Параллельные и альтернативные

Император любил своих наложников, холил и лелеял всех до единого, щедро осыпал золотом, драгоценными камнями, диковинными безделушками, прекрасными нарядами, но особым нетканым покрывалом из любви и заботы укрывал он тех, кто в ответ дарил ему самое ценное, что только существовало на белом свете — детей. И тем безжалостнее наказывал он тех, кто осмелился покуситься на одного из его отпрысков. С особенной жестокостью казнил он детоубийц. Обычно император сам вершил судьбы преступных наложников, выступая судьей и палачом, жрецом и бальзамировщиком, гробовщиком и плакальщиком в качестве последней благодарности за те дни, что были для них счастливыми. Но сегодня сердце его было полно смертной тоски; вершить правосудие он не мог, боялся, что в последний момент сжалится, сдастся, изменит самому себе. Ия был любимым его наложником пять долгих лет. Боги не дали им сыновей, а единственную дочь, прекрасную маленькую Хионию, забрала с собой болезнь сердечная, что подкралась к детской кроватке прошлой суровой зимой. Император любил его, но в последние месяцы редко посещал обитель Ии, полностью посвятил время свое новорожденному своему сыну от другого наложника. Ия всегда был ревнив, но потеря собственной плоти и крови тысячекратно усугубила этот недостаток, на одну лишь секунду закрыв его от взора Богов. Мгновения хватило, чтобы занести над головой кинжал, инкрустированный кровавыми рубинами. Император знал, что, стоит Ие подобрать нужные слова, и он сжалится, не убьет его, отправит в вечную ссылку на самый далекий край империи. Это было неприемлемо. Убийцы младенцев должны быть наказаны по всей строгости. Но было у императора спрятано в сундуке верное средство от милосердия — высокий кувшин, запечатанный воском с имперской печатью. Дух, чьи воля и сердце были заключены в этом сосуде, как и император, питали особенную неприязнь к детоубийцам, но ее рука не дрогнет, не остановится; то, что должно было свершиться, свершится. Ия знал об этом сосуде, как знал и о своей судьбе. Он стоял на коленях в излюбленном своем одеянии цвета вечернего неба и смотрел в пол, боясь поднять глаза на своего императора, на десятки различных мучительных приспособлений. — Ты знаешь, душа моя, на что обрек себя? Ия кивнул. — Это мне ведомо. Я готов на все, что ты дашь мне, о летнее солнце посреди зимы. Новый укол сожалений подвел императора опасно близко к черте прощения; в одно короткое движение он сорвал печать с сосуда. Вылетевшее оттуда лиловое облако сразу же набросилось на Ию, увидев в нем преступника. — Ты... Ты... Ты... — просвистело в воздухе. Ия было в ужасе дернулся в сторону, но никому не под силу увернуться от духа мщения. Облако вошло в его сердце. Ия поднялся с колен, но в глазах его легко читался ужас; его собственное тело больше не принадлежало ему. Он только и мог, что прошептать: — Что ты сделал со мною, о летнее солнце? — Приговорил. "Прости, что мне не хватило сил свершить правосудие моими руками". Ия остановился у торчащего из стены под тупым углом заостренного кола из металла толщиной в два с небольшим пальца и будто бы задумчиво провел по самому кончику. — Нет... — всхлипнул Ия. — Не надо. Он знал даже раньше, чем это понял император, знал еще до того, как ставшие чужими руки стянули с него штаны и исподнее, приподняли тело на цыпочки, чтобы острие указало точно на отверстие в его теле. — Пожалуйста, о летнее солнце, останови меня! — завопил Ия, когда его тело начало медленно насаживаться на пику. — Прошу! Только не так! Только не так! Император к своему стыду не мог даже пошевелиться. Он просто стоял и смотрел, как медленно железо исчезает внутри Ии, как лицо его искривляется от боли и нечеловеческих страданий, как стекают чернильными реками остатки угольной подводки. Увидел он и первую кровь, что стекала быстрым ручейком по штырю, каплями полетела наземь. Когда Ия снова встал на пятки, можно было отчетливо увидеть, что внутри его что-то распирало, рвалось наружу точно под пупком. Ия сделал шаг назад, чуть наклонился и присел. Этого оказалось достаточно. Когда острие вышло из него, оросив все вокруг маленьким карминным фонтаном, Ия орал уже не переставая, его рвало, его сотрясали конвульсии, глаза закатились назад. Только один дух, похоже, и удерживал его от того, чтобы не упасть. Четверть часа продолжалась эта агония, четверть часа император не мог сделать и шага, пораженный в самое сердце. А потом дух вдруг вылетел из раззявленного в беззвучном вопле рта Ии, чтобы вернуться обратно, ожидая нового приговора и нового преступника. Печать встала на место сама как влитая. — Душа моя, — выдохнул, наконец, император. — Душа моя... С него будто спало заклятье — а не держал ли дух его в невидимых кандалах, чтобы не бросился на помощь? — на негнущихся ногах подошел он к возлюбленному своему наложнику. Потребовалось много сил, но Император все же снял его с железного штыря, не обратив внимания ни на влажный звук, ни на нутро, что вываливалось наружу через изуродованное отверстие. Император крепко обнял еще горящего жаром жизни Ию. — Да позволят нам Боги встретиться в следующей жизни, — сказал он и поцеловал равнодушные губы в самый последний раз. Красная лужа с вкраплениями разных цветов все разрасталась под ними. Белые одежды императора стремительно меняли цвет.