Тридцать забинтованных дней

Он выждал час,

Пленили жар и нега,

И синь небес, уплывших ввысь рекой.

Чейз твердо помнил — Людвиг в том виновен.

Его безволье тяготит его покой.

Сбежав во прерию, они стояли против,

Как два врага, затеявших смертельный бой,

Чейз твердо знал: пощады здесь не будет,

Пусть не горюет Людвиг за себя,

За упокой.

Он предал тех, кому был многим должен,

Он предал то, что горячо любил,

Он отдал жизнь за отповедь свинца и полбы,

Что не разделят с ним почившие в тылу могил.

А утром все начнется снова:

Кричащий рупор вновь с надеждой огласит,

О том, что жизнь бойца сурова,

О том, что им немного Бог простит,

Пока литая пуля в лоб не полетит,

Не искупив вины содеянного снова.

И Людвиг знает: то ли будет!

Когда последний лист календаря рванется ввысь,

Под пологом вуали обнажая

Запрет на мир, но им-то что трястись?

Но а пока пустует поле брани,

Пока что спит под мирным небушком "Манн Ко",

И Людвиг, горько разведя руками,

Спешит обратно — солнце высоко.

Чейз растворился за его спиною,

По воле пешки, на правах ферзя,

Они пред королем младым горою

Все восставали, расхвалив себя.

Бесплотна и лелейна нега детектива,

Суров взгляд доктора на поле том,

Где клетки шахмат друг за другом фигуряют,

ЧернОю белью друг другА сменяют,

Сводя на монохромном поле брани,

Людей порядочных, но не чистЫх нутром.

* * *

      — Где ты был? — С легким укором в обиженном голосе вскинулся юноша на вновь вошедшего. — Я уже устал разговаривать с бабочкой. Она хоть и все понимает, но молчит.       — Я? У одного своего старого приятеля. От смерти его спас, всего-то. — Неслышно зазвучало в комнате. — Спасибо за ожидание, Джереми. Надеюсь, тебе понравилось играть с вымышленными овечками в мое отсутствие?       — О, да! Мальчишка беспечно поднял руки в воздух, держа между ладоней что-то небольшое и неосязаемое, но явно живое. Мертвые вещи не поднимают так легко; их, скорее, волочат тяжким грузом, а при подъеме — отворачиваются, чтобы не видеть се. Но нет. Пальцы юноши словно утопли в пушистых путанных кудрях неопределенного мягкого цвета. Неопределенного до тех пор, пока король сам это не решит, не возвестив собравшимся о том, в какие оттенки было окрашено поднадзорное существо.       — Одной из них я придумал имя. Ее зовут Марк . Ну, потому что она черная. А вот и информация. Цвет воображаемого существа был лаконично-черным, чего бы это ни значило. А потому, иссиня ли, или изжелта, или выведенный из серого тона, оставалось загадкой даже для самой овцы.       — Вот как, Ласково прошелестел бархатистый голос подле щеки. Бестелесные губы прижались к фигуристой скуле и растаяли на ней сладким поцелуем, спешно исчезнувшем в тени небес.       — Да! — Восторженно пролепетал мальчишка, слегка краснея из-за проявлении нежности от такой беспристрастной персоны. Быть может потому Джереми несознательно сжал меж пальцев легкий летний бриз, ворвавшийся сквозь распахнутую форточку, но сам сего и заметил. — Они выпили у меня весь чай..!       — Ты всегда можешь налить себе еще.       — Но разве доктор не запрещал вставать?       — Нет, он только рекомендовал постельный режим, что не эквивалентно приказу, Джереми. Все умничал тот, козыряя чином собственной важности. Джереми хоть и был маленькой коронованной особой их общей драмы, но Чейз приходился ему словно церемониймейстером, мудрым, всезнающим, способным притерпеться ко всему на свете. За что юный принц со сломанной ножкой уже готов был отвесить ему сердечный поклон.       — <i>Да и потом, сам посуди, ты пьешь уже четвертую чашку. Тебе нужно будет встать в скором времени. Это прозвучало очень назидательно. Джереми только брезгливо поморщился в ответ на такое замечание, но оставил некультурные прекословия при себе.       — Уф, как будто мне Людвига мало. Вы двое такие бестактные.       — Ну что ты, дорогой? Невинно улыбнулся мистер детектив, вежливо поправив на голове теневую шляпу.       — И в мыслях не было!       — "Ха, у меня против него преимущество!" Взвилось в мыслях, прилетая с другой стороны хладнокровного разума детектива. Что было странно даже для него самого, но Чейз, по какой-то причине, не придал сему никакого значения.       — Просто чай содержит кофеин, надо бы размяться, не думаешь? Наконец собрался с мыслями он, неловко поправляя шляпу на затылок. Чейз, мягко говоря, чувствовал себя слегка странно, не понимая, почему пускается во все тяжкие.       — Но можно разминаться не вставая на ноги? Не понял его собеседник, доверчиво наклоняя голову вбок.       — И разве это весело, тебе, юному, мятежному? Резко встряхивая юношу за плечи, взвился над его спокойно осевшей персоной тот. Красота какая, такие распахнутые глазки, такая теплящаяся радость на донышке их зрачка, так эфемерно, так потрясающе! Паства слабого духом только подпитывала волю пастуха, подгоняя кучерявого разведчика на бунт.       — Пошли, мой мальчик! Я позову его, если что-то случится.       — Ты разве можешь говорить с ним? — Удивленно переспросил тот.       — А... Нет конечно! Нервный смех мистера детектива рокотом раздался по комнате, отчеканивая от обезлюдевших коек.       — Н-но могу нагнать холодный северный ветер, предзнаменующий скорую погибель!       — Чейз!       — Спокойно, не твою. — Спешно оправился тот. — Но лучше перестраховаться, а то твой Людвиг не почешется. Кстати, ты с ним жестоко поступил.       — А?       — Ну, когда выбирал "имя для сына". "Для сына?" Серьезно?       — А что ты хотел? "Выбирал имя для шизофренического дружка?" Чтобы он тебя "вылечил"? — Обиженно воззрился на бессмысленную претензию тот.       — Сомневаюсь, что у него это удастся, но ладно, ты же просто защищался. — Сдавая позиции, молвил детектив. — Однако мог бы сказать, что рисуешь персонажа без имени и нарисовать меня.       — Я не знаю, как ты выглядишь. — Неопределенно пожал плечами мальчик, не ожидая такого резкого оклика со стороны.       — Все ты прекрасно знаешь!       — Что... Ты имеешь в виду? — Испуганно поднял брови тот, едва не прикрывая руками голову.       — Прости, ничего такого. — Закашлялся Чейз, слегка сбавляя обороты. — Пошли пить чай. Джереми второй раз поднялся на костыли, на сей раз куда увереннее, чем в предыдущий, лихо вспрыгнул с насиженного ложа, и, ведомый Чейзом под руку, отчалил от одинокой пристани белоснежной кровати, под почести шумного ветра за мутным окном. В томные минуты одиночества всякому могло бы показаться, будто с ним говорила сама природа, однако глас ее мог слышать только тот, кто истинно желал сего. Для остальных это всего лишь ветер пел за окошком, да листья с карниза наземь слетали мягкой неосязаемой поступью. Дорога до кухни по мягкому ковру заняла у Джереми то же расстояние, что и у Людвига добрыми часами ранее, однако скорость мальчика была ничтожной, едва ли не смехотворной, однако, не в рамках его позиции. Иными словами, юноша на костылях вызывал сострадание даже в скупом сердце, но если бы он просто останавливался через каждый шаг и о чем-нибудь бы думал, это бы выглядело уморительно, ибо душевных стенаний свет воочию еще не видывал, а если и видывал, то никогда не воспринимал всерьез. Потому они и не существовали ни коем образом более, чем строфа в больничном листке, заполненная аккуратным медицинским почерком. Чейз страховал его, пытался, своенравно морщился, когда юноша шатко отклонялся назад, но каждый раз повержено склонял голову — теплая спина мальчишки проходила сквозь бесплотную тень. А упади он, и как неваляшка уже не встанет, и что тогда будет делать мистер детектив с сим эфемерным гипсовым изваянием? Поднимет его? Абсурд, здесь нужна другая субстанция, сохранившая его харизматичную экзистенцию, но воплотившаяся в телесную форму. Жаль, что единственная форма была отсюда за миллион песчаных миль. Впрочем, сердобольный Чейз переживал напрасно; юноша "был в седле", даже если седло под ним было алебастровым, а лошадка деревянной, и то, их шло сразу двое. А как известно, погоня на двух конях за двумя зайцами сразу разорвет жокея пополам. Долго ли, коротко ли, Джереми, через пень-колоду, все же дошел до пункта назначения. Краткий ход, что юноша в здравии пролетал не обинуясь, сейчас был тяжелее крутой излуки в устье горной речки, а бессмысленность в конце пути делала дорогу и вовсе невыносимой. Очертания объектов, обитавших на кухне были еще различимы в легком летнем сумраке, однако мальчик все равно выкрутил колок фарфорового выключателя, оснащая смеркавшийся уют помещения призраком желтоватого света. Жужжание электричества еле слышно отдалось по оба уха, после чего напряглось и смолкло, работая без перебоев. Странная боль в мышцах рук перекатывалась от лопаток и ключиц до скрипящих суставов запястья, что дестабилизировало, но пока что, не мешало юноше сконцентрировать средоточие мыслей на одной простейшей задаче: плеснуть в кружку заварки, разбавить се остывающей водой, добавить солн- Ах, нет, оно не сможет остаться чуть дольше, оно уже уходило спать, укутываясь обрюзгшей ватой размокших облаков на алеющем горизонте. Сегодня ночью прольется теплый дождь. На манер доктора, мальчишка немного постоял в задумчивости у окна, разглядывая миниатюрный розарий под карнизом, где столь лениво рылись щемотные пчелы пушистыми мордочками в засыпающих цветах, но обыденная для здешних мест картина не увлекла его на более, чем минут на десять. Нести обратно кружку мальчик не решился, посему пробавлялся созерцанием редеющих, выжженных горячим южным солнцем, полей. А когда седая пыль вздымалась на далеком горизонте под шальной рукой суховея, мальчишке чудилось, что это сор вьется из-под колес машины, заблудившейся в артериях города на долгие, долгие часы. И тем не менее, она уже возвращается, сейчас он увидит фары, сейчас! Но только дымка таяла перед глазами, как масло на солнечной сковороде. Он и не заметил, как Чейз ушел. Отвернулся от него всего лишь на мгновение, и не успел опомниться, как в зале стало тихо. Разведчик не хотел спрашивать почему, он обидится на Чейза чуть позже, когда одна рука его не будет занята кружечкой, а под другой не будет лежать маленькая мысленная овечка черного цвета. Марк.       — Марк Чейз? — Вдруг прикинул мальчик, озвучив беспутные мысли. — Да не, бред. Ему не понравится. На самом деле, Чейз был здесь. И в то же время, не был. Спросите человека, который моет посуду, был ли он здесь пять минут назад, и услышите в ответ что-то неразборчивое: он, скорее, вычтет из времени тарелки, не минуты, или, быть может, часы. И только когда скучающий взгляд мальчишки нащупал теневое пятнышко на стене, разведчик наконец понял, в чем дело.       — Оставь! — Попросил он, отодвигая по подоконнику чашечку. — Я сам вымою.       — Тебе с твоей ногой только сим и заниматься. — Буркнул детектив, изо всех сил стараясь поднять со дна хотя бы одну тарелочку. Однако то было тщетно, абсолютно и беспрекословно.       — Сказал человек с таким телом. — Язвительно ткнул его калека, улыбаясь на одну сторону.       — Аргумент. Одного меткого замечания сполна хватило, чтобы осадить рвение детектива. Не найдя себе призвания в стенах лазарета, он осторожно скользнул мимо ног Джереми, туда, где под сводом старой рамы темнел пейзаж заходящего солнца, и подобрав с карниза овечку, пытающуюся дотянуться губами до цветов под окном, отошел с нею в безопасный угол. Там, примостившись на стуле подле столешницы, Чейз пересадил на колени маленькую ночь, и теперь гладил ее спутанные кудри тенистой рукой. Такая домашняя картина радовала уставший взгляд любого, кто бы взглянул на нее, но долго сим умиляться у Джереми просто не представилось возможности. Мальчишка перетащил волоком под раковину два скрипучих стула, на один из них взвалил ногу, на второй откинул торс, соорудив себе нечто вроде простенькой жестковатой койки, и мусоля в руках пенную губку, принялся развлекать себя уборкой. Все равно делать было нечего, а так еще и для общего дела полезно. И всем-то от сего весело, и всем-то хорошо. Одна тарелка, вторая, третья, и все из красивых наборов под разными картонными бирочками, и все из фарфора и эмали, блестит, переливается на разные лады под звенящей серебристой струей, аккомпанирующей недовольному ворчание Чейза, сидевшего над безмятежной юной душенькой.       — Будет тебе, это всего лишь посуда. — Не понимая серьезности в глазах джентльмена, сошедшего с картины про тени в ночном Лондоне, легкомысленно обернулся на него Джереми.       — Тебе не помешал бы полный покой.       — Брось, не полы же мою. Я что так, что так сидел бы. Сам же сказал, что руки надо размять.       — Но после этого, сразу в постель!       — Уж будь уверен! Весело окликнул мальчишка серьезность мистера, впервые радуясь, что его доктор был таким неряхой. В его случае, это могло означать только одно — его еще не скоро погонят в кровать. Однако вот посуда под сморщившимися руками предательски закончилась, холодная вода свое отзвенела и утекла вниз, унося с собой последний мираж веселья. Бедный ребенок. Внимательно насторожившийся детектив поднял на руки маленькую черную овечку и подошел к юноше, держа творение своих трудов величественно, будто нес к юному королю корону, а не очередную живую игрушку. Он делал это столь непринужденно, будто его о сем попросили, хотя мальчишка и удивился, увидев перед собой создание аккуратно причесанное, а не всклокоченное, будто... Чейз. Несомненно, у него были всклокоченные кудри, и сия привычка их так споро и непринужденно их укладывать лишь подтверждала предполагаемый факт. Но вот что еще было у мистера в шляпе — не знал никто, даже он сам. Впрочем, Разведчику не особо было нужно наличие непосредственного тела, чтобы водить дружбу с существом, вне зависимости от того, нарекало ли оно себя Чейзом, или кем-нибудь еще. Поспешно вытерев руки о подол больничной пижамы, мальчик перенял маленькую овцу на колени, погладив ее по причесанным вихрам, и горделиво воззрился на мистера детектива, довольный проделанной работой. Тот засмеялся, отвесив мальчишке шутовской поклон, скрывая под пологом веселья чувство более ненастное, внесшее коррективу в обыденное распределение ролей. Ибо пред ним, подле блестящей раковины, теперь сидело существо совсем из другого чина. Маленький король со сломанной ножкой, вот что однажды явилось взору, но теперь и не думало пропадать в неведении. Беззаботный, еще не выросший из образа принца, но уже утопший головой в короне, постоянно съезжающей на лоб, это был Джереми. Это был... Джереми.       — Что-то не так? — Заслышался его величественный голос, расставляя верные предположения Чейза по своим местам.       — Все так-, "Ваше величество" — Едва не добавил он, но вовремя сдержал се за ласковым смешком. — Просто подумал, что тебе пора возвращаться обратно. Возможно, как раз через кабинет доктора.       — Что? Но зачем мне делать такой крюк?       — Ну, он как раз оставил на рабочем столе чистый блокнот. Ничего не произойдет, если ты позаимствуешь у этого безалаберного...-       — Чейз!       — -доктора, — Улыбнулся тот, по-привычке кладя руку на ухоженные локоны мальчика. — несколько страниц.       — Мы нарисуем мою кучерявую армию там?       — Мы нарисуем что угодно!       — Но Чейз, — Внезапно переменился мальчик. — А что если он на меня накричит за это?       — Тогда кричать не долго будет! — Торжественно пообещал детектив, предлагая бесплотную руку юному королю, дабы помочь тому подняться на ноги. — Ибо я заступлюсь за тебя!       — Не сможешь, ведь у него, в отличии от тебя, тело есть. — Шутливо хватаясь за ладонь воображаемого детектива, мальчишка избрал ей другую прерогативу - костыли.       — Быть может, но зато его разум пуст и бесполезен.       — Ну хватит, не угнетай тут моего доктора. — Обиженно попросил Джереми, подбирая овечку на плечо. Он чувствовал, как пылко разгоралась вражда между ними, однако ничего не мог поделать, ибо не мог даже о сем спросить, так, чтобы не выставить себя идиотом.       — Как пожелаешь. — Покорно отозвался детектив, поправив чернильную шляпу. — Но я сим хотел сказать не это. Он ведь просто медик на попечительстве кровожадной корпорации, а ты рядом с ним не идешь ни в какое сравнение. Ведь ты умен. Ты можешь даже нарисовать меня.       — Правда? — Бросил через плечо юноша, поднимаясь на здоровую ногу. — Могу придумать тебе внешность?       — Разумеется.       — Спасибо, мистер Чейз. И только безмолвная улыбка в небольшой ровный ряд зубов ответила ему, обнажая о детективе еще одну лаконичную черточку, которую, впрочем, вряд ли можно было бы представить по-другому. Когда юноша вошел в кабинет доктора, было уже почти совсем темно. Чейз вел его словно за руку, подсказывал, куда можно наступать, что можно трогать, и пусть подробности холостяцкой обители врача преимущественно тонули во мраке, опускаясь до простых форм, блокнот с белой обложкой зиял тенью совершенства, свисая с края стола. Мальчик не раздумывая схватил его за глянцевую облицовку, подобрал со стола и дорогой легкий карандаш, и, придерживая кое-как в пятерне растопыренных пальцев и художественную утварь и костыль, побрел восвояси, стараясь по пути не сбить ковер в опасные для жизни порожки своей гипсовой громадой. Благо, на сей раз все обошлось. Юноша вернулся в общую палату, кое-как дотянулся костылем до выключателя и со всей силы ткнул в него, зажигая над опустевшими койками свет. В здешних краях действительно темнело очень быстро, словно кто-то большой и невидимый выключал солнце, и вот, не успеешь обернуться, как за окном уже совсем мрак сплетается под нежнейшей дымкой едва-едва наступившей ночи, наступившей не по времени, а по мановению своевольного желания. А вон, с той стороны стекла на смотрящего пугливо выглядывает его дрожащее отражение, хмурящееся в беспокойном раздумье. Как прелестно созерцать что-то подобное.       — Бедная бабочка, — Рассуждал разведчик, не торопясь возвращаться обратно в мягкие клети. Бросаясь словами и так и эдак, он так и замер в дверном проеме, как будто забыл нечто очень важное. Забыл, а быть может, просто не мог вспомнить. — Уже совсем темно, она ведь не найдет дорогу.       — Она уже нашла ее.       — Что ты имеешь в виду? — Недоверчиво покосился юноша на густую фигуру, что замерла пред ним переменчивым переливчатым образом, как бы преграждая путь дальше и перекрывая сумраком обзор.       — Когда ты мыл посуду, я ее выпустил.       — Глупый, — снисходительно попрекнул детектива Джереми, находя его неверие в собственный облик забавным. — ты не мог ее выпустить, для этого нужно тело. Разведчик думал, что отмахнулся от настойчивого детектива, когда отгородил рукой посторонившуюся тень. Напускная серьезность Чейза нисколько не пугала его, не вносила смуты. В самом веселом расположении духа, юноша было подошел к кровати, дабы полюбоваться как эфемерное создание в банке сложило крылья парусом, и спит, уместившись на стеклянном донышке, пряча глаза под лапками от лабораторного света. Бедняжка. Зато Джереми нарисует ее. И мистера Чейза нарисует тоже, и доктора рядом с ним, о да, теперь-то он не сможет выхватить у мальчишки карандаш. Здесь, на его бумаге, могло происходить что угодно, в любых временных рамках и позициях. Здесь все друг другу друзья, никто не строит никому злые козни, никто не пускается в раздоры по малейшим поводам и без них. Джереми остро чувствовал, как между двумя его милыми разгоралось пылкое соперничество. Подробностей он не знал, однако шестое чувство отчаянно било тревогу, отравляя душу тем въедчивым предположением, что разгонит кровь в жилах и помешает спать. Так вот к какому своему старому приятелю уходил мистер детектив. Кое-как раскладывая перепутавшиеся мысли по полочкам, Джереми медленно подошел к кровати, не держа в руках блокнота. Что-то ненастное тяжелым грузом лежало на сердце, вцепилось в его жилы, как холодный скользкий осьминог, опоганивая благородную кровь синими чернилами. Однако новое обстоятельство отвлекло мальчишку от всего, что было важно раньше. Бледные руки дрогнули, выронив орудие массового воображения на перину, огромные глаза на выкате округлились и словно еще больше вылезли из черепа, обнажая миру эмоцию неподдельного удивления. Банка... была пуста.