно. Можешь ехать, после того, как скажешь мне спасибо. "Спа-си-бо, мис-тер Чейз..."       — За что это? — Не понял Людвиг, снова начиная сердиться. — Вообще-то, ты едва не убил меня.       — "Вообще-то", это не я едва не убил тебя. — Передразнивая доктора, шикнул на него детектив.       — Но,       — Людвиг, ты бы разбился, если бы не сбавил скорость.       — что? Каким образом?       — Я пытался по-хорошему остановить тебя, но радио кричало громче. Пришлось действовать решительно.       — Я все еще не понимаю-       — Так не перебивай, чтобы понять. Как ребенок, ею богу, даже Джереми понятливее будет. Доктор лишь обиженно прикусил нижнюю губу. Возможно, если он так яро хотел уразуметь информацию, надо было действительно накинуть на себя овечью шкуру, стать для него хорошим мальчиком, делать то, что он говорит. Хоть для души его доминирующей фигуры такой плевок в лицо был настоящей пыткой.       — Молодец. — Обильно посыпая солью душевные раны собеседника, унизительно похвалил врача мистер Чейз. — Там, впереди, метров через сто, будет крутой поворот на серпантине, помнишь?       — Припоминается. — Коротко ответил Людвиг, картинно потирая затылок. На самом деле ему припоминалось лишь то, что последний раз на этой дороге он был месяца два назад.       — Так его завалило, забор вывернут, а какой-то придурок рассыпал гвозди на подъезде, так что будь аккуратнее ради него.       — Ради придурка?       — Что? Нет, тебе не надо любить себя еще больше, а то не только обезболивающих моему солнышку однажды не дашь. Ущемлено крякнув, Людвиг почувствовал себя переигранным. Так ощущается поражение, даже если их игра не стоила свеч. Не зная, чем перебить неприятное послевкусие разговора, доктор прикрыл глаза, и играючи повернул в сторону шею. Боковое зрение остро напряглось под веком, но сердечко доктора осталось нетронутым. Какая удача.       — Теперь, — Вздохнул Людвиг, после того, как немного помолчал. — когда ты мне рассказал все, мы наконец можем поехать?       — Теперь, да. Разрешаю.       — Стой! Людвиг замер на половине оборота, по счастью, еще не успев сфокусировать взгляд.       — Что еще?       — Где мое "спасибо"?       — А не многовато ли тебе чести?       — Где. Мое. "Спасибо". Людвиг? В этот момент, детектив сознательно поднял на доктора тон. Сознанию врача совсем не понравилось как это прозвучало. Здесь, в степи, вдали от чужих глаз камер, Людвиг почувствовал себя совсем крошечным. Теперь он наконец начал понимать, что все это время его роль не играла ничего большего, кроме ничтожного мотыляния пешки по шахматной доске. Кем же был сыщик? Медик надеялся, что не ферзем.       — Спасибо, Чейз. — Поспешил втоптать гордость в грязь лицом доктор, пока мистер детектив не стал произносить простейшие вещи нараспев. Это и без того звучало глупо, а в их ситуации, только попросту раздражало врача.       — Молодец. Теперь езжай.       — На сей раз, точно?       — Да, уж будь уверен. Слово джентльмена.       — Пф... Скептически закатив глаза в ответ на неуместную браваду, Людвиг обернулся, как только невыносимое присутствие за его спиной мало помалу ослабло, а вскоре пропало и вовсе, без вести, без остатка, без легкой поступи шагов. Как и ожидалось, там действительно никого не было. Лишь только сухой песок вихрился под черными ободами шин.