Всё, что я когда-либо делал

      Снейп прошёл по пустому коридору и свернул в длинный холл. Два лестничных пролёта вверх, ещё один коридор, налево, налево, направо и ещё один пролёт вверх. Никого, кроме портретов, Серую Даму и миссис Норрис с котятами. Возможно, студенты слишком устали после прощального пира, чтобы нарушить комендантский час. Он бросил хмурый взгляд вверх и вниз по длинному прямому коридору и повернулся, чтобы осмотреть Астрономическую башню. — Она задаёт слишком много вопросов, — задумчиво произнёс он. — Она всегда задавала слишком много вопросов. Раздражающая, раздражающая, раздражающая девчонка.       Вверх. Ступить по скрипучей ступеньке и обойти невидимую. Удостовериться, что все студенты благополучно вернулись в свои комнаты, прежде чем отдохнуть самому. Он провёл одну бесконечную, мучительную ночь, будучи заколдованным к высокому потолку на втором курсе; он удостоверится, что никто из его подопечных никогда не испытывал подобного опыта.       Не то, чтобы он мог отдохнуть сегодня ночью. Не с воспоминаниями об их последней встрече, мелькающими в его голове.       Они встречались пять раз с момента их первой прогулки в лесу, всегда устанавливая один и тот же шаблон, смесь спора, тихого обсуждения, неприкрытого желания и внезапного гнева. Ему было легко слушать, как она рассказывает о своих всё ещё тревожных снах или проблемах на работе. Он мог даже слушать о её раздражающих друзьях и их глупой жизни без излишнего дискомфорта, если бы только она не продолжала задавать ему вопросы. На прошлой неделе она завалила его вопросами о днях, когда он был Пожирателем смерти, — он был почти готов заколдовать её.       «Твоя компания была бы более терпимой, если бы ты научилась не совать нос в то, что тебя не касается». Могла ли она содрать с него кожу и распластать его окровавленным на столе, чтобы её жадные глаза могли исследовать работу его внутреннего «я», как сумасшедший учёный-маггл? — Как ты можешь говорить, что это меня не касается? Как я могу понять, если ты отказываешься об этом говорить?       Ему с трудом удавалось держать себя в руках. Он сосредоточился на том, чтобы говорить ледяным тоном, а не расплавленным от гнева. — Разве твоя дружба зависит от того, знаю ли я всё, что когда-либо делал?       Она вскочила и сердито посмотрела на него сверху вниз. — Я не могу этого сделать! — воскликнула она. — Я не могу продолжать рассказывать тебе всё, когда ты продолжаешь отталкивать меня. Это не любопытство — задавать вопросы! Это не любопытно — пытаться понять тебя!       Ему не нравилось вспоминать прошлое. Это слишком напоминало его неуклюжие школьные годы, до того, как он повзрослел и научился стоять прямо. Это навевало горькие воспоминания о том, как он лежал, связанный или оглушённый, на траве, в кольце хвастливых хулиганов, поднявших свои палочки, чтобы заколдовать его. Он вскочил, чтобы ответить. — Я не обязан тебе ничего говорить. Оставь меня в покое. — Как хочешь! — Отвернувшись, она провела тыльной стороной ладони по глазам. — Ты знаешь, где меня найти, если вдруг решишь, что со мной стоит поговорить. — Глупая девчонка, конечно, я думаю, что с тобой стоит поговорить. Иначе меня бы здесь не было.       Он потянулся к её руке, но она уже трансгрессировала прочь, оставив его одного. Это было восемь дней назад, но в животе у него всё ещё бурлило, а в груди была пустота. Раздражающая, невозможная, незаменимая девчонка!       Теперь он был наверху. Через полуоткрытую дверь он мог только мельком увидеть длинные, блестящие, тёмные волосы в лунном свете, девушку с мужской рукой вокруг её талии. Он долго ломал голову. Слишком высокий, чтобы быть шестикурсником из Рэйвенкло, и ни у кого из других старшекурсников не было волос такой длины и цвета. Волосы слишком шелковистые, для Маскелайн, легкомысленной пятикурсницы из Хаффлпаффа, которую он был бы рад не видеть в своём классе в следующем году. Если только... Она как-то не изменила их?       Он вспомнил бал Трёх волшебников шесть с половиной лет назад и совсем другую девушку, которая удивила всю школу, появившись с распущенными волосами и сияющими глазами, чтобы открыть бал с одним из чемпионов. Он надеялся, что она больше не будет пробовать этот стиль. Дикая распущенность её обычных кудрей была более привлекательной. Впрочем, сейчас это не имело значения. Она прислала ему письмо с единственной фразой, нацарапанной на обороте: «Ты знаешь мои условия».       Довольно об этом! Он шагнул вперёд и положил руку на дверь, усмехаясь. — Созерцание звёзд в ночи? Я назначу вам отработку на следующий день...       Широко раскрыв глаза, он резко остановился. — Эмори? Минерва?       Они обернулись при его приближении, и руки Минервы мгновенно потянулись к её волосам. Он наблюдал за их наполовину весёлым, наполовину смущённым обменом взглядами, когда она умело сворачивала волосы в свой обычный пучок, и чёрный огонь ярости вспыхнул в его груди. Второй успешный раунд в любви для них обоих, в то время как он не смог побороть даже первый. В одно мгновение ярость перегорела, превратившись в серо-пепельный холод вины. Как он мог завидовать их исцелению или счастью после трагической смерти их первой любви?       Он не мог смотреть на них. Один из телескопов был направлен вниз. Он машинально поправил его. — Если бы вы предупредили меня, я бы знал, что не стоит вас беспокоить.       Он намеревался произнести это тоном холодного упрёка, а не оскорбленного. Мужчина повернулся, чтобы уйти. — Твоё присутствие никогда не помешает мне, Северус, — сказал Эмори. — Я рад возможности поговорить с тобой. За всю неделю ты почти не появлялся.       Послеэкзаменационный период был блаженным для студентов, но для учителей всё ещё была сложная работа, нужно было обновить все документы и инвентарь на следующий год. Заместителю предстояло закончить все свои отчёты, а также подготовить и утвердить все остальные. — Полагаю, третий лишний, — парировал Снейп.       Суровые губы Минервы смягчились. Она не видела его глаза тусклыми или его руки беспокойными с тех пор, как он был угрюмым неуклюжим подростком. Когда он вернулся преподавать, она едва узнала этого закованного в доспехи элегантного человека, который встречал поражение и победу одинаково — с одной и той же кислой ухмылкой, и прямыми плечами. Значит, мальчик всё ещё был там. — Напротив, третье мнение — это именно то, что нам нужно, — решительно заявила она. — Мы тут обсуждали, не стоит ли одному из нас найти другую работу. — Работу? — он не хотел, чтобы кто-то из них уходил. Мужчина повернулся, чтобы присоединиться к ним у парапета, положил руки на выступ и задумчиво нахмурился. — Твои угрызения совести излишни. Школа пострадает от твоего отъезда больше, чем любые обвинения в фаворитизме. Кто заменит тебя на посту директора? — Может быть, ты сам? Неужели тебе не надоело преподавать в классах, полных тупиц? — перебила она, поддразнивая его излюбленным термином. — Не настолько, чтобы обменять их на старых, закостенелых тупиц из Министерства, — усмехнулся он. — В любом случае, я на десятки лет моложе любого предыдущего директора. Министры, скорее всего, выберут неприятного незнакомца. И как долго мы будем искать другого компетентного учителя защиты, если ты уйдёшь, Эмори? Ты первый за последние десятилетия, кто продержался больше года. — Ты не думаешь, что это вызовет проблемы? — спросила Минерва. — Ничего такого, с чем бы мы не справились. — Он нахмурился. — Только будет немного дополнительных споров о бюджете и списках обязанностей на собраниях персонала, — один из запретов его жизни, — но недостаточно, чтобы оправдать ещё один поиск персонала. Нам и так пришлось заменить слишком многих. Хуч, Дамблдор, Хагрид — все за последние три года. — Хорошо, если министры не будут возражать, мы оба останемся.       Снейп кивнул, поджав тонкие губы и глядя чёрными глазами ночное небо. Он не хотел смотреть на них. Он полагал, что где-то в глубине души он был счастлив за них, но они превратили его собственную депрессию в горькое облегчение. — Я скучал по нашим встречам, — сказал Эмори после долгого медленного осмотра задумчивого человека рядом с ним. — Мы почти не разговаривали с тех пор, как начались экзамены.       Молодой человек склонил голову и крепко вцепился руками в парапет. Это было приглашение, принять которое было так же больно, как и отказаться. Он искоса взглянул на Минерву, размышляя, достаточно ли он отчаялся, чтобы говорить в её присутствии.       Когда-то она была его учительницей. Тогда она ему не нравилась, но с тех пор они двадцать лет преподавали бок о бок, по большей части как соперничающие деканы факультетов, и неприязнь постепенно сменилась уважением. Она не была сплетницей. Она была прямой, упрямой, рассудительной женщиной, избранницей Эмори, и поэтому была включена в их клятву дружбы. Возможно, её понимание женской перспективы окажется полезным. — Я не знаю, как это сделать. — Его лицо исказилось, а руки крепко сжались. — Дружба. — Его кадык подпрыгнул вверх-вниз. Ещё труднее было произнести следующее слово. До сих пор он никогда не осмеливался произнести его вслух. — Любовь.       Понимая, что если она будет настаивать, то он никогда больше не осмелится довериться ей, Минерва сдержала удивлённое восклицание на своих губах. Любовь?       Эмори кивнул, его карие глаза были задумчивы. — Это что-то новое, незнакомое. Снейп оттолкнулся от парапета. — Если бы дело было только в этом! — воскликнул он. — Она хочет знать...       Он покачал головой, и его плечи поникли. Молчание нарушила Минерва. — Знать что?       Тёмные глаза горели раздражением. — Всё, что угодно. Всю мою жизнь в деталях. Где, что, почему, как. Но главное — почему. — А ты не можешь ей сказать? — спросила Минерва и закусила губу. Ей не нужно было видеть раздражённую усмешку на его губах, чтобы понять, что она была. — Извини. Полагаю, ты никогда никому не рассказывал об этом. Разве что Альбусу?       Мужчина покачал головой. Он позволил Дамблдору свободно завербовать его в ту ночь, когда он сдался, а затем после каждой встречи с Пожирателями смерти, но он никогда не приносил свои переживания так далеко в область принятия, чтобы выразить их словами. Даже на суде он говорил только о чужих преступлениях, а не о своих. — Ну, конечно же, есть вещи, о которых ты не возражаешь говорить, что-то, не связанное с этой частью твоей жизни, — возразила Минерва. — Это было всего пару лет назад. — Нет, — отрезал он.       «Она ничего не понимала. Могла ли? Эти несколько лет были определяющим периодом его существования. Всё, что он делал до или после этого, было частью этого, либо как подготовка, либо как возмещение. Мог ли он отделить своих мучителей-школьников от жертв, на которых он представлял их лица для практики колдовства на праздниках? Оторвать свой педагогический опыт от самообвинений и шпионских соображений, которые удерживали его на работе, которую он только научился терпеть?»       Эмори успокаивающе положил руку на плечо Минервы. Его любовь обладала сильным здравым смыслом, но она была слишком нетерпелива, чтобы удовлетворить его сдержанного друга. — Ты хочешь, чтобы она перестала спрашивать, — предложил он. — Научилась принимать тебя таким, какой ты есть?       Перед изумлёнными глазами Минервы его худое бледное лицо смягчилось. — Всё равно что попросить реку течь в небо. — Тонкие губы изогнулись в нежном воспоминании. — Она всегда хотела знать всё обо всём, даже будучи студенткой. Она не будет собой, если перестанет задавать вопросы.       Минерва ахнула. Бывшая студентка... Страсть к знаниям... Ревность Рикки... — Северус? Гермиона Грейнджер? Значит, это правда? — Конечно, нет. Тогда это даже не приходило ей в голову — несмотря на все его усилия вложить это туда. — Он нахмурился. — Какое это имеет значение? Теперь она даже не хочет со мной разговаривать. — Переходы болезненны, — задумчиво произнёс Эмори. — Глазам, привыкшим к темноте, нужно время, чтобы привыкнуть к солнцу. — Воззвать к её любви к обучению, чтобы организовать встречу, — предложила Минерва. — Тогда попроси у неё время. Она разумная, терпеливая девушка. Она поймёт.       Это был хороший совет, если уж на то пошло. Он обдумывал всё это, пока заполнял и сортировал документы, писал приказы и подписывал счета, готовил заявки в школьный совет и изучал их ответы, переписывал имена и рассылал уведомления и списки поставок новым ученикам и возвращающимся ученикам, посещал маггловские семьи, проводил ознакомительные встречи и экскурсии по Косому переулку. Он размышлял по утрам, под ярким полуденным солнцем или в прохладе своего кабинета, пока варил кофе, когда приближался вечер, и в течение долгих бессонных ночей.       К тому времени, когда занятия возобновились, острая агония сменилась тупой пустой болью, но она всё ещё была невыносимой. Он снова написал.       Три дня спустя Гермиона нервно мяла его письмо, когда постучала в дверь. Оно было коротким и совершенно отрывистым: «Если ты всё ещё хочешь научиться варить волчье зелье, я начну готовить партию в пятницу в семь вечера», и она должна была выбросить его, но не смогла. — Войдите.       Это вернуло её назад! Три года назад он позвал её именно с такой интонацией, и она, спотыкаясь, извинилась перед его скучающим и безжалостным каменным лицом. Она надеялась, что разговор пройдёт лучше, но твёрдо решила, что на этот раз извиняться будет не она. — Я всё ещё хочу изучить аконит, — бросила она ему вызов, как только закрыла за собой дверь, — но я не позволю, чтобы мной манипулировали. Ты ведь не для этого писал, правда?       Когда она вошла, он уже встал и ждал у своего стола. Его губы сжались. — Разве это манипуляция — желать благосклонности твоей компании любыми средствами, которые я могу придумать? — спросил он. — Даже не знаю. Это зависит от того, пытаешься ли ты исправить несогласие или игнорируешь его. — Не дашь ли ты мне любезность ответить, прежде чем убежишь на этот раз? — Я не знаю, что сказать, — в отчаянии прошептала она. — Что ты хочешь от меня услышать?       Один короткий, обжигающий взгляд чёрных глаз, затем он снова посмотрел вниз. — Всё, что ты выберешь, кроме прощания.       Черты его характера были глубоко заметны. У неё вдруг возникло нелепое желание разгладить их пальцем, как у ребёнка, поправляющего неровные буквы в тетради. Она нервно облизнула губы. — Я не хочу прощаться. Я тоже скучала по тебе. Довольно часто.       Так часто, что она откопала все свои старые эссе по зельям, чтобы напомнить себе, насколько противным он может быть. Это не сработало.       Его неосторожный взгляд заставил её пройти половину комнаты, прежде чем бесконечные утомительные споры последних двух месяцев остановили её. — Это бесполезно, — пробормотала она. — Если ты всегда будешь закрытой книгой, это не сработает. Было бы лучше не пытаться.       Карие глаза смотрели в чёрные сквозь долгое безнадёжное молчание. Как только она начала отворачиваться, он окликнул её. — Подожди!       Она ждала ответа. Тяжело дыша, он закрыл глаза и склонил голову, его сжатые в кулаки руки побелели от напряжения. — Есть вещи, которые я никогда не смогу и не буду обсуждать. — «Вещи, которые я не позволю себе вспомнить; вещи, которые заставят тебя ненавидеть меня». — Оставь тему о моих годах в роли Пожирателя смерти в покое, и я попытаюсь ответить на что-нибудь.       Сердце её трепетало, но голос звучал ровно. — Может быть, ты расскажешь мне, почему присоединился к ним?       За завесой сальных волос она могла видеть, как его глаза резко распахнулись, а губы сжались, словно отказываясь. В её горле как будто были камни, глаза щипало, но она не отступала.       Наконец он заговорил едва слышным голосом: — Это казалось лучше, чем альтернатива.       Она судорожно сглотнула. — А какая была альтернатива?       Одно слово упало в пустую тишину. — Ничего особенного. — Ты имеешь в виду... Что ты имеешь в виду? — Я поступил в Хогвартс с единственной целью, — пробормотал он, — заслужить уважение. — Уважение, но не любовь. Он уже тогда знал, что не стоит надеяться на любовь. — Я уже знал, что у меня никогда ничего не будет, кроме моей собственной тяжёлой работы. До меня быстро дошло — возможно, ты тоже заметила, — что ни талант, ни усилия ничего не значат без популярности, личного обаяния, которое сделало Поттера и Блэка всеобщими популярными парнями, а меня — чёрным жуком у них под ногами.       Она кивнула. Пока она не окончила школу, она не понимала, как много уважения, ради которого она так усердно работала, на самом деле проистекало из славы её дружбы с Гарри Поттером. Магический мир не был меритократией — если только заслуги не измерялись именем и силой. — На седьмом курсе я заглянул в будущее, полное таких же бесконечных, мелких, ежедневных унижений. — Он пожал плечами. — И я решил, что ничего этого не потерплю.       У неё перехватило дыхание. Если бы она могла быть уверена, что он не ответит, она бы спросила, что он имеет в виду. До тех пор, пока она не услышит это в словах, она сможет притворяться, что ничего не знает. — Но... Ты же не... — она замолчала.       Его губы дрогнули. — Меня нашла Белла. Она заколдовала флакон, а меня связала по рукам и ногам, пока злилась на меня. — Он потёр щёку, вспоминая боль. Она сильно ударила его за то, что он испортил её второе любимое платье. — Она рассказала мне о лидере, который ценил талант и способности, который позволил бы мне заслужить место. Я присоединился к ним на следующий день.       Последовало ещё одно долгое молчание. Он всё ещё смотрел на неровный участок каменного пола, по которому всегда избегал ходить. Она всё ещё смотрела ему в лицо. — Если это то, что заставило тебя вступить, тогда что же могло заставить тебя уйти? — выдохнула она.       Его рот искривился в мрачной задумчивости, а в глазах не было света. — Уважение других бесполезно, если ты не уважаешь себя.