Тридцать забинтованных дней

Это случилось в первой половине дня очередного безымянного вторника, устлавшего распаленную, выжженную южным солнцем земь холодным пуховым одеялом. Не так уж часто в эти прерии заглядывала такая погода, но люди поговаривали, что она спускалась с гор, далеко, далеко отсюда. Вялая пасмурность обнадеживала грядущий вечер; будет не жарко, а возможно, будет холодно. Даже отправившись сюда всего лишь на неделю, стоило бы помнить, что изменщица-погода, как повелось в степной местности, особой верностью не отличалась, а иногда и поддразнивала постояльцев редких придорожных трактирчиков, что прибыв в одних, до неприличного коротких шортах, сначала хохотали над сумасшедшими ценами на утепленные осенние плащи, свернутые под прилавком аккуратными рулонами, а потом выворачивали наизнанку кошельки и карманы, доживая остаток срока почти впроголодь. К счастью, электричество здесь не выключалось никогда, а на небольших комнатных обогревателях редко скапливался слой пушистой пыли. Холодные одинокие ночи, измождающие солнечные дни, и так из раза в раз, из сезона в сезон, из года в год, из вечности в вечность. Плохо тому, кто остался под зноем разгорячившегося полудня без укрытия, плохо тому, кто околеет, едва повстречав ночь, но Джерочку подобная участь миновала, и вот он здесь, обласканный вынужденной заботой, имеющий для воображения кучу различных средств, сидел подле окна, наблюдая, как плещется отражение тумана в бликах фарфоровой чашки, опустевшей еще вчера. Возможно, кому-то покажется, что Джереми было скучно. Но это не так. На самом деле, Джереми всегда было весело, с самим ли собой, или с кем-нибудь еще. С головою погруженный в зефиры фантазий, Джереми говорил, и звонкое щебетание его так и чеканило стылую тишь скучающего утра:       — Я уверен, у тебя большие глаза. Ответ отрицательный.       — Может, сломанный нос пуговкой? Шипение радио раздраженное. Снова мимо.       — Ай, я сдаюсь! Такое чувство, что тебе все не нравится, и у меня такое ощущение, что это не потому, что это "не в твоем вкусе", а потому что это я придумал. — Обиженно развел руками мальчик, пытаясь не давать выдуманному персонажу поводов для веселья.       — Бред. — Коротко отозвался он, неохотно оставляя в покое засаленный колок громкости, соблазнительно блестящий на ярком свету сальными дактилоскопическими разводами.       — Ну сам посуди, — Все не унимался Джерочка, нервно перечеркивая очередной силуэтный эскиз, нарисованный поперек разметки страницы в вольном симультанном развороте, дабы четче видеть все черты предполагаемого тела. — я сказал "орлиный нос". Тебе не нравится. Я сказал "нос пуговкой". И снова мимо! Я сказал "что-то среднее", и опять попал совершенно не туда. Такое ощущение, что тебе есть с чем сравнивать!       — . ..       — Чейз? Нет ответа.       — Чейз!       — Джереми, — Сипло выдохнул глухой, мелодичный г о л о с. — Никогда не затрагивай темы той, что не сможешь раскрыть. Темы, что не сможешь защитить, пожалуйста.       — Что? — Не понял тот. — Какой? Я выдумал тебя, и, извини конечно, но ты знаешь это. Так как это факт.       — Джереми, м- Заново начал невидимый детектив, и судя по повороту его шеи, необозримые черты лица устремились за полетом шальной мысли куда-то в сторону окна, далеко-далеко за линию горизонта, смущенно укрывшегося кисейной облачной вуалью. Но фразы теневой сэр не продолжил, осекаясь на полуслове, будто поминутно бледнеющие звезды говорили за него, складывая бестелесные раздумья в умирающие созвездия, одевая сих в плотскую форму, сложную и необъятную.       — Джереми что? — Недовольно передразнил капризного мистера разведчик, обиженно отвернувшись в изрисованную бумагу. Все это время он только и делал, что навязчиво шуршал карандашом, однако теневой джентльмен словно сам не хотел перед ним проявляться, убегая, отрицая, отторгая предложенные варианты по всем обрамлениям периферической этики ссор. Будто он был ровней тем, кто жил на самом деле, жил, а не существовал, как плод больного воображения, плавно перетекающий из одной нездоровой головы в другую. Но так или иначе, его придирчивое поведение тоже не могло не подкрепляться ничем. Что-то за всем этим точно было, что-то стояло за его отстраненными отмашками, что-то разделяло всех троих, словно бетонные стены.       — Когда он придет в следующий раз, — Помолчав немного, отрешенно молвил детектив — спроси его, как он написал письмо руководству, если он не делал этого.       — Как он... что? Чейз. Это невозможно. — Серьезным тоном отвечал в момент переменившийся Джереми.       — Еще как. — Злобно прищурился он. — Но пока мы не начали наше маленькое расследование, скажи мне вот что, Джереми весь напряженно вытянулся, терпя в приятном предвкушении опровергнуть любое заявление, посягающее на изобличение его собственной невинности, уже ощущая предубеждение от своей победы, вне зависимости от того, над чем бы пришлось ее одерживать, однако мистер детектив снова сценически смолк, выжидая очевидного, и не очень-то и нужного вопроса. Но без него картинная важность ведущего не будет подчеркнута в той удовлетворительной мере, в которой он сам себя обозначал, посему молчал бы столько времени, сколько потребуется, пока однажды слух не ублажило бы заветное:       — Что? Прекрасно. Восхитительно. Чейз расплывается в хитрой заговорщической улыбке, складывая кончики неосязаемых пальцев между собой.       — Где ты был прошлой ночью, Джереми?       — Что? — Не понял вопроса тот. — В каком смысле где я был? Я был здесь, я спал, ты что, не знаешь?       — Прекрасно знаю, солнышко. — Подмигнул королю ликующий ферзь. — Вот только когда ты его об этом спросишь, ты сильно удивишься, каков будет его ответ.       — А что я должен буду услышать? — Нервно потянул воротник больничной пижамы Джереми, не понимая, к чему подводит детектив.       — Вообще, ничего такого. — Успокоил и накалил обстановку одновременно мистер Чейз. — Однако наблюдай за ним. Сначала он остолбенеет, за сим, побелеет; побелеет так, словно увидел приведение. После чего, он свалит все на тебя.       — Что..? Почему? — Начиная выходить из себя, Джереми усиленно сопел носом.       — А кто еще?       — Он!       — Он тоже скажет, что этого не делал. А раз он не делал этого, значит, сделал ты.       — Но я не мог, ты веришь мне?! — Вскричал обиженный мальчишка, в порыве мятежной вольности отбрасывая край одеяла здоровой ногой. Показательный протест являлся ему почти что бунтом. — Я не смог бы встать ночью, да еще и так, чтобы никого не разбудить! Я чертова машина с неподвижным суставом, с треснутой костью, с намертво-накрепко замурованными шарнирами, с гипсовой ногой! Я шумный и громоздкий, и к тому же, ужасно медленный!       — А если не он и не ты, то кто же? Долгое молчание нежно окутало зал. Каждый вопрос детектива, не важно, будь тот осмысленным или совсем эфемерным, словно заставал Джереми врасплох, невзирая на то, что они уже битый час кружились вокруг одной и той же темы, но так и не могли вычленить из нее истину. Даже в споре. Прошло чуть более минуты, прежде чем Джереми опять заговорил, но на сей раз тихо, глухо, лишь подавая робкие признаки голоса, так, словно он боялся с ним беседовать. Так, словно только намечал линию диалога, а не прорисовывал ее:       — Верно... он. Но он забыл.       — Ха-! Весело парировал Чейз, обрадовавшись чужому замешательству.       — -Он скажет "верно ты, но я тебя не заметил", и никто из вас не поверит друг другу. Так, как было вчера. И позавчера. И еще неделю тому назад!       — Но теперь и мне интересен ответ на этот вопрос. — Нахмурился Джереми, прицеливаясь грифелем к белизне изрисованного листа. Но в этом случае рисование ему помочь уже не могло. Споры ярости разрастались где-то внутри в геометрической прогрессии, притом, с огромной скоростью. — Л-людвиг не знает, что я тебя придумал..!       — Ой ли.       — Чейз-! Росчерк карандашом. Джереми не настроен на шуточные мотивы, разрезающие пополам угол серьезного разговора. Таким образом, этот самый угол становился острым, и, что же, если даже удар о прямой из них будет достаточно болезненным, то не трудно догадаться что испытает тот, кого с размаху ткнут в острие о сорока пяти градусах, когда конструктивная дискуссия опустится до простой словесной перепалки, окрашенной в тона яркой, крепкой базарной брани.       — Извини пожалуйста. — Ласково попросил детектив. — Просто... спроси у него это, как вы встретитесь. Вас обоих будет ждать маленький сюрприз насчет честности друг другу.       — Нет, раз уж так, то мы все решим здесь и сейчас. — Заартачился маленький Джереми, пылко складывая руки на груди. Подобный жест всегда выказывал обиду. — Это как же письмо могло написать само себя? А если нет, то кто же из нас случайно помог ему написаться? Я отпадаю, потому что не могу переходить из комнаты в комнату также шустро, как он. Ты тоже, так как ты - ожившая шизофрения, и слушать я не желаю твои посягательства на насущную действительность, плотскую и изящную! Остается он.       — Почти идеально. — Высокомерно улыбнулось сгустившееся создание. Его чернота была настолько мутной, что напоминала вязь смолы, сваренной с патокой. А при одном взгляде на мистера казалось, что еще чуть-чуть и он шарахнет током каждого, кто осмелится совершить попытку тактильно его успокоить. В нос ударил крепкий запах ночной прохлады и грозового электричества, уровень возможности и невозможности вероятных событий резко пошатнулся. Когда Чейз продолжил, его голос, сотворенный из чего-то еще, зазвучал натянуто, резко, словно сыщик без сыска с трудом сдерживал себя от того, чтобы накинуться на внешний раздражитель и ударить его по носу несколько раз. И тогда вопрос о том, кому будет принадлежать сломанный нос пуговкой можно будет считать закрытым. Но Чейз остался на том же месте где и был. Его тон, точно кофе без кофеина, синтезировался где-то еще. Быть может, и в сознании, но от этого слушателю иной раз делалось только еще более жутко, а дезориентация оного просто зашкаливала, когда прагматичный разум опускался до бессвязных причитаний. Шипение. Вздох. Надменная, истязающая речь. Вопрос перешел в повествование.       — Только скажи мне вот что, дорогой. Как же так случилось, что он этого не помнит?       — О-он мог устать.       — Настолько? Нет, не мог. Сам посуди, это как же он мог написать идеальное письмо каллиграфическим почерком, ежели устал настолько, что не был в состоянии запомнить простейший алгоритм последовательности действий?       — Принять... таблеток? — Часто задышал собеседник.       — Нет, он их не пил. Я тебе даже больше скажу. Письмо на столе. Оно написано его рукой, его красивым почерком.       — Так,       — как же так вышло?       — Тебя надо спросить. — Буркнул тот, начиная парировать на злобу такой же агрессией, произрастающей на другой, но все же, на схожей почве.       — Ты можешь, но конкретики от этого тебе не добавится. Ибо по твоим же словам я — вымышленное существо, о котором Людвиг даже не знает, да и взаимодействовать с окружающим миром я - сюрприз - не могу. Однако если ты хотя бы на секунду забудешь, что это так и доверишься мне, то я скажу тебе правду.       — Хорошо. Джеремии качнулся на кровати, чувствуя как эмоциональное напряжение натягивает струны души до предела. Еще немного и эти двое схватят друг друга, и кинутся в подушку, безжалостно колотя кулаками материю, которой не могут причинить вреда, сопровождая действо странным, диковатым хохотом. Но пока что металл внутри каждого из них только начинал таять словно шоколад, не давая выйти из себя. Не в сей кондиции. Глубокий вдох, медленный выдох, Чейз манерно прочищает горло перед ответом, состоящим из трех таких простых, но очень важных слов.       — Джереми, это...       — Это...       — Это сделал я.

* * *

Шаги. Шаги движутся по направлению к палате и затихают на половине оборота в комнату. Тяжелое предчувствие лежит на сердце; Людвиг отгоняет его как жирную назойливую муху, но даже по истечении большого времени продолжает бездействие, растягивая ожидание само собой свершившегося решения на долгие порции тревожно капающих секунд. Впереди у доктора оставалась целая вечность, равно как и позади него, но неожиданно новый виток в сознании вырывает его в насущное: оно беспокойно, оно бодрствует, ничуть не заботясь о том, что за сим не поспевает на ходу засыпающее тело, неустанно бдя чрез зеницы сонных очей. В предшествующей комнате падает ложка. Ветер, наверное. Однако совсем не дребезжащий лязг слышится врачу в содрогающемся медном перезвоне, оббивающем изогнутые грани о хладный пол. Хрустальным колокольчиком необозримый глас словно нежно напевал из-за глухой стены в покрасневшее со страха и стыда ухо: "Это ты, Людвиг. Это сделал ты." чудилось в прозрачном вечереющем воздухе. Когда врач вошел к пациенту, он понял все без слов: губы были мокрыми от недавнего совещания, в дыхании слышалась одышка — жаркое послевкусие минувшей перебранки. Его состояние вычислялось на раз-два по одним только этим факторам, но Людвиг никогда не мог его в чем-либо уличить. Слишком уж поверхностными они были, если на оное смотрел кто-то еще, словно со стороны, не зная всей ситуации. Таким образом состояние Джереми можно было подплести под что угодно, а особенно под несокрушимое "думал вслух", абсолютно перманентное и невинное. Доктору не удастся ничего доказать. Однако даже беглый взгляд опытного эскулапа успел отметить для себя еще кое-что: в глазах его подопечного колом встал немой вопрос, отдаляющий натянутой паузой людей друг от друга, встревая меж близостью флером старой ткани бинтов, хлорки, медикаментов и крепкого черного чая, если кофе врачу надоедал. Непонятно почему, но Людвигом вскоре овладело всепоглощающее беспокойство, зиждящееся на обострившемся чувстве смертельной опасности, что словно следовало за ним по пятам все это время. Он и не заметил, как отрезая таблетки от серебристого кластера откинул их на тумбочку так, словно у него в руке было что-то кусачее, также доктор едва не снес ее бедром в развороте, но даже не вскрикнул от боли, наверняка и не почувствовав ее. Ситуация накалялась. Бедный Джереми, не располагая достаточными сведениями для понимания причины такого поведения единственного ответственного взрослого, все утро так и просидел с подушкой в обнимку на кровати, чувствуя, что доктор не хотел пугать его; да вероятно он и сам не осознавал того что делает, но эта перманентная злоба, пропитавшая насквозь все его действия, заставляла разведчика сидеть в углу тихо и вести себя хорошо. Никогда не знаешь, где в следующий раз окажется тот или иной медицинский предмет. Никогда не знаешь, с какого конца черепа его со вздохом извлекут из головушки, попавшей под горячую руку. Но ничего не произошло. Какое-то время Джереми понаблюдал за ним, однако начинать разговор он не решался, лишь один раз манерно кашлянул, но видя, что это не принесло результатов, остался сидеть смирно, стараясь подавлять дурацкую привычку бормотать себе под нос, волей-неволей выработанную в подобном положении. Что удавалось весьма успешно, и вот в процессе всех утренних процедур доктор даже не обернулся на Джереми. До тех пор, пока не настало время опроса. Не так давно "Манн Ко" ввела их по причине ее отсутствия, пояснив подобное излишней заботой о сотрудниках, что в рамках оговоренности их задач смотрелось еще более комично. Однако если кого-то по той или иной причине ставили на учет, доктор был обязан отчитываться за пациента перед начальством, фиксируя все ухудшения. Некоторые документы он заполнял сам, некоторые — задним числом, даже по прибытии Джереми в сознание, однако уже не первый день доктор приходил к нему с планшетом и ручкой, и с деловым видом садился на койку подле, грубо отодвинув больничную ширму, после чего задавал несколько вопросов по поводу самочувствия, координации и настроения, на основе ответов от которых он что-то подытоживал внизу. Но судя по его немногосложной реакции на любой из них, жалобами и предложениями мало кто там занимался. Так однажды на "я хочу умереть" доктор предложил разведчику замотать скотчем его худощавые запястья, однако все же потом вернулся со шприцом сильного успокоительного, и не спрашивая о желании / самочувствии более, ввел "обезволивающее" в строптивый поднадзорный организм. Уж лучше так, чем нагоняй от начальства. И как бы сильно доктор не пытался бы привить сердцу нежные чувства, запрещенные законом даже в эстетическом плане, день ото дня он только все больше и больше убеждался: разведчик для него был просто работой. Больнее всего становилось от того, что в этом не было ничьей вины. Никто из них не мог бы измениться чтобы стать лучше, никто не горел этой идеей, никто не знал для чего им что-то было нужно друг от друга, и было ли, и каждый предпочитал диалогу тишь, не подозревая даже, что золото молчания в одночасье и потянет обоих на дно. К сожалению ли, или к счастью, менять что-либо было уже поздно. Срок срастания костей неминуемо приблизился к завершению аж на целую неделю — без малого треть. И все же однажды что-то из вне внесло коррективу в приевшуюся рутину, так, сидя за очередным опросом, доктор лениво потянул спину и уже собирался вставать, как вдруг услышал кое-что особенное, почти даже нежное и совершенно нетривиальное.       — У тебя есть минутка? — Поинтересовался мальчик, любопытно выглядывая из-за прижатой к груди баррикады из пуха и белоснежной наволочки. Он держал ее настолько крепко, будто и правда верил в то, что подушка могла его защитить. Необычный вопрос заставил доктора насторожиться. Шестое чувство подсказало ему: здесь что-то было не так, тем не менее, над ним легко взыграло любопытство, и вот, покорно приземлившись на прежнее место, врач механически улыбнулся, осматривая мальчика с ног до головы. Обычно он так что-то начинал, когда боялся или стеснялся спросить напрямую. Наверняка, снова костыли подать, или воды, или объяснить, почему небо синее.       — Да, что такое? — Поднял бровь тот, в предвкушении поданной темы.       — А... Людвиг, а... — Неуверенно начал он, и обращение к доктору по имени поневоле заставило его занервничать. Нет. Точно не заварить чая с молоком.       — Что? Говори, не бойся, тут никого нет. — Доктор поднял брови в недоумении. Происходящее казалось ему какой-то глупой шуткой, испытывающей его терпение. Но пока что, если отсчитывать от состояния острого психоза, его хватало с лихвой. — Или ты стесняешься?       — Нет, ха-ха, вовсе нет, а... Людвиг... Заискивающе усмехнулся Джереми, после чего продолжил совершенно иным голосом. Холодным, ровным, спокойным, превосходящим во всех ипостасях так, словно он уже давным-давно знал то, о чем не ведал Доктор. Так, словно видел насквозь его крохотную, бедную душу, забившуюся глубоко в тело и свернувшуюся там в рыхлый ком. Видел ее, видел и не смел отпускать.       — Каким образом ты написал письмо, если ты не делал этого?