Параллельные и альтернативные

— Гриша? У Вадима глаза были фиолетовые, ни белков не видно, ни зрачков, только темное небо с россыпью ярких звезд. Многие местные сторонились его из-за этих глаз, но Гришу они всегда притягивали, манили. Ну были у него в роду мутанты и ведьмы, и что с того? Как будто среди жителей Новой Земли еще остались чистокровные люди, особенно в их-то деревне, где двоюродные братья женились на двоюродных сестрах уже не одно поколение. За исключением глаз Вадим был самым обычным человеком, и Гриша даже немного расстроился, когда выяснилось — опытным путем, — что самая похабная байка про два члена тоже оказалась простой выдумкой. — Ну? — Обещаешь, что вернешься домой? Ко мне? — Разумеется, — Гриша ответил смело, быстро, без раздумий. — Что бы ни случилось, я вернусь. Вадим подвинулся к нему ближе, потерся носом о щеку, едва ли не мурлыча. Гриша не выдержал, прижался к нему всем телом в ответ, поцеловал в губы, вложив в это всю свою бесконечную нежность. Он любил Вадима, как никогда никого не любил. "Я вернусь к тебе, чего бы это мне ни стоило". *** Танк-машина горела и ни на какие попытки дать заднюю не реагировала, издохла, превратилась в бесполезный и смертельно опасный кусок пластика и металла. Даже хваленый искусственный мозг работал хорошо если на десять процентов. Андрей, командир-оператор, давно перестал отзываться, и Гриша не решался обернуться, чтобы узнать, что именно заставило его замолчать — шальной луч или мерзотная инопланетная жижа, которой стало так много, что она уже затекала в сапоги. Гриша знал, что это конец. Его либо задушит токсичный дым, либо искусственный мозг танк-машины умрет и взорвет панель управления прямо перед лицом, либо жижа прорвется-таки через защитный костюм и расплавит всю органику, до которой доберется. Гриша страшно не хотел умирать, но даже не потому, что смерть его при любом раскладе ожидала на редкость больнючая, а потому, что хотел еще хоть раз увидеть лицо Вадима, его глаза, его улыбку и, если повезет, его член тоже. Гриша знал, что кнопку слияния, которая использовалась для экстренной "починки" танк-машины, командира-оператора или механика-наводчика (то есть самого Гриши), после проникновения жижи в кабину прожимать было запрещено, но это был его единственный шанс. Гриша разбил защитный кварцевый пласт локтем и вжал мигающую кнопку в панель, а потом, не колеблясь и секунды, повернул выползший рычажок вправо к буквам "МН". *** Раскаленное до кипения машинное масло легко плавило его кожу на груди и шее, склеивало в одно обрывки одежды и плоть, длинные пружины вгрызались в живот и прокручивались сквозь маленькие дырки внутрь тела, провода скользкими змеями проникали внутрь сквозь ноздри, широко распахнутый рот, уши и даже глаза, чтобы дотянуться до мозга и слиться с ним, соединив два умирающих разума — настоящий и искусственный, — в один. Защитный кокон медленно закрывался вокруг Гриши, отсекая все ненужное, например, его ноги, которые уже начала проедать токсичная жижа. Гриша орал, и кровь выплескивалась из его рта, из всех естественных отверстий у него на лице. Когда кокон закрылся совсем и окаменел, танк-машина завалилась на бок и все перевернулось, когда получившийся шар выкатился наружу, прорвавшись сквозь заевший аварийный выход. Масло и кровь смешались, опалив ноздри смрадным запахом. В голове Гриши жужжали сверла и поршни, а он мог сквозь нечеловеческую боль думать только об обещании, что он дал Вадиму прошлым летом. "Я вернусь к тебе, чего бы это мне ни стоило". *** В фиолетовых глазах застыл испуг. — Почему ты так смотришь на меня? — прошептал Гриша. — Я ведь... Я вернулся. Как и обещал, помнишь? Вадим открывал и закрывал рот, не в силах выдавить ничего лучше бесполезного бессмысленного мычания. — Вадим?.. Гриша только сейчас заметил, что стал сильно выше него, на две головы, если не больше. Сердце — амальгама плоти и металла, — заскрежетало особенно тоскливо, но разум отказывался понимать очевидное. Вадим сделал несмелый шаг назад, и это причинило Грише настоящую физическую боль. Из его руки вырвался новый провод, с легкостью прорвался сквозь мышцы и кожу. По предплечью потекла смесь из крови и машинного масла. Гриша заорал от боли, и призрак разума давно мертвой танк-машины отозвался вместе с ним воем десятка поршней и сверл. Он схватил Вадима в охапку, и новый десяток проводов вырвался наружу, опутал его руки так сильно, что кости начали ломаться, не выдерживая. Вадим дико закричал, но Гриша не понял этого. Он увидел открытый в вопле рот и решил изуродованным своим мозгом, что это приглашение. Гриша поднял Вадима в воздух и поцеловал. Вот только он не знал или позабыл, что его язык не был больше человеческим. Бур с острыми краями легко срезал нежные губы, проехался по зубам, изрубил язык в фарш, чтобы уже спустя несколько секунд выйти наружу сквозь затылок, проделав в голове чудовищную дыру. Гриша зарегистрировал то, что происходило, слишком поздно, когда уже ничего нельзя было исправить или изменить. В ужасе он отпустил Вадима — тот мешком с провиантом упал на синюю траву, разукрашенную красным. Он сильно ударился затылком, да так, что захрустело, но ему уже все было безразлично. В глазах Вадима умирали и гасли звезды. — Но... Но я ведь вернулся... — всхлипнул Гриша, застыв горой из металла, пластика и мяса. — Как и обещал... Почему... все так... кончилось?..