Волк и Солнце

Как на поле маковом спит сорняк, Как трепещет пташка над ложем зверя, Как букашка пламень костра лелеет - Так ввергает смертный себя во мрак. Как по пьяни пишет свой сказ поэт, Как убийца нежно дитя качает, Как кукушка по сыновьям скучает - Так из мрака явится яркий свет.

Сильное, искреннее чувство живет ровно столько лет, сколько жив человек, его испытывающий. Оно никогда не развеивается, не рассыпается пеплом. Оно может перевоплотиться, сменить знак, спрятаться под другой личиной, затеряться на горизонте, ничком упав в высокую траву, чтобы пришлось его поискать, но оно никогда не сумеет пройти бесследно: так пылкая, страстная любовь перерастает в жгучую ненависть, а ненависть, высекающая огнивом пламя в сердце, напротив, перетекает в трепетную любовь. Так зверь, мнящий людей своими врагами, учится лизать им руки, когда привыкает к тесноте своей клетки и пряности вяленого мяса в кормушке. Так маленькое, жалкое растеньице, задавленное корнями многолетней сосны, внезапно прорывает покров своей гробницы и взмывает ввысь тугим, тяжелым, налитым соком бутоном. Так женщина ненавидит любящего ее мужчину, а мужчина - презирает влюбленную в него женщину ровно до тех пор, пока их души не сплетаются в брачные узы и не накидывают на руки оковы. В каждой семье, не важно, большой или малой, должна быть своя семейная проказа. Отец пристрастился к медовухе и, свалившись в канаву, захлебнулся помоями да нечистотами? Проказа. Мать загуляла по соседским дворам и их хозяевам, задрав подол и не покрыв голову, да так, что закончила на сносях? Проказа. Дочь рано начала блудовать, потеряла честь до свадьбы, и никто не берет ее в жены? Проказа. Как говорится, в семье не без урода, и если так случалось, что урода не находилось и все было чинно, правильно, без огрехов да изъянов, то невольно соседи начинали наводить злую молву: вдруг чего скрывают? На святых и мучеников в случае нежданной беды подозрений падает всегда больше, чем на отбросов и нелюдей: так уж была устроена гадкая человеческая порода, что в хорошем собрате видела лишь отражение дурного, ведь на фоне белого сам каким-то грязным видишься. Лучше пусть все грязные ходят, одним миром мазаны. Иногда проказы случались и с целыми селениями, и чем больше слухов ходило о ком-то одном, тем меньше жители ждали зла от многих других. Так, например, в маленькой неназванной смоленской деревушке, которая и тогда-то стояла на трех пнях, а сейчас и вовсе не была нанесена ни на одну карту, проказы было сразу две: Ярополк, десяти лет от роду, и Некраса - тринадцати. Казалось бы, странно во всех бедах деревни винить двух детей, которые особо и начудить не могли, но спасу от них не было никому: там напакостили, тут напакостили, где в грязи извалялись, как свиньи, где подожгли стог сена с четким намерением друг друга отправить на тот свет, где камнями закидали друг друга до синяков и ссадин, где колени содрали, бегая наперегонки от собак, где повисли на заборе, запутавшись рубахами в частоколе. Даже если они днями сидели безвылазно дома и никому не вредили, так уж повелось, что уж проще и легче было песочить проказничающих детей, чем задумываться о том, что где-то в другой стороне твой муж, или сват, или брат выбивает кулаками всю дрянь из кого-то, кто того совсем не заслужил. Ярополк и Некраса были счастливы своим незавидным ролям козлят отпущения, потому что им обоим, по большей части, просто не хватало внимания, которое они получали с запасом от заинтересованных в их воспитании незнакомцев. Их матери, как и многие другие женщины деревни, днями и ночами пропадали по полям, отцы, столяр и кузнец, проводили часы за своими непростыми ремеслами, и так выходило, что детей, без пяти минут беспризорников, никто, окромя чужих людей, не замечал. Ими не занимались, и они занимали себя сами. Да, проказничали, да, всем кровь портили и жить мешали, зато времени тосковать по родителям не находилось. Вскоре у Ярополка и Некрасы выработалась хитрая тактика: мальчик обижает девочку, та жалуется какой-нибудь бабусе, сердобольная бабуся ее засыпает пряниками, а потом эти пряники за обе щеки уплетают вместе. И сыты, и довольны, и развлекаются, и за обман их никто ругать не будет - маленькие же еще, меры не знают. Дни шли, утекала вода. Ветер менялся, красил небо то золотым, то черным, то алым, то снова голубым. Восходили посевы, прилетали грачи, жизнь шла своим чередом, кипела работа, каждый был при деле. Ярополк делом отца занялся, пропал на кузне на год, всех лошадей в округе подковал, Некраса - шить выучилась, стала маменьке платья делать, и как-то за этой жизненной суетой они прекратили друг друга мучить и начали мучаться друг без друга. В горле у каждого костью встало это хваленое “чувство” - чувство потребности в ком-то подобном тебе, чувство недолюбленности, ярая необходимость получать ласку, тепло, внимание, пусть даже это внимание кулаками в макушку вбивается, пусть цветет синяками на ребрах, спине и коленях, пусть рвет любовь платье и штаны, пусть пухнет в груди, только бы стало не так одиноко. Оба ни слова не говорили. Молчали, как воды в рот набрали, работали, скрипели зубами друг на друга и на самих себя, терпели влюбленность, как болячку - авось пройдет. Гордые. Глупые. Как и все отроки. - Зря ты дуешься, - сказала как-то раз матушка Некрасе, заплетая ей косу по утру, - вон, тебя мальчик заждался. Каждый вечер сидит у дома, ждет, как собака. А глаза-то какие здоровые, грустные, что два омута! Чего ты его мучаешь? Вышла бы, поиграли. - Да во что нам играть? - надула губки девочка, перебирая пальцами подол платья. - В куклы, что ли? Мы ведь не маленькие уже. Сейчас поиграем - завтра вам ребеночка в сарафане принесу. Оно вам надо? Мать отвесила Некрасе затрещину. Та потерла затылок и фыркнула, как строптивая кобылка. - Ты бы не зарекалась попусту. Я, может, уже внуков хочу понянчить. - От кого это ты, матушка, внуков захотела? От Яри? - девочка расхохоталась. - Так он же страшный, как черт! Еще и глупый! Энти-то его глаза здоровенные - все, что хорошенького в его лице есть! Куда тебе такой внучок, уродец с большими глазами? - Ты не зарекайся! - женщина дернула Некрасу за косичку и, взяв за плечи, повернула лицом к себе. - Может, он и не красавец. Зато рукастый. С ним скот всегда будет сыт, дети - здоровы, ты - одета, а семья - при деньгах. Нельзя такого мужика упускать, его же у тебя, дуры, с руками оторвут, и глазом моргнуть не успеешь. Некраса отвела взгляд. - Так он меня жирной зовет. - Ну и чего? - Так обидно, матушка! - Он тебя жирной, а ты его - страшным. Отож не идеальная пара? Девочка глаза закатила, цыкнула, но запомнила. Ей, на самом деле, не нужен был особенно веский повод, чтобы вывернуть наизнанку грудную клетку, вытащить из нее живой, бьющийся комочек и бросить его к ногам злейшего друга, лучшего врага: любить-то она его любила так, что полчище бабочек било в солнечное сплетение взволнованным вздохом и давило, давило, давило, выдавливало всхлип за всхлипом, слезинку за слезинкой. Любить-то она его любила. Но терпеть - не могла. Месяцы шли, жернова перетирали камни в серый песок. Большие люди гнулись к земле, как подкошенные штормом деревья, иссыхали дубовой корой, хирели от невиданной хвори, умирали. Маленькие люди нежными зелеными ростками, упругими, крикливыми, дерзкими, счастливыми лепесточками приходили им на смену. Неуемен был бег времени, необоримо было людское желание жить. Рожь колосилась - оборачивалась мукой, мука выпекалась - оборачивалась хлебом, все так же светило солнце, плелись косы, пелись песни, косилась трава, плодились коровы. Десятками, сотнями, тысячами дорог вилась жизнь, оплетая деревню змеиным кольцами, вил свои узлы громадный Полоз, лукавый, раскосый, двуязыкий король всех змей, множеством лаптей, перепачканных землей и глиной, множеством босых детских ножек, множеством копыт и лап писалась история жизни. На пепле, костях, шелухе, на побегах, речушках, посевах строилась история любви. Глупой любви, зато искренней. Уж какими бы переулочками, лесоповалами, полями и степями ни бегала Некраса от своей судьбы, к груди подобрав сарафан, все равно судьба ее хватала за руку, сжимала запястье, бросала на плечо ее, румяную, пышную, запыхавшуюся красавицу, и тащила на сеновал. Снова ссорились, снова кровь друг другу пили, колотили глиняные плошки, рычали злыми собаками, тягали друг друга за волосы (он ее - за косы, она его - за бороду), а все равно все заканчивалось стогом сена, похабным хохотом, крепкими объятьями и поцелуями, сладкими-сладкими, пряными-пряными, как липовый мед. Она говорила ему, что он выглядит как Леший, а воняет, как Водяной. Он ей - что косит она, как Одноглазое Лихо, и что голову ему откусить готова, лишь бы брюхо набить. И все так же Ярополк и Некраса друг друга не выносили, но чувство, схватившее их за грудки, приковавшее друг к другу стальной цепью, чугунными кандалами, никуда не уходило. И не ушло. Так они сыграли свадьбу. Начали жить вместе. Завели хозяйство. Продолжили колотить глиняные плошки - только теперь не родительские, а свои, чем очень гордились. В деревне они как были маленькими разбойниками, так ими и остались: что раньше всех на уши ставило то, что они где-то сперли две кочерги и дерутся ими теперь, как мечами, что теперь - только угли летели в сторону и хохот стоял вперемешку с грубой бранью. Их побаивались, как дикарей, высмеивали в лицо за наигранность и несерьезность, но в глубине души любили, как этаких сельских юродивых, по большей части беззлобных. Мол, с ними, конечно, жилось несладко, да без них совсем скучно. Потому Ярополк мог похвастаться десятком верных друзей, а Некраса - двумя десятками понимающих подруг, и ничто не мешало им чувствовать себя лучше всех на свете. И ведь все понимали, что они никогда не дрались всерьез. Они души друг в друге не чаяли и всегда заявляли друг о друге, как о самой сильной, самой крепкой, самой чистой любви на свете. Если бы кто-то, кроме самого Ярополка, руку на его жену попытался поднять, то кузнец обернулся бы дьяволом и бил бы обидчика молотом, пока из его головы шляпка гвоздя не выйдет. Если бы кто-то, кроме самой Некрасы, назвал ее дорого супруга страшилищем, она бы со свойственным ей очарованием затыкала бы веретеном до полусмерти и этого ценителя мужской красоты, и всех, кто с ним связан. Годы шли, облетал листок за листком. Вились кислыми пружинками виноградные лозья, тянулись к небу соломенные крыши, коптился звездный свод дровами. Зрела над деревней свинцовая туча, разрасталась, пухла, как слизень после дождя, колотила жителей грозовыми отблесками и грохотом. Говорили: нечисть идет, бродит по полям, лезет под руку сенокосам, стучит сухими костлявыми пальцами в двери, садится на грудь спящим, ворует младенцев. Говорили: боги гневаются на людей за грехи, посылают испытания. Говорили: еще немного, и урожай погибнет, подохнет скот, переведутся мужики, нужно только приготовиться и переждать. В воздухе пахло серой и дымом, с севера тянуло сладостью - тухла река, гнил бычий остав, гибла земля. Не ладилось у Некрасы и Ярополка. Пять лет вместе жили. Любили друг друга. Ложились друг с другом. Но небо им ребенка не давало. Оба делали вид, будто гневаются друг на друга, а в душе - винили себя. Думали, сглаз или порча, думали, что пройдет, если яйцо по голове покатать, если по бабкам походить, но ничто не помогало. Слезы лились рекой - рыдала Некраса. Плескалась в стакане медовуха - пил Ярополк. День ото дня все больнее было рычать и кичиться, все сложнее - молчать друг на друга, и потому однажды, сев напротив мужа, Некраса посмотрела в его огромные, все такие же грустные, глаза, взяла за обе щеки, коснулась своим лбом его лба и прошептала пересохшими губами, белыми, как у утопленницы: - А я же тебя все равно люблю, знаешь?.. - Знаю, - ответил Ярополк, глядя на нее исподлобья. - А ты меня? - И я тебя люблю. - И будешь любить, даже если у нас детей не случится? Тот закатил глаза и щелкнул ее пальцами по лбу. В его взгляде читалось так много нежности и понимания, сколько ни в одной паре мужских глаз по всему миру нельзя было сыскать: так любящее сердце через зрачки и радужки всматривалась в отблеск чужого любящего сердца - женского ли, мужского ли, главное, чтобы “своего”. - Ну и дура же ты у меня, душенька, - выпалил он с таким восхищением, будто хотел, чтобы нелестное слово прозвучало как комплимент, а не как оскорбление. - Буду, конечно. - И по девкам не пойдешь? - Дак чего мне по чужим девкам ходить, если своя есть? Рассмеявшись, Некраса поцеловала мужа в изрытую морщинами щеку. Он погладил ее по голове и улыбнулся уголками губ. - Здесь детей беспризорных - море. Работы с ними - непочатый край. Даже если своего не заделаем, столько маленьких человечков вокруг бегает босоногих, хоть первого тащи домой и кашей закармливай. Может, вон, Петрушу заберем? Он мое дело продолжит, как подрастет. Он мальчик толковый, с руками, при голове, плечи широченные, сердце здоровое. Жаль, что родители - идиоты. Соседский Петруша, без пяти минут сиротка, чьи родители то в бутылке счастье искали, то в уличных склоках, мальчиком действительно был хорошим. Только не чужого ребенка хотела воспитать Некраса, а своего. Не чьего-то любить, а родного, свою плоть и кровь, свои кости и жилы, свои ногти и волосы. Надув губы, она отвела взгляд и задумалась. Настроение ее тотчас испортилось, как будто между ней и Ярополком черная кошка пробежала. Отстранившись от супруга, она поправила волосы и тихонько произнесла: - Слышал про Дарена-чужака? Ярополк нахмурился. - Слышал, тот еще чудила. На прошлой неделе все подковы в кузне скупил, будто табун подковать хочет, а коней не имеет. Пес его знает, на что. Ты к чему это? - Он, говорят, колдун, - пискнула Некраса в ладонь, словно их могли подслушать и осудить за сплетни. - Настоящий колдун, такой, что мало не покажется. Порчи, я слышала, снимает. Приворот делает. Мертвых возвращает из могилы. С его помощью даже дуб из земли выкорчевать можно, нужно только хорошо-хорошо попросить. Может, сходим к нему? Авось поможет... С ребеночком-то. Помолчал мужик, подумал. Цыкнул, влепил бабе легонько раскрытой ладонью затрещину, тотчас сам же пригладил ушиб и покачал головой. - То есть ты меня сейчас пытала, спрашивала, буду ли я тебя, бездетную, любить, чтобы через пару минут все мои слова забыть и попросить пойти к черту в ножки кланяться, ребятенка просить? Нет, ну ты скажи мне, правда, что ли, дура? - А ты женскую душу не силься понять! - Некраса хлопнула Ярополка по колену и насупилась, как обиженный карапуз. - Две минуты назад я одно думала, а сейчас - совсем другое. Сердце мне так велит, думать то об одном, то о другом, разные возможности рассматривать, планировать: словом, делать все то, что вам, мужикам, и в страшном сне не приснится. Посуди сам: пострадал ли кто от этого Дарена? - Девка, вроде, какая-то пострадала, - Ярополк нахмурился. - Она от него на сносях. Так мужики сказали. - Тут уж как посмотреть, - продолжила оправдывать колдуна женщина. - Тебе мужики сказали, что он ее обидел, а мне мои бабы напели, что вроде бы как эту девку батька из дома выгнал, а Дарен приютил. Может, она и не от него на сносях, мужики-то откуда знают? Свечку, что ли, держали? - У него глаз нечистый. - Да нормальный у него глаз! Может, косит немного влево, но нам же не глаза его оценивать нужно. Каким родился, уж извините, не каждому щеголять с ровной мордой! Но Ярополк уступать не хотел. - Люди говорят, что он мертвых жрет. Что какие-то обряды нечистые проводит в своем лесу, за которые потом нам всем Перун головы поотрывает. - Люди много чего говорят и про нас с тобой, - фыркнула женщина. - Слыхал последнюю блажь? Якобы мы с тобой потому детей не заводим, что я налево хожу. А ты - вообще больной и косой, только кичишься силой, а на деле даже ублажить меня не можешь. Вот и прыгаю я по чужим амбарам и... - Да понял я! - Ярополк потер пальцами переносицу и тяжело вздохнул. - Что ты от меня хочешь, ведьма? Чтобы я пошел челом бить к чужаку? Так я один не пойду, больно чести много. Хочешь дитя - пойдем оба к этому плешивому, иначе никак. Если уж люди и начнут сплетничать, смеяться за спинами, то пусть поносят обоих, а не кого-то одного. Мы с тобой - одного поля ягоды, и с чертями под ручку плясать будем вместе, ясно тебе? Тотчас бросилась Некраса на шею Ярополку, обняла крепко-крепко, до хруста позвонков, зацеловала в морщинистое лицо и расхохоталась, как та самая девочка, которую он валял по земле, таскал за косы и тюкал по голове несколько лет назад. - Да хоть всем селом! Всех уговорю, если захочешь! Только пойдем, родненький, только пойдем! Дни шли. Утекала вода. Третьих суток, взяв с собой и монет, и хлеба, и хорошенькую, жирную несушку, отправились Ярополк и Некраса к Дарену-чужаку в лес. Тот молча впустил их в дом, как старых товарищей, ни денег, ни еды, ни птицы не взял, только пару перьев из крыла у курицы выдрал и за пояс заткнул. - За стол, - ткнул он их носом, как маленьких детей, и уплыл мрачной грозовой тучей куда-то вглубь дома, подметая пол полами балахона. Помялись супруги у порога, пошептались бессвязно о том, какой же он, Дарен, на самом деле страшный, да и сели куда причиталось. Из угла на них зыркнула маленьким забитым волчонком худенькая, бледная коротко стриженная, бедно одетая девушка, юная совсем, многим моложе Некрасы. На белом лице, без румянца, без веснушек, без родинок зияющими дырами выглядели глубокие оленьи глаза, горели пурпуром полные, сочные губы, дрожала загнанно пульсирующая вена под челюстью. Было видно и по тому, как судорожно сжимаются в кулачки тонкие пальцы, и по тому, как мечется взгляд, что хотела она спросить, как там, в деревне, дела идут, как бушует жизнь за пределами ее невидимой клетки, вне темницы, вне ведьминского оплота, но она ничего не говорила. Молчала, вздыхала, беззвучно шевелила губами, как рыбка, штопая какой-то сизый балахон и поглядывала то на пару отчаявшихся, то на мир, зазывающий ее через дыру косого оконца без стекла. Только Дарен вернулся, как она собрала шитье и ушла подальше, все так же молчаливо, как будто никого, кроме ее и ее тоски, не существовало. - Чегой-то она такая убитая?.. - поинтересовалась Некраса. - Не ваше дело, - сухо ответил чужак, раскладывая на столе какие-то деревяшки, камушки, травки и склянки. - Не трогайте ее лишний раз. И меня опосля сегодняшнего - не трогайте. Нам и без вас забот хватает. Ярополк прокашлялся в кулак, прочистил горло, нахмурился и завел песню: - Мы вот... По какому делу... - Детей у вас нет - махнув на них рукой, перебил его колдун, - потому и пришли. Я не слепой. Я вижу. Супруги скромно потупили взгляд и не нашлись в ответе. Тот, кого половина деревни считала безобидным, изредка сыплющим проклятья юродивым, сидя перед ними, казался огромной мрачной громадой, высеченным из гранита исполином, способным схватить гору за макушку и вывернуть ее наизнанку, рассыпав по земле прятавшиеся в ней драгоценные камни. Он напоминал существо из другого мира, в котором, возможно, никогда не было людей, поэтому боги, или черти, или кто-то третий, кто сослал его сюда, скроили его наспех из разрозненных представлений о том, как должен строиться человек - настолько неказисто-пугающим он казался. От него веяло холодом и запахом серы, руки его были неспокойны, дрожали ладони, занесенные над каменными ступой и пестом, глаза слезились, шевелились губы, сооружая из вдохов и выдохов неизвестные ранее русскому уху слова на запретном, мертвом, давно забытом языке. Дарен не выглядел так, как должен был выглядеть живой человек: все в нем было от лукавого, от черного, от злого, он был сухим змеиным чулком, оставшимся от полинявшего аспида - не ядовитым, безопасным, но страшным, неправильным, хранящим в себе воспоминание о смерти. Он положил руки на стол ладонями вверх и зыркнул на мужчину с женщиной, прикрыв один глаз. - Возьмитесь, - приказал он, щурясь, как выжидающий стервятник. - Иначе ничего не увижу. Ярополк и Некраса поддались, опустили свои ладони поверх мозолистых, похожих на древесную кору, ладоней Дарена. Каким бы холодом от него ни тянуло, руки у него были горячие, будто только-только вынутые из печи глиняные заготовки, и в них, совсем близко к коже, что-то вибрировало, как гортань маленького рассерженного зверька и гудящие жаром угли в костре. Внезапно чужак закрыл глаза и, дернувшись, запрокинул голову с утробным мычанием; показавшись из его крючковатого носа, по поджатым губам поползла тяжелая капля густой темной крови. Некраса прижалась к мужу и, свободной ладонью нащупав его колено под столом, вцепилась в него ногтями, как испуганная кошка, но ни он, ни она рук не одернули. Спустя несколько секунд транса чужак опустил голову, разлепил веки, и женщина заметила, как глаза его выкатываются из-под век, будто только что его зрачки были направлены внутрь головы. Колдун тотчас сбросил с себя чужие руки и стер рукавом рваной рубахи кровь с лица. Глядя на гостей исподлобья, он без единой эмоции выпалил: - Вам этот ребенок не нужен. - Да что ты несешь! - Ярополк ударил кулаком по столу и вскочил на ноги; от удара на пол покатились и камушки, и деревяшки, и склянки. - Мы что же, по-твоему, просто так пришли? Побаловаться? Поиграться? А ну говори, или думаешь, что я долго ждать твоего ответа буду? У меня кулак тяжелый! Дарен взглянул на него без интереса и нехорошо улыбнулся, скосив лицо. - Сядь. И молчи. Ярополк, в раз утратив дерзость, рухнул на стул, словно его пригвоздила к нему какая-то неведомая сила. Он испуганно разинул глаза и открыл рот, стараясь что-то сказать, но ни слова не сорвалось с его губ. Так он и остался сидеть опустошенным болванчиком, маленькой соломенной куклой, насаженной на металлический прут, не смея ни пошевелиться, ни закричать. По лбу скатилась капля пота. - Не нужен вам этот ребенок, - повторил Дарен, злобно поглядывая то на Ярополка, то на Некрасу, замершую, как испуганный медвежонок перед ликом охотника. - Не примете вы его со всеми его заботами. Так, поиграетесь, сделаете вид, что вырастили, но никогда не научитесь любить. Другой он вырастет. Не похожий ни на вас, ни на других. Не такой, как вам нужно. - Откуда же тебе знать, что нам нужно... - тихонько прошептала женщина, едва шевеля губами. Колдун усмехнулся. - Вы - не первые и не последние, кто приходит ко мне. Я, уж поверь, человеческую природу знаю лучше, чем любой другой знахарь, потому и имею право судить. Вам, как и всем родителям, нужен здоровый сын, нужно, чтобы он выучился на дело отца, чтобы женился, дал вам понянчиться с внуками, чтобы вы смотрели на него и гордились тем, какой он правильный, послушный, податливый. Вы хотите воспитать мужчину, сильного и ответственного, способного поднять руку и голос, если потребуется, чтобы сердце было каменным, кулак - железным, чтобы каждый его уважал и боялся. Вам нужен идеальный ребенок, но первенец ваш таким не будет. Его влечь будет совсем иными страстями, желаниями, отличными от того, чем прельщаются мальчики этой деревни и многих других деревень, и ни один из тех путей, что он изберет, вы не одобрите, скорее уж осудите, обрекая ребенка на участь непонятого, нелюбимого и бесполезного чучелка. Он не станет вам гордостью, он станет вам позором - и ни переписать, ни исправить, ни научить его жить иначе, быть таким, как вам надо, вы не сможете. Нужен ли вам ребенок, от которого все, даже вы, его плоть и кровь, отвернутся, посудите сами? - Нужен! - взвизгнула Некраса, заталкивая глубже в горло упрямо рвущиеся прочь рыдания, будто на ее глазах у нее отбирали самое ценное, что когда-либо было в ее жизни. - Любой нужен! Пусть больной родится, пусть хилый, пусть чахлый! Пусть с уродством каким! Мы его все равно любить будем! Посмотрел ей в глаза Дарен, всмотрелся внимательно, пытливо, вбурил взгляд так глубоко, что показалось на пару мгновений, будто душа его, черная, как копоть, лезет из зрачков в зрачки, сворачивается лоснящейся змеей внутри чужой головы и опутывает мягким, гибким, ласковым жаром мысли, каждую из них увлекая за собой в уютный клубок. Он смотрел на нее с тоской и отчаянием, передать которые нельзя было ни словом, ни жестом, и эта тоска, горькая, ядовитая, терпкая, каталась на языке Некрасы свежим каштаном, покалывая полость рта нечеловеческим воплем, который ни он, чужак, ни она, несчастная женщина, вытолкнуть из глотки не могли. В глазах Дарена, в их пьяном, хмельном мареве, соединилось в один немой укор столько чувств, самых разных, несовместимых, противоречащих друг другу эмоций, столько слов, столько буковок маленьких, крохотных, дрожащих молодыми березовыми листьями на ветру, что Некраса хотела разрыдаться перед ним от невыносимой боли, застрявшей острием жертвенного кинжала между ребрами. Его глаза метали молнии в нее - беззащитную, раскрывшуюся, разворотившую свою грудную клетку, вывернувшую наизнанку ранимую женскую душу, и метали безжалостно, жестоко, пронзая каждый миллиметр доверчиво распахнутых фибр. Он пытал ее взглядом, но она не могла отступиться. Она знала, что борется не с человеком, не с колдуном, не со злым его умыслом, а со своим собственным страхом. Переступая через гордость и упрямство строптивой ослицы, она глотала обиду и верила каждому слову Дарена, и потому понимала: если сейчас она не переборет саму себя, не сбросит с сердца оцепенение, то ей ни за что не стать матерью, ни за что не полюбить своего ребенка, каким бы он ни пришел на этот свет. Вдруг за болью последовало облегчение. Дарен моргнул, опустил голову, после этого глубоко вдохнула Некраса, охнул Ярополк, вскрикнул, вновь услышав свой голос и, прижав к себе жену, уставился на колдуна, не говоря ему больше ни слова. Повисла тревожная тишина. Ощипав сухие пучки, Дарен бросил травы в ступу и начал их перетирать, больше на супругов не глядя. - Я этот порошок вам заговорю, - спокойно сказал чужак. - Как решитесь вместе лечь - размешайте его в какой-нибудь браге и выпейте вдвоем. Только сделайте мне одолжение: если что с первенцем случится, вините в этом только себя. Мое дело - предупредить, ваше - либо послушать, либо ослушаться. Ты, - он ткнул пальцем в Некрасу, - мне слово дала. Будь добра, неси за него ответ. Не раз и не два к тебе сын придет жаловаться на судьбу, не раз и не два будет гневить небо за то, каким он родился, и если ты осмелишься прогнать его в час его литаний, то ничего хорошего с тобой судьба не сотворит. Взялась нести ношу - неси ее до конца. Поблагодарили его супруги, откланялись, забрали сверток с травами и, превозмогая чувство всепоглощающей пустоты, отправились домой. Им понадобилось несколько дней на то, чтобы прийти в себя, обсудить произошедшее, поспорить о том, какого змия подколодного они в свое, родное, личное дело пустили, еще несколько плошек разбить (ну, куда без этого?), а затем, упившись вусмерть, попробовать еще раз. Они были уверены, что Дарен ничего не сделал, что бессмысленное запугивание ни к чему не привело, но шли дни, шли месяцы, и под сердцем у Некрасы рос маленький живой комочек, дубасящий ее ножками изо всех сил. Целый мир словно преобразился ради этого ребенка, замер в томительном ожидании благословения, которое ему пророчило счастливое дитя, и в тот день, когда маленький мальчик, розовый, кричащий, со светлым пушком на затылке, появился на свет, время замерло в тягучем мгновении: золотом, пряном, дрожащем прозрачными бусинками росы на упругих травинках, хвалящем небо птичьими трелями и ласковыми материнскими ладонями, прижимающими мальчика к груди. Мир остановился, посмотрел на младенца, сосущего пальчик, улыбнулся ему солнечными лучами и снова пошел, понес за собой дни, месяцы, годы - дни ожидания, месяцы тревог и годы принятия. Мир пуще других знал, что ничего, кроме сомнений, этому мальчику жизнь не сулила.