Всё, что я когда-либо делал

      Северус Снейп поёрзал на стуле и передвинул тёплое, чудесное тело цепляющейся, раскаивающейся Гермионы на другую ногу. Он не сможет ходить завтра, если она просидит так ещё дольше: это уже не было так, как раньше, с тех пор как мышцы были повреждены заклинанием, от которого он не смог увернуться в последней битве.       Пробормотав: «Вот, дай мне», — и не убирая другой руки с его талии, она быстро вытащила палочку, чтобы наложить смягчающее заклинание, затем снова уткнулась головой в изгиб его плеча и снова обняла его, как будто никогда не могла насытиться. Он зарылся своим носом в её невероятно густые волосы и обнял её в ответ.       Её реакция на его объяснение привела его в замешательство. Она преодолела последние несколько шагов между ними и бросилась в его объятия, бормоча бессвязные сожаления. Когда его руки инстинктивно сомкнулись вокруг неё, он подумал, не снится ли ему все это. Северус ожидал и боялся её отвращения, но она, казалось, не думала ни о чём, кроме того, как почти потеряла его, прежде чем смогла по-настоящему узнать. Это сбивало с толку.       То, что в семнадцать лет казалось ему холодным поступком разума, три лишних года унылой выдержки превратили в презираемую слабость, в детскую капризную истерику против несправедливости мира. Это было почти хуже, чем его последующее импульсивное решение присоединиться к тайной группе, которая оказалась одновременно безумной и кровожадной — почти. Оно блекло рядом с результатом этой глупости. И всё же, если он по-прежнему считал, что лучше бы ему было умереть, он никогда не испытывал искушения повторить эту попытку. К тому времени, когда ему исполнилось двадцать, отчаяние уже давно превратилось в каменную решимость. Он был намерен трудиться в темноте и одиночестве, чтобы исправить свою ошибку, чтобы спасти мир, который отверг его, или умереть, пытаясь. В этом, по крайней мере, была своя честь.       Только он не умер.       Со времени последней битвы, три года назад, он пытался продолжать жить, не обращая внимания на болезненные уколы чувств, возвращающихся к конечности, онемевшей от неиспользования, а также на ужасную ноющую надежду на перемены. Мимолётные проблески, мелькавшие в его глазах, поначалу были слишком примитивны, чтобы их можно было распознать, но постепенно они слились в великолепное, неудержимое изобилие этой нетерпеливой, упрямой девушки. У неё было, на вкус большинства людей, слишком много всего: слишком много любопытства, здравого смысла, стали и решимости, слишком много догматической уверенности и властной настойчивости, но он слишком привык к пустоте, чтобы не радоваться внезапному изобилию.       Он ничего не сказал о своих мыслях, только крепче обнял её, не смея поверить в завтрашний день. Если бы это был его единственный миг Рая, он бы держался за него изо всех сил. Гермиона прижалась ближе, её голова оказалась во впадине чуть выше его ключицы, и её кудри щекотали его подбородок. — Я всегда ненавидела её, — пробормотала она наконец, — за то, что она сделала с родителями Невилла. Но я не могу ненавидеть её сейчас. — «Не тогда, когда она спасла тебя для меня». Смешно желать, чтобы она родилась на двадцать лет раньше, чтобы спасти его: смешно чувствовать ревность, что это была Беллатрикс, а не она сама, кто бросил этот флакон в огонь.       Он накрутил локон на палец и пощекотал им её щёку. — Ты всё ещё можешь ненавидеть то, какой она стала, — возразил он. — Было бы время, и она сама бы возненавидела. Тогда она была совсем другой. Никто из нас не был таким.       Он тут же проклял себя за то, что напомнил ей, что он, как и Белла или кто-то из его школьных друзей, вырос в того, кого она могла бы слишком легко возненавидеть. Кто-то, кого она должна ненавидеть. К счастью, она этого не заметила. — А каким был ты? — пробормотала она.       Он беспокойно пошевелился. — Разве я не ответил на достаточно вопросов для одного вечера? — Пожалуйста, пойми, — извинилась она, одной рукой потирая ему спину маленькими кругами. — Всё, что мне когда-либо говорили о твоём прошлом, было от Сириуса. Раньше я не задавалась вопросами об этом.       Она прикусила губу, когда он напрягся. Круги становились всё больше. — И что же он тебе сказал? — нахмурился он. — В основном то, как сильно он тебя ненавидел. Но он также назвал имена твоих друзей и сказал, что все они стали Пожирателями смерти. — Так и есть.       Его бескомпромиссная честность была одной из черт, которыми она восхищалась в нём. Другой рукой она дотронулась до его напряжённой щеки. — Вот почему мне нужно знать, какими вы все были до этого. Жалеет ли об этом кто-нибудь из остальных? — Иначе они не осмелились бы в этом признаться. Мы были похожи на омаров в кастрюле, из которой уже не было выхода. Некоторые пытались и умирали за это, но никто из его близких друзей, кроме Регулуса Блэка. Думаю, Люциус мог бы. Не тогда, а когда нас призвали обратно после стольких лет тишины. Не потому, что его мнение изменилось, а потому, что он предпочёл жить без этого.       Она откинула голову назад и широко раскрытыми глазами посмотрела ему в лицо. — Но он был одним из худших! Подземелья в поместье... — Ну конечно, ведь на карту поставлено так много. Колеблющиеся не могут позволить, чтобы кто-то сомневался в их обязательствах. — А каким он был раньше? — спросила она, снова прижимаясь к его груди. — Он был старостой, — ответил он, надеясь успокоить её хотя бы малейшими подробностями. — Он знал себе цену, и мы поклонялись ему почти так же, как он сам. Бедный Драко никогда не мог сравниться с ним. Это одна из причин, которая его погубила.       Он взглянул на полоску лица, которую мог видеть под её волосами, надеясь, что она не обиделась на его сочувственное упоминание о ком-то, кого она всегда ненавидела. Прикусив нижнюю губу, она задумчиво кивнула. — Вы были с ним друзьями? — С Люциусом? Он был старше, а я на первом курсе. Защитник, покровитель, советник, это и многое другое, пока он не окончил учёбу. После этого у нас уже ничего не было по-прежнему.       После ухода Люциуса факультет изменился — униженный завистью и недоверием других факультетов. — Я всегда думала, что ты ему нравишься. Разве он не хотел видеть тебя директором? И я помню, как Амбридж говорила, что он рекомендовал тебя... — Мы уже обсуждали это раньше, — отрезал он. — Дружба требует большего, чем симпатия. — Возможно, став взрослыми, они могли бы стать настоящими друзьями в другом мире, где остались бы на одной стороне. — Тогда Беллатрикс. Она ведь была твоим другом, не так ли? — иначе откуда бы ей было знать, что он задумал?       Она почувствовала, как он пожал плечами. — Вообще-то нет. Раньше она ковырялась в моих мозгах, потому что ей не нравилось терпеть неудачи, но она была популярна, а я — нет. Она смотрела так, словно ты единственный человеком в мире, и всегда смеялась. — Ему было больно вспоминать об этом. Азкабан превратил её смех в манию, и именно он отправил её туда. — Но она же спасла тебя, — запротестовала Гермиона. — А почему это должно что-то значить? Разве ты не попыталась бы спасти кого-то, даже если бы ненавидела его?       Она вздохнула с облегчением. Значит, он не особенно огорчён из-за этого. Хорошо, она не думала, что смогла бы это вынести. — Расскажи мне о своих друзьях. Ну пожалуйста.       Он нахмурился, но не смог ей отказать. Вздохнув, он положил подбородок на её волосы. Поначалу, запинаясь, он открывал для неё сейф памяти и, сделав это, показал его содержимое, все печальные, глупые, смешные и мучительные переживания, которыми он делился со школьными друзьями, с которыми он вырос, чтобы потом предать. Ему всё ещё было больно вспоминать о них, но она дала ему силы вынести это.       Погружённые в воспоминания, они не замечали интимности своего положения, пока наконец он не замолчал. А потом они заметили это одновременно. Она ахнула и покраснела, когда их глаза встретились. Во рту у него пересохло. Он сглотнул, и она опустила глаза, а затем момент был упущен, так как ни один из них не проявил инициативу. Гермиона вскочила, нервно сжав руки и осторожно отвернув лицо. — Уже... уже поздно, — пробормотала она, — и мы ведь не сварили волчье зелье.       Он тоже не мог смотреть на неё. — Завтра будет достаточно времени. Министерству оно не понадобится до понедельника. Ты вернёшься? Я провожу тебя до аппарационного барьера. — Если у тебя есть диван, я могу остаться, — предложила Гермиона и покраснела ещё сильнее. Она просто хотела поговорить с ним подольше. Его глаза расширились, а дыхание перехватило. — Только не в моей комнате, — сказал он через мгновение. — К завтраку об этом узнает вся школа. — Какой пример для студентов! — так вот как ты хочешь, чтобы твои друзья узнали о нас?       Он знал, что она ничего им не сказала, и не мог не задаться вопросом, не стыдится ли она своей симпатии к нему и не напугает ли её их предсказуемое возмущение. Единственным утешением было то, что она никогда не предаст друга: он был её другом, и она не предаст его.       Ей не нужно было смотреть на него, чтобы понять его смятение. — Нет. Но я расскажу им потом.       Он встал и обошёл стол с другой стороны. — Будет лучше, если ты останешься в комнатах Минервы. Я спрошу у неё. — Ты не против, если она узнает?       Он зажёг огонь взмахом волшебной палочки, бросил туда щепотку порошка и встал на колени так, чтобы она не могла видеть его лица. — Ей незачем гадать, — пробормотал он.       Приглаживая волосы и поправляя мантию, Гермиона размышляла об этом во время его короткого разговора с директрисой. Ирония в том, что такой скрытный человек рассказал об этом раньше, чем она сама захотела рассказать. Когда она смотрела на его прямую спину и длинные руки, её губы изогнулись в восхищении. Он был так грациозен, что даже встал на колени, чтобы поговорить. Он никогда не был обычным красавцем, но ей не хотелось смотреть на кого-то другого. Затем она вспомнила тот момент, когда они почти поцеловались и прокляла отсутствие гриффиндорской смелости.       Непринуждённое приветствие профессора Макгонагалл быстро развеяло смущение Гермионы. Две женщины оценивающе смотрели друг на друга поверх чашек чая и ломтиков пирога. — Теперь ты не студентка. Можешь звать меня Минервой, — сказала пожилая женщина. — Я постараюсь, но трудно привыкнуть называть преподавателя по имени. — Но ведь у тебя есть опыт, не так ли? Северус...       Гермиона поперхнулась чаем.       Закончив кашлять, она смущённо призналась: — Я называю его профессором. — Она так привыкла к этому, что до сих пор даже не задумывалась, насколько это уже неуместно в их новой связи. Они были больше, чем друзья: она наконец призналась себе в этом.       Минерва едва сдержала весёлое фырканье. — Если ты ждёшь, пока он тебе скажет об этом, то тебе придётся ждать очень долго, — сказала она. — Это единственный случай, когда он, вероятно, не возражал бы против того, чтобы ты была гриффиндоркой.       Печальная улыбка искривила губы Гермионы. Она налила себе ещё чай и размешала ложку сахара. — Он всегда возражает, что я гриффиндорка.       Это уже не беспокоило её так сильно, как раньше. Его напряжённость и молчаливость этой ночью, когда его воспоминания касались гриффиндорцев, которые сделали его школьную жизнь невыносимой, сказали ей больше, чем могли бы сказать слова. — Это не помешало ему влюбиться в тебя. Жаль, что ты не видела его лица, когда он сказал нам, что ты не будешь самой собой, если перестанешь задавать вопросы. — Наверное, он был раздражён, — пробормотала Гермиона. — Нет, совсем наоборот. Никогда не думала, что увижу такое. С тех пор я всё гадаю, как и когда вы сблизились. — Это было в январе. Мы случайно встретились в лесу и... — она поджала губы и склонила голову набок. — Я никогда не видела его таким. Расслабленным и улыбающимся! То есть до тех пор, пока он не увидел меня. Когда мы увиделись в следующий раз, он всё ещё был зол. — Она замолчала и просияла, её глаза сияли от приятных воспоминаний. — А потом вдруг всё это перестало иметь значение, и профессор Марчант отправил нас завтракать вместе. — Она уставилась на недоеденный кусок пирога, вспоминая, как в первый раз нервно крошила руками булочку с яблоком и корицей. — И этого было достаточно. — Значит, Эмори знал. Он никогда ничего не говорил. — Блеск в глазах пожилой женщины обещал преступнику суровый разговор, но через мгновение её лицо смягчилось. — Пожалуй, мне стоит упомянуть, что мы помолвлены.       Глаза Гермионы расширились. — Неужели? В тот день он сказал что-то о том, что извлекает выгоду из изменений в правилах учителей, но я понятия не имела, что он имел в виду. — Тогда она задалась вопросом, имел ли он в виду профессора — Северуса — и почувствовала нелепое облегчение, увидев хмурый взгляд другого мужчины.       Минерва поставила пустую чашку и взяла ещё один кусок пирога. — Так давно? Он ничего мне не говорил до самой Пасхи. — Каждый так же медлителен, как и другой. Должно быть, поэтому они и друзья. — Гермиона поджала губы, но они тут же расплылись в улыбке. — Вы ведь давно знакомы с профессором Снейпом, не так ли? Вы были так колючи друг с другом, когда мы были детьми, мы думали, что вы не любите его. — Профессор — Северус — всегда был колючим. — Мой первый год в качестве декана факультета был его первым годом в Хогвартсе, поэтому я полагаю, можно сказать, что мы начали процесс обучения вместе. — Об этом я как-то не подумала. Вы были здесь преподавателем, когда он учился в школе, — задумчиво произнесла Гермиона. Она подумала о том, что профессор — Северус — сказал ей той ночью, и почувствовала, как огонь негодования поднимается в её груди. — Как вы могли... как вы все могли позволить отцу Гарри и его друзьям так издеваться над ним и никогда не останавливали их?       Губы Минервы изогнулись в снисходительной улыбке, услышав её жалобу. — Он отдавал столько же, сколько и получал. — Но их было четверо против одного. — Это было не веселье, а просто издевательство. — Иногда лучше не вмешиваться. Подростки... — Это было нечто большее, — Гермиона плотно сжала губы. Он сказал ей об этом по секрету. Она не могла ничего сказать.       Минерва, не убедившись, покачала головой. — Если бы он так страдал, то, наверное, знал бы, что нельзя быть таким суровым со своими учениками.       Сжав губы и кипя от злости, Гермиона отодвинула тарелку. Когда-то она тоже так думала. — Это легко сказать, — возразила она, — но какой другой способ доминирования он когда-либо изучал? Он начал преподавать так рано, что ещё были ученики, которые помнили его как Нюниуса. И он уже был Пожирателем смерти, когда закончил школу. Это ничему бы его не научило. — Это был его выбор. Он всегда был угрюмым, трудным мальчиком... — Я не хочу слышать, что вы о нём думали! — отрезала девушка. — Значит, он вам тогда просто не понравился?       Директриса вздохнула. — Возможно, тебе стоит вспомнить, что он доверяет мне достаточно, чтобы рассказать о тебе. Что бы ни было в прошлом, теперь мы друзья.       Гермиона сделала долгий, глубокий вдох, который со свистом перешёл во внезапный вздох. — Простите, я веду себя очень глупо, не так ли? — его откровения пульсировали в её сознании, как свежий синяк, но он, должно быть, смирился с этим давным-давно. Только в таком случае, почему ей пришлось вытягивать из него эти слова? Нет, может быть, он и простил профессора Макгонагалл — Минерву, — но он так и не смог примириться с прошлым. Возможно, этого уже никогда не произойдёт.