Параллельные и альтернативные

[Запрос на получение доступа к документу №445-%33-а7762, страницы 10 и далее] [Запрос обрабатывается] [Доступ получен] [Предупреждение: часть документа была повреждена или признана поврежденной и пропущена через несколько специализированных программ, уровень аутентичности — 78%, подтверждено наличие системных сообщений в тексте] [Продолжить?] *** "16.10.2042 (третий год от начала вторжения). Мы поделили последние два сухаря на всех. Вацлав — тот, которому ноги переломали, а не тот, который профессор, — от своей порции отказался. Говорит, уже свыкся с мыслью о скором перерождении, представляешь? Я думаю, что он просто сошел с ума, когда потерял возможность танцевать. Вацлав и раньше-то был не особенно адекватен; для него танцы были навязчивой идеей, он твердил, что, пока танцует, никто не умрет. Знаешь, странно все это... Вот вспоминаю, и точно — за все то время, что Вацлав танцевал, никто не умер, от голода во всяком случае. Мышка не в счет, потому что Мышка попыталась бежать и поплатилась за это. Я не помню ее лица, помню только ее крики. Интересно, что они сделали с телом? Как думаешь, Оська? Нас осталось пятеро”. “20.10.2042 (тр.г. от начала вторжения). Еду и воду нам принесли только сегодня, после того, как Вацлав, которому ноги переломали, переродился. Я не видел, как его уносили из ямы, нам приказали отвернуться к стене, но видел, как он лежал в кровати ночью, потому что первым его и обнаружил, когда проснулся. Щеки впалые, синяки под глазами, и сами глаза эти жуткие, белесые такие. А еще ноги у него были до бедра черные с синим. Заканчивается карандаш. Нужно научиться писать короче. Нас осталось четверо. Еды мало”. “25.10.2042 (3 п.в.). Еды нет 2-ой день. Бывало и хуже, но есть очень хочется. Устал. Хочу спать. Все еще четверо”. “31.10.42 (3 п.в.). Зофия давится кашлем, чтобы нас не беспокоить, только зря — ее слышно все равно. Все мы, Оська — я, Вацлав, который профессор, Мирко и сама Зофия, — думаем, что она следующая. Стараюсь ложиться так, чтобы случайно не проснуться к ней лицом. Не хочу видеть ее белесые глаза. Еду дали, мало. Значит, они тоже думают, что Зофия скоро переродится. Четверо”. “2.11.42 (3 п.в.). Дали три карандаша. Больших, настоящих, самозатачивающихся, как те, что ты подарил мне на день рождения. Помнишь? Я тогда думал, что рисовать научусь... Уже поздно, наверное. Хотя я могу попробовать, времени-то полно. Хочешь, тебя нарисую? [Обнаружено четыре страницы изображений низкого качества] [Отобразить?] Вот. Получилось... Ну, сам понимаешь. Я старался. А карандаши, это, конечно, хорошо, но лучше бы дали еды. Хоть вода у нас есть, хорошо, что дожди здесь регулярные. Зофии стало хуже. В горячке мечется, зовет Мышку. Я ей объясняю, что Мышку убили, а она в крик и слезы. Мирко едва ее успокоил какими-то своими наговорами деревенскими. Вацлав, который профессор, меня отругал. Никакого такта у меня нет. Такта нет, еды тоже нет. Живот урчит. Пытаюсь жевать кожаный ремешок часов, но на вкус кошмарно. Четверо”. “3.11.42 (3 п.в.) Зофия переродилась на рассвете. Мне всю ночь снился ты, Оська. Как мы любили друг друга. Я ведь все еще тебя люблю, Оська... [Зачеркнуто] Принесли еду, когда уносили Зофию, но никто из нас так и не поел. Я смотрел на хлеб и думал о том, что Зофии, наверное, всю ночь снилась Мышка. Нас осталось трое”. “4.11.42 (3 пв) Вацлав, который профессор, переродился. Не хочу об этом писать. И думать не хочу. Его не уносят. Почему его не уносят, Оська?..” “11.11.42 (3пв) Мирко говорит, что перерождение Вацлава так меня ужаснуло, что я заболел и провалялся с температурой дней семь. Дни он не считает, поэтому цифру ставлю приблизительную. Сбился со счета все-таки. Мирко думал, что я тоже <...> [Отредактировано цензором]. А я все еще здесь. В яме. Под фиолетовым небом. Сегодня весь день смотрел за Мирко, пока он меня обтирал и кормил с ложечки, как ребенка, и разглядел в нем тебя, Оська. Он говорит, что до ямы был учителем в школе. Прочитал мне стихотворение на немецком. Кажется, о любви. Нас осталось двое. Еда есть. Вода тоже. Карандаша все еще три”. “29.11.42 (3пв) Прости, Оська, не мог заставить себя писать. То есть я писал, но потом все страницы в компостное ведро выбросил. Тебе их читать не нужно. Я перед тобой виноват, знаю, можешь потом кричать на меня сколько влезет, но теперь у меня остался только ты один. Мирко переродился, и я даже не знаю, как именно. Его просто увели, а потом сообщили, что больше мы никогда не увидимся. Значит, он переродился. Меня практически заваливают едой и карандашами. Не ем, потому что не могу. Писать, думаю, скоро перестану тоже. Прости меня, Оська, за все. Я устал. Я один”. "Если ты, Оська, когда-нибудь найдешь эту записку, то я хочу... <...> Не знаю, на что надеюсь — личные вещи все равно сжигают... Так Мирко сказал. Это <...> никогда не закончится. Оська, знай, что я <...> всем сердцем. Прости. Простипростипростипростипростипрости. Мышка, Вацлав, Вацлав, Зофия, Мирко. Простипростипростипростипрости". [Часть слов на странице зачеркнута, часть невозможно разобрать даже после обработки из-за пятен невыясненного происхождения, еще часть отредактирована цензором] [Далее идет восстановленный отрывок, оригинал прошел через обработку, уровень аутентичности — 68%] "Я вспомнил, что ты давно уже переродился, Оська. Они вздернули тебя на площади, потому что ты был военным врачом. Они убивали всех, кто имел отношение к армии, им было плевать, что ты лейтенант в запасе и никогда не видел настоящую войну. Я слышал, как ты кричал мое имя, но не мог выдавить и звука. Я смотрел, как твои ноги отрываются от земли, и ничего не сделал. Я предал тебя дважды, Оська. Карандаши я поломал. Еду растоптал. Воду разлил. Прощай. <...> тебя [Отредактировано цензором]. Навеки твой, <...> [Отредактировано цензором]”. [Конец документа] [Запрос на получение доступа к вердикту по документу №445-%33-а7762] [Доступ получен] [Вердикт: субъекту в перерождении отказано] *** Ариф — историк-цензор. Его задача заключается в том, чтобы просматривать старые документы, анализировать их и либо выпускать в Общий Архив в изначальном виде, либо править, а затем выпускать, либо уничтожать. Вероятность того, что он столкнется с документом, напрямую связанным со своей прошлой жизнью, минимальна, но Арифу не повезло — на подобный документ он натыкается всего лишь на пятый год своей работы. Как только он видит первое “Оська”, выведенное на бумаге знакомым почерком, Ариф начинает вспоминать, причем совсем не то, что мечтают вспомнить перерожденные о своих прошлых жизнях. Дитя нового лучшего мира, он плохо понимает, как происходит процесс “повешения” — из всех учебников истории убраны любые упоминания о жестоких казнях прошлого, а данные о войнах и революциях сильно ограничены, — но, читая последние строки, чувствует, как вокруг его шеи затягивается что-то жесткое. Он не может дышать, и люди из толпы — мрачные, испуганные, встревоженные, рыдающие, — смотрят на него. Но Ариф их не замечает, он видит только его, губы сами собой шепчут его имя, тело сводит судорогой. Ариф никогда не встретит человека, который писал этот дневник. Он никогда не переродится, потому что его сочли недостойным, но Ариф уверен, что продолжит его видеть. Откинувшись на спинку стула, Ариф произносит едва слышно: — Это ты меня прости, — как будто хоть в чем-то из этого есть его вина. Все так, как и должно быть. [Вердикт цензора: уничтожить]