Тридцать забинтованных дней

      — Джереми, я дома! Тихо скандировал доктор, когда мысок запылившегося ботинка заступил за входной порожек, облупившийся более со стороны наружной, нежели с той, что была внутри большую часть времени. Недовольные посетители часто пинали его, не ведая о том, что доктор прекрасно слышал содрогания бедной двери, но всегда тактично этого не замечал. Нерешительно помявшись у входа, медик сначала сделал се, а лишь потом вернулся и выключил фары, оставив аккумулятор отдыхать. Его тень вновь мелькнула в дверях, пролезла по ковру, вытянувшись стрункой до выключателя, и вскоре пустила по темной обители импульс, сопровождаемый обыденным гудением старой проводки. Тишина сделала его оглушающим. Людвиг знал, никто не ответит ему. Когда он нашел Джереми, тот был там, где и должен был быть: сидел на койке, мечтательно покачивая здоровой ногой, в порывах зефиров не замечая мученических скрипов старых пружин, жестких, как корка черного хлеба. О чем думал он, какие шальные мысли наполняли его ветряную кучерявую голову? Уж не сидел ли юноша подле борта, любуясь скалистым фьордом, не качался ли на качелях, привязанных к скрипучему вязу над пропастью ржаных полей? Уж не представлял ли себя в доме у матушки одним погожим утром, разговаривая, сплетничая, обитая..? В любом случае, спрашивать о таком было глупо, потому догадки невольного наблюдателя пробавлялись догадками и по сию пору. Мальчишка встретил его радушным кивком, стоило доктору едва промелькнуть в дверном проеме и втиснуться вовнутрь к болезному, что, казалось, был живее всех живых в сравнении с обитателями этого спокойного места. Его руки по-прежнему творили, в океане разума раздольно плескались светлые мысли, в глазах утопало солнце, делая голубую радужку совершенно необозримой, полупрозрачной на просвет. Таблетка на тумбочке была нетронута, лишь только костыли поменяли положение, и теперь не лежали под кроватью, а мирно стояли у стены. Плохое положение, пусть пока ничего и не случилось, но точки опоры как таковой у них почти не было, а потому вопрос о том когда именно они упадут оземь, будоража грохотом стены, был всего лишь вопросом времени. Доктор отметил про себя, что это будет первым его действием, что он предпримет, когда помоет руки и разложит продукты по полочкам холодильника или буфета. Но стоило ли говорить, что по прибытии врача до кухни, он понял, что и там его ждал один неприятный, приятный сюрприз? Сначала он было обеспокоенно поморщился, в спешке подавляя мысли о том, как бы не начать поучать Джереми, укоряя бедолажку за его бескорыстную помощь, но спустя минуту это желание оставило его голову. Все-таки Джереми тут не полы мыл, напрягая уборкой лишь руки, и, возможно, Людвиг сам был виноват в том, что довел сломанного мальчика до этого, лишив его, по сути, всех доступных средств к развлечению. В тылу пережитого подобное казалось пылью, а если доктор и дальше продолжит так квохтать над подопечным, тот никогда не уяснит урок о причинах и следствии. Вот когда он в виду собственного альтруизма пострадает, Людвиг, возможно, позлорадствует, прежде чем включить медиган, но раз бог миловал, значит, бог миловал, доктор тут не для того, чтобы добивать пациента. Он справился с поставленными задачами быстро: захлопнул буфет, равно как и холодильник, сложил сумки в два небольших шитых конверта, распихав их по карманам брюк, но кое-что на протяжении всего действа осталось неизменным — маленький, черный пакет, от начала и до конца действа стоящий на тумбочке целехоньким. Людвиг обхаживал его и так и эдак, но никогда не открывал, все берег для особого случая, о котором, впрочем, все узнают чуть позже.       — Ты просил конфет, — Неопределенно начал доктор, когда уселся на соседней кровати, так собственнически, словно действительно был вторым пациентом, все это время не раскрывающим свое инкогнито. Даже неопределенно протянул руку куда-то вперед, махнув ею в произвольном вымученном жесте. Мол, берите же кровь! К счастью, Чейз не воспринял всерьез его намерения, вне зависимости от того, был ли он здесь, или нет. Разведчик кивнул.       — Самых дешевых. — Еще раз подтвердил свои намерения тот. С психологической точки зрения, это многое о нем говорило, но доктор решил ограничиться досмотрами, не допросами, да и досматривать, скорее, хотелось на предмет эмоций. Иными словами, доктор протянул пациенту небольшую сумочку и отстранил руку, любуясь красотой первозданного. Большие глаза скользнули взглядом по картонному изгибу, сокрытому полиэтиленом, любопытные руки тотчас влезли внутрь, но остановились на пол пути.       — Спасибо. — Молвил разведчик, нащупывая глянцевую коробку подушечкой указательного пальца.       — Пустяки, — Улыбнулся тот, и, дождавшись пока мальчишка все же заглянет внутрь, коротко добавил — дешевых не было. — в ответ на ошеломленный взгляд.       — Ох. — Только и вздохнул юноша. — С-спасибо, с меня пятнадцать разведданных.       — По выздоровлении, не волнуйся, стребую. — Прищурился его собеседник, пожав правым плечом. — А пока что, наслаждайся, отдыхай. Может, сока? Есть яблочный.       — Да, с удовольствием. — Кивнул мальчишка, нежно вызволяя конфеты из неприглядной упаковки. Проклеенный картон был настолько плотный, что скрипел под пальцами. Он и не заметил яркий румянец на носу и на щеках. И как же так случилось, что его просьбу не проигнорировали, а возвели в абсолют? Судя по хитрой улыбке доктора, он сделал это специально, для того, чтобы напитаться эмоциями, которые Людвиг изложит на бумагу позже. Только убивая, доктор чувствовал что живет, но редко когда дело обособлялось физикой разорванного, исколотого, разрозненного тела, пусть человек с таким опытом знал как можно сделать это наиболее эффективным или эффектным образом. Однако по иронии судьбы наиболее частыми жертвами его руки становилась неуверенность или стеснительность, повергающиеся его неукротимой воле. Подпитка эмоциями льстит профессионалу, робость обращается в пылкое смущение, боязнь боли — в податливость, взгляд подопечного постепенно становится нежен и Людвигу нравится замечать подобные несознательные вещи, бьющие ключами самых различных по спектру чувств в момент легкого нарушения правил.       — Он совсем не слушает меня. Почему мне это нравится? — Подумал разведчик по возвращении доктора, когда, доедая вторую конфету, пригубил нагревающийся от тепла руки сок.       — Как же сильно он забит жизнью. — Про себя отметил Людвиг, отстраняясь от стакана, но каждый остался при своем мнении. Сославшись на обилие работы, доктор подтвердил, что не сможет остаться выпить сока вместе с Луной. Эскапизм эскапизмом, но важные бумажки в "Манн Ко" не напишут сами себя, посему в месте, где обитало лишь отчаяние и шизофрения, вызванные одним кудрявым источником, должен был быть хотя бы один ответственный взрослый, вне зависимости от того, хотелось ли ему этого или нет. К счастью, теперь у обоих было полно еды и кофе, а у разведчика теперь имелся под рукой маленький звонкий колокольчик, и радиоприемник, на случай плана "Б". Идея об обходных путях и возвышала доктора над остальными; иной раз казалось, что его вообще нельзя было застать врасплох, настолько хорошо работала черноволосая голова немца, имея в виду десятки различных решений на долю каждой непредвиденно возникшей условности. Однако сейчас Людвиг колебался. В этом месте была одна угроза, которой он бы при всем желании не смог бы противостоять. Прислушался. Тихо. Склонился над письмом еще раз. "Дорогой сэр или леди, я, Людвиг (неразборчиво), в настоящее время являющийся доктором в команде..." Черт. Ему едва хватило выдержки, чтобы не швырнуть в корзину чистый лист. Нетронутым оставался только титульник на извещение, написанный за пару минут еще в начале вечера, а нынче время двигалось к полуночи, маленький пациент уже давно спал, уютно свернувшись на койке, пока Людвиг ломал голову над тем, что писать дальше. Включил приемник, чтобы, не дай боже, не услышать голос в темноте, вернулся мыслями к содержанию еще раз, склонился над столом, ссутулившись сильнее лампы, но даже неторопливая атмосфера не позволяла расслабиться. "Дорогой сэр или леди, я..." и в мусорку. И еще раз. И еще. Отклонившись на стуле, доктор с силой сжал в пальцах затылок, однако знал, как вовремя остановиться, знал как не причинить себе боль. Ее и так было в достатке. "Дорогая леди." "Дорогой сэр." С тихим вздохом доктор подпер щеку рукой, не зная, что делать дальше. Еще живая мысль надежды билась в разуме, словно говоря ему: "Давай, смелее, это все равно никто не прочитает, а если и прочитают, то поймут как-нибудь!", но привычка воспринимать мир серьезно тормозила доктора, прекословя его принципам взрослого и ответственного человека. Людвиг протяжно выдохнул. Начиналась ночь.

* * *

Ласковый утренний свет скользнул по прикрытым ресницам, ссохшихся пучками в соленом налете давнишних, нервных слез, совершенно безотчетных, выходящих, скорее, как следствие бессознательной беспомощности и окончивших течение восемь долгих часов назад. "Перенервничал, бывает" ответил бы сам себе Людвиг, но жаль, не в этот раз. Сейчас он не мог представить для оправдания себя подобной причины, посему злился бы, делая лишь хуже, будь он в сознании, в состоянии мыслить. Доктор поморщился. В комнате пахло солнцем и пылью. Вставать не хотелось, потому разум все продлевал бесконечные "пять минут", и продлевал, и продлевал, игнорируя позывы затекших хрящей в спине перестать быть со столом одним целым. Ужасные ощущения, особенно, если боли не замечать. Поначалу, Людвиг не осознал что произошло, его минуты утекали в вечность, и так продолжилось бы до тех пор, пока за окном не начало снова темнеть, а Людвиг бы и не понял, что есть окончание этому утру, если вдруг сквозь сон он не расслышал бы имя, свалившееся на него словно сверху, сим провоцировав настоящую лавину разорванных дум. Джереми Бейкер.       — Джереми! Ошеломленно озвучил доктор, силком отрывая красную щеку от гладкой поверхности стола. Мгновение, и сонливость точно рукой сняло, Людвиг судорожно схватился за бумагу... но тотчас обомлел, не в силах сделать и вдоха. Пред ним, подальше от приоткрытого рта, еще мокрого спросони, лежал нежный, аккуратно оформленный лист. "Дорой сэр или мадам", извещение в несколько абзацев, два объяснения, подпись... Не веря собственному разуму, доктор осторожно приподнял бумагу, словно ожидая что она рассыплется от касания сладким эфемерным сном. Но вот Людвиг поднес ее к лицу, пробегаясь по диагонали по всем мыслям на ней изложенным - эффектным, бьющим без промаха - и не поверил в происходящее. Это, несомненно, были его думы, писаные его почерком, его имя красовалось в самом начале, его же имя уточнялось в самом конце. Но он абсолютно точно не писал ничего такого! Только прикинул в голове что-то подобное пару-тройку раз и гневно забросил в стиральную машину сердца, размокать в сей заживо. Так как же так вышло, что-... Людвиг осекся. Как бы то ни было, сейчас у него были задачи поважнее этой. Последняя машина в никуда отправляется отсюда некогда растяжимым "утром", Людвиг должен был успеть. Отскребая нерабочее тело с насеста, доктор спешно огляделся по комнате. Рядом с ним не было никого, кому разумно было бы воздавать почести сих огромных заслуг, и все же:       — Спасибо. — Искренне бросил Людвиг в сторону распахнутого окна. Однако как и ожидалось, лишь яростный порыв шквалистого ветра что-то ответил ему. На ходу запаковывая письмо в конверт, Людвиг выбежал из лазарета, спешно поправляя сбочившиеся к растрепанному виску очки, и помчался до почтового ящика, заклеивая извещение уже на его медной, нагревшейся до непростительно высокой температуры, поверхности. Мгновение, и загадочно появившаяся бумажка исчезла в недрах темной щели, а Людвиг воротился назад, принимаясь за завтрак. По дороге он, было, заглянул к маленькому пациенту, однако отметил, что тот беспечно досыпал свои несколько утренних часов, никак не реагируя на шум происшедшего. Людвиг поправил на нем одеяло, и не надеясь более на многое, свернул на кухню, пнув кофемашину и вооружившись сразу двумя кастрюлями. А значит, будут макароны с мясом. Блюдо, конечно, на любителя, однако кое-кому тут не помешали бы силы. Слава богу, ни то, ни другое не требовало хлопот: Доктор управлялся с готовкой быстро и ловко, включив шипящее под руку радио, задернув одну штору, так, чтобы солнце не слепило его. Над плитой раздавался ароматный флер бульона, пар насыщал воздух влагой. Стоя в тени, Людвиг вытянул руку к свету, любуясь, как оранжевый луч робко гладил аристократическую белизну кожи, и убрал ее обратно, растеряно жестикулируя в воздухе. В другой ладони доктор беспечно зажимал высокий бумажный стаканчик свежесваренного кофе. М-м, романтика. Вот ради чего он просыпался по утрам, вот ради чего он начинал каждое новое утро, но только ли потому, чтобы никуда не спешить, и пить кофе, не то сидя, не то стоя у столешницы..? Темные секреты тонули во мрачных глазах.       — Спасибо. — Обратился он с прежним посланием еще раз к столу на кухне, так, словно за ним действительно кто-то сидел. — Я бы сам его не написал. Но как ты скопировал мой почерк?       — Тебе ли спрашивать о сем? — Безмолвно зазвучало в голове. Но на этот раз Людвиг не разозлился, а всего лишь пожал плечами, слушая очередную укоризну в свой адрес. Странный, уставший мистер Чейз, во всем видит угрозу, всегда огрызается, отрицает очевидные факты. Что же с ним такое? Доселе доктору еще не приходилось копаться в разуме человека, что по природе своей не имел этого самого разума как такового, в виду того, что не имел даже плотских мозгов. Но что греха таить, это ведь, вопреки нелогичности данного процесса, было возможным. Да, многое на этой работе было каждый раз как первый. Начинался день. По прошествии еще нескольких часов все осталось на своем месте. Управившись с готовкой, доктор лишь удалился в ванную, чтобы проделать знакомую тяжелую процедуру с лицом еще один раз, а воротился уже совершенно иным человеком, посвежевшим, отдохнувшим, стершим пыль печали с высокого лба. В таком виде даже пациента будить не стыдно, впрочем, если бы он появился здесь сейчас, доктор бы немногим огорчился, однако не объяснил бы ситуации. Вероятно, потому что сам не помнил ее. Действительно, и откуда только мог взяться этот шрам во весь лоб, рассекающий его, как мертвая вена? Вот уж загадка во веки веков нерешенная. Однако на сей раз все обошлось. Среди их повседневных отношений не произошло ничего серьезного, и все случилось ровно так, как было задумано: Джереми мирно спал в своей кровати до тех пор пока доктор сам не захотел обратного, и не пришел к нему, рывком разверзнув шторы. К сожалению, это не помогло, и разведчик во сне только отвернулся на другой бок, интуитивно склонив голову ближе к одеялу, однако Людвиг оказался настойчивее, и вот уже полностью готовый к завтраку Джереми щемотно жался на кровати, щурясь от яркого света, оживившего все вокруг. И все же соблазн наконец набить желудок под завязку чем-нибудь кроме комковатой рисовой каши взыграл над ленью и над бесконечными пятью минутами, переданных эстафетой Людвига, таймер отсчета которых постоянно предательски обновлялся на четвертой, и начинался заново, заново и заново.       — Солнышко мое, — Ласково обратился к мальчишке врач, присаживаясь рядом с травмированной фигурой. — Уже почти восемь утра. Пора завтракать. Ты как, кстати говоря?       — Нормально, — Невнятно промурчал разведчик, сонно улыбаясь в подушку. — спасибо, док.       — Как нога?       — Я ощущаю боль, но совсем небольшую.       — Славно. Значит, пока что без надобности тебе лучше не вставать.       — А может, обезболивающее?       — Обезболивающее, и что дальше? — Недоуменно нахмурился врач, не понимая, к чему ведет подопечный. — Ты принимаешь таблетки не для того, чтобы ломать себя и не чувствовать боли, а, скорее, для того, чтобы снять неприятные ощущения, на которые мы оба никак иначе не можем повлиять.       — В-верно, док. — Совестливо потер затылок разведчик, протяжно вздыхая на расстояние соседней стены. Сгусток тяжбы, безволья и воздуха влажно прокатился по опустевшему лазарету и растаял на подушке безымянной койки супротив.       — Хорошо. Я сейчас вернусь. Распорядился врач, и спустя привычный обряд исчезания - появления - исчезания снова вернулся с небольшой плошкой в руках. Судя по тому, что вместе с доктором в комнату дерзко влетел флер вкусного мяса, трапезничать сим предназначалось и ему. Уже хорошо и как минимум просто вкусно. Нет, действительно. Разведчик даже закусил губу, когда понял, что после сытного завтрака он может позавтракать еще, и еще несколько раз, и так до тех пор, пока раздутый желудок не взмолится о пощаде спазматическими позывами, но к счастью, Джереми вовремя остановился, чтобы унять свою ненасытную натуру и снарядить ее к приключениям. Второй порции хватило ему с головой. Что же... Быть может, уехать в отпуск не получится традиционным способом, но жизнь научила мальчишку во всем искать плюсы. Посему подождав, пока доктор уйдет, тот выждал укромного момента, пока его отдаляющиеся шаги утихнут за дверью, и тихо заговорил с пустой комнатой, так, как будто сейчас в ней был кто-то еще.       — Зато не жарко. — Ободряюще покосился юноша на едва различимый силуэт мальчика в окне, любезно прикрытого густой тенью бесплотного товарища.       — Верно, — Подхватил знакомую песню Чейз. — сейчас бы брел по пустыне, черти как, черти где. Зная тебя, тебе бы не составило большого труда потеряться и свариться заживо.       — Но все же. Разве не этого мы хотели?       — Мы?       — Извини, я хотел. Тебя тогда еще даже не существовало.       — Вот-вот, а кухарки уже не существовало. Тебе, наверное, было одиноко.       — Что? — Мальчик скептически прищурился, не понимая, за кого Чейз его держал. — Нет, когда в штабе есть люди, у меня нет проблем с общением. Но сейчас никто больше не собирается оставаться здесь ради меня. Насколько знаю, все разъехались еще тогда, когда я не пришел в сознание.       — Ну, все, кроме доктора. — Подметил детектив, так, словно это не он изъяснялся грубыми выражениями в его адрес до минувшей ночи.       — Это его работа.       — Скорее, милость.       — Ты о чем?       — Ну- — Бросил детектив, делая продолжительную паузу. — -если бы ты ему не сдался, он бы не остался бы тут, дабы вылечить тебя. Скорее, прибил бы, или оставил бы все на самотек. Не знаю, сказал бы, что вне рабочего времени ты не его проблема, и все такое прочее. Ты же знаешь, врачи жестоки.       — Не могу не согласиться. — Вздохнул тот, чувствуя, как по закороченным проводкам нервов пробежал мощный ностальгический ток. — Однако этот мил. И пусть разведчик наивно полагал, что милость Людвига обусловлена временем, он и не заметил, как собственные факты стали оборачиваться против него же с поспешным течением неосязаемых часов. Так этот ничем не примечательный день окончился, не успев начаться, а за ним сошел с листка календаря следующий, и еще один, и так еще несколько из тридцати забинтованных дней, ни один из которых, окромя первого, не пестрил особым разнообразием. Таблетки, завтрак, чай, и еще несколько кружек оного, разрисованные блокноты и тихая музыка по вечерам, несколько перекусов в течении полудня, один из которых плавно переходил в другой, и так все заново, заново и заново, от заката до рассвета, от подъема до отбоя, от "Привет, Джереми" и до "Спокойной ночи", так, словно они всегда были здесь. Иногда они даже говорили. Чейз же, под присмотром хозяина вел себя достаточно тихо, не шелестел во всполохе больничных занавесок, не гонял драматически по полу комнатную пыль в момент неловких пауз или объятий, однако иногда Людвиг слышал его во зловещем шипении выключенного чайника, иногда лицезрел олуненный лик, когда ложился спать, не то на деле, не то в предсонном бреду бушующей фантазии, однако каждый раз когда Людвиг обращал на него обострившееся внимание, в комнате воцарялась тишь да гладь. Однако время от времени, сам не отдавая тому отчета, Людвиг, безмятежно засыпая, неволей думал о нем. Чем был этот мистер Чейз, которым он зовется? Кем он себя возомнил? Почему знал больше положенного? Как в принципе мог звучать в сознании обоих, если с ума сходят по одиночке? Может, это все самовнушение? Коллективная шизофрения? Усиленный мыслесгательный несознательный процесс, застигающий сознание доктора врасплох всякий раз когда оно хоть на что-то отвлекается? Мысли, мысли, мысли, хватит с Людвига этой чертовщины, предоставляющей бедному доктору идеальные условия для того, чтобы сходить с ума с комфортом. Ибо всякий раз, когда его рассудок умудрялся отделаться от одного книжного протеже, на смену ему приходили новые, новые и новые. Являлся ли Чейз одним из оного — неизвестно, рок его деятельности тоже не был до конца выяснен, отсюда мотивы его поступков были не ясны с самого начала, впрочем, подкреплялись они тоже ничем. Мысли, мысли, мысли... Но каждый раз усталость одерживала над доктором легкую победу, оставляя его думы изо в день неразрешенными, переваливая ком созиданий на плечи следующего, следующего, следующего дня, пока тот, цепляя на себя всякие обывательские раздумья, становился только больше и больше. И чем резвее он пускался под откос, накатывая на площадь окружности все больше мысленной массы, тем меньше уверенности у самого доктора оставалось на то, что он вообще сможет его остановить. И пусть конец и так был ясен, пока что, ком еще катился. А значит, время есть. Но как бы то ни было, по стечению пугающих обстоятельств, Людвиг стал замечать его день ото дня все явственнее. Иной раз теневой мистер являлся в тихом всполохе занавески, иногда доктор снова слышал его голос в вентиляционной шахте, однако к сожалению, он вещал что-то неразборчивое. Но то, что посягательства бестелесного сэра на реальность день ото дня только больше воплощались в явь, не оставляло сомнений с каджой подобной выходкой. Так, однажды, Людвиг заметил его тень во стане высокой вешалки для длиннополой одежды, что спешно скользнула за армуар, где и растаяла в шевелении комков комнатной пыли. И оно смеялось, зная, что и Джереми и Людвиг ведали о его существовании, однако они оба так забавно бегали друг от друга! Прикидывались некомпетентными в ведении горячной дружбы с воздухом, нервно улыбались в стены, рассматривали в сотый раз белые потолки. И Чейз знал: никто из них так и не решится заговорить о коллективной шизофрении, один в виду страха, другой — тоже, но страха слегка иного характера. Подобная ересь дискредитировала его перед Джереми, который, в свою очередь, подорвал бы его авторитет перед всей командой, и быть может, совершенно несознательно. Ибо Джерочка нет-нет, да проболтается, а учитывая по непонятной причине высокий уровень доверия команды к нему, он, в конечном счете, и останется обеленным. Так или иначе, риск Людвига не был оправдан, а потому рисковать не хотелось и вовсе, дыша с каждым днем все тише, ходя с каждым часом все плавнее, выглядывая из-за каждого угла все параноидальнее. К счастью или к сожалению, мистер Чейз появлялся лишь тогда, когда его действительно никто не ждал. Как бы невзначай, заставая врасплох бедного гостя, играя с ним, как кошка с мышонком, заранее обреченного на вечный покой. Ибо Чейз и без явления своих бестелесных форм публике прекрасно знал, кто, что и где говорил о ком, кто что делал, когда и с какой целью. А это более означало лишь то, что Чейз игрался как ребенок, выводя на неподдельные эмоции стыда, или, быть может, ужаса. Так было с Джереми в ванной, так было с вентиляционной трубой, утробно взвывшей подле уха Людвига. Несомненно, каждый из присутствующих видел и замечал странные вещи, но не мог объяснить их себе, и друг перед другом не мог бы объясниться, только записывать, фиксировать безумный бред, один на две головушки. И видит бог, суждено было долго продлиться бесконечным мучениям, да так бы оно с ними и случилось, если бы однажды в дела обоих не вмешался один непредвиденный... случай.