Волк и Солнце

Каждый день все ближе тропа к тропе, Все плотнее нити сплетает прялка, Все тревожней руны в руках гадалки Дребезжат о чьей-то чужой судьбе. Вот и неба синий тончайший шелк Над деревней лентой бескрайней льется, Там, где тьма лежит, пусть впервые солнце В пасть поймает ловко косматый волк.

      Есть такие люди — не люди, а вещи. Если тонешь в делах и заботах — они станут тебе плотом и ценой всего дадут выстоять, выдержать, не пойти на дно; если устал, размяк, и тебя течением жизни кидает по волнам, гонит ветром без направления — они вцепятся в илистое дно якорем, схватят уставшее тело, удержат, дадут отдохнуть. Эти люди солнцем светят для тех, кто заплутал во мраке и теплом одаривают закоченевших, а про себя им думать как-то и не престало вовсе: мол, а чего я, не выдержу, что ли, сломаюсь? Все они — «не сахарные, не растают», куда бы их ни кренило, все они — берутся за всякое дело, пусть даже «каком кверху», и все у них выходит так ладно, так правильно, что люди проникаются к ним любовью.       А затем завистью.       А затем черствостью.       А затем ненавистью.       Такова сущность человека — тяготеть к дурному. А тех, кто не тяготеет — выкинуть к чертовой матери из ровного строя ненавидящих и ненавистных.       Деян рос мальчиком, может, и не самым умным, но сердце у него было огромное. Из настырного, наглого, шумного дитяти, которым он был в свои семь или восемь, он вдруг превратился во внимательного и чуткого юношу, готового помогать всему, что движется, даже если оно в помощи не нуждалось. Выходило, правда, через раз: рос он худеньким, слабым, в кузне скорее под ногами у отца мешался, чем помогал, матушка его к своим делам подпускала редко, ибо он при всей своей немужицкой изящности оставался вполне по-мужски косолап, младший братец, Колояр, вымахал на три пяди выше его самого, а значит и постоять за себя мог, а сестрица с возрастом стала вредной, капризной и, по ее собственным словам, самостоятельной, так что ей помощь старшего была не нужна. Иногда, обидевшись на всех подряд, Деян думал, что лучше бы его младшие и не вырастали вовсе, но тотчас кусал себя за язык: ну, не вечно же ему дуть им на ссадины и зашивать протертые сорочки, пусть уж взрослеют, пусть уж становятся выше его, сильнее его, смелее его. А он как-нибудь это переживет.       И ведь переживал. Всю свою неуемную энергию он пускал на ведение хозяйства, работу в поле и помощь совсем уж дряхлым старикам, которые из изб выбирались раз в неделю, и то для того, чтобы кости погреть и младших похулить. В деревне Деяна знали как мальчишку деятельного, но хворого; и хоть он ничем не болел, не жаловался никогда, даже если было тяжело, львиная доля суровой мужской работы ложилась на плечи его отца, в то время как от помощи Деяна мужики молча отмахивались, а женской работой мальчику было заниматься как-то неправильно. Так и выходило, что он денно и нощно скитался по деревне, стараясь приткнуть хоть куда-нибудь свое неугомонное подростковое шило, и вскоре его добрые намерения всем откровенно надоели. Одни только бабушки с дедушками его никогда не гнали — что уж им, одиноким и немощным, отказываться от компании дружелюбного внучка, готового им и еды притащить, и воды, и углы от копоти оттереть, и сор под пол замести?       Они ему, правда, настоятельно советовали скорее жениться, а жениться Деян не хотел. Вроде бы и дружить с девочками было приятно, весело, и родители всем своим видом показывали, как это здорово, любить кого-то, и детей Деян любил, хотел воспитывать и заботиться, но не шла в голову мысль о женитьбе и все тут. К счастью, время еще было. Пятнадцать — это ли возраст?       Единственное что было обидно — так это то, что друзей с каждым днем оставалось все меньше и меньше. Для них Деян находился в каком-то совсем уж невыгодном положении: одной ногой еще в детстве стоит, а другой — уже во взрослую жизнь лезет. Вроде все еще хочет слоняться по деревне и по лесу бегать, а вроде бы уже думает о том, кому бы чем помочь, да только бы не сильно напрягаться себе в убыток — и потому с ним не было удобно ни пропащим бездельникам, ни работящим труженикам.       Отец говорил, с возрастом все придет, но с возрастом ничего, кроме одиночества и разочарования, не приходило. Каждый раз, когда Деян жаловался ему или матушке на свои слабые ноги или клюющие плечи, на то, что Петруха с соседнего двора целую березу на плече утащил, а он, Деян — едва до дома мог бревнышко донести, родители смотрели на него грустно-грустно, тяжело-тяжело, но молчали. Как будто знали, почему у них, двух здоровых деревенских лбов, широких, крепких, розовощеких, старший сын рос заморышем, но признаваться то ли себе, то ли ему не хотели.       Стыдно было сказать, но имелся у Деяна один странный интерес, объяснение которому он до сих пор так найти и не смог: он себе взял за привычку пару раз в месяц выбираться в чащобу и блудить у ведьминой хижины, проверяя, на месте ли ее безрадостные обитальцы. Иногда на него из-за двери зыркал недовольно один черный глаз, иногда молчаливый мальчик становился смелее и выходил из дома на радость пришельцу, но никогда с ним не разговаривал, только делал свои дела во дворе и зыркал недобро. Познакомиться с ним Деяну не удавалось, но чего только стоило то, что его теперь не гнали со двора, не пытались запугать или забранить, а просто сторонились. Об этом мальчике Деян думал как об обязательной части своих планов на будущее: Ерга вот хотела стать прядильщицей, Колояр — отливщиком у отца в кузне, а Деян хотел подружиться с сыном ведьмы. Что об этом думал сам сын ведьмы, Деян не спрашивал. Думал, что, раз уж тот не немой, сам скажет, если уж слишком сильно против будет.       Тем не менее, никто в деревне отшельникам не доверял, а потому Деян не торопился рассказывать семье или друзьям о своем прущем из всех щелей дружелюбии — боялся, что каждую щель в конце концов заткнут тумаками. К тому же, он был научен горьким опытом: в тот единственный раз, что ему посчастливилось увидеть не только мальчишку, но и его мать, сидящую на чурбаке и плетущую из пестрых лохмотьев половик, он поспешил расспросить о ней Некрасу — слишком уж бледной, худой и немощной была эта женщина, и слишком не похож был на нее, русую, маленькую, круглолицую, ее широкоплечий чернявый сынишка. Некраса в ответ отвесила сыну оплеуху.       — Чего ты с ними якшаться удумал? — рявкнула она, угрюмо сведя пушистые брови, на тотчас поникшего Деяна. — Говорила она тебе что? Рассказывала?       — Ничего не говорила, — шмыгнул мальчишка носом. — А должна была? Она меня что же, знает, маменька?       Некраса прикусила язык и потупила взгляд.       — Не ходи туда больше, — поумерив пыл, сказала она и отвернулась к окну. — Они не плохие люди, но у них своя судьба, у нас — своя. Так всем лучше будет. Понял?       — Понял, — ответил Деян.       Понял он, на самом деле, только то, что ходить было можно, а вот рассказывать об этом взрослым — нельзя. Так потом и поступал.       Впрочем, взрослый взрослому был рознь. Бабушки, к которым он заглядывал, чтобы репы сварить, о лесных отшельниках рассказывали с завидным жаром, стоило только подкинуть какое-нибудь чахлое бревнышко в костерок их старческой болтливости. Этак спросит Деян, например, что за домик косится в чащобе, так сразу запыхтят, заохают старухи, зашевелят истрескавшимися бледными губами неодобрительно. Если раньше Деян побаивался вслух говорить об этой избе, то с момента, как мать наказала не ходить к ней, интерес его только вырос; еще больше его подогревало то, что с тех самых пор, сколько бы раз мальчишка ни приходил, никто его не встречал ни на пороге, ни из-за двери. Над просевшей крышей воцарилась тревожная тишина, но ни наглости, ни смелости, чтобы попробовать отворить дверь и заглянуть внутрь, у Деяна не было. Он все-таки был достаточно мягкотелым. Приходилось терпеливо прислушаться к редкому скрипу половиц по ту сторону двери, поглядывать иногда в оконце, обхаживать избу кругом и ждать. И сплетничать с деревенскими старожилами — надо же было себя, в конце концов, как-то занимать.       — А меня вот младшие мои спрашивают, — бессовестно врал доверчивой пожилой женщине Деян, невинно отворачивая мордашку от света, чтобы не было видно чумного блеска в нахальных глазах, — что за дом посреди леса стоит. Из трубы, говорят, даже дым валит порой. Не знаешь, бабуль?       — Отож такое не знать! — крякнула в ответ бабка Бажена, местная пряха, уже давно не встающая с подушек, но все еще крепко держащая в сухощавых руках веретено. — Али табя не було еще, как ентот черт носатый бабоньку тудась запрятав?       — Не было, видать, — откликнулся Деян, наминая репу ложкой, чтобы беззубая Бажена ее своим ртом пустым зря жевать не пыталась. — А что за черт, бабушка? Правда, что ли, с копытцами?       — Тю! — свистнула бабка и уронила прядущие руки на колени. — Если бы! Мужик был — дошлый, хитрый, да нездешний. Откудова взялся, из каких далей на наши харчи позарился — поди разберись. Так он девку нашу в жены захотел. Кто говорит, что изнасильничал, кто говорит, что она на него сама позарилась, одно ясно — девку он с собой в лес забрал.       — Ну, а потом?       — Суп с котом! Ты шо же, не знаешь, чегось случается, когда мужик да баба жить начинают? Дитё сделалося, вот и усё.       — И где теперь этот, нездешний? — мальчишка закинул себе за щеку хвостик репы. — Восвояси ушел?       — Ага, восвояси. К Маре на пиршество, кости глодать. Помёр он, Деянушка, как сына родил, на ноги поставил да говору научил: то ли кто по голове тюкнул, то ли в живот ножичком ткнули, я ужо и не упомню. Помню только, что опосля, как деваха его узнала, всю деревню оркан накрыл так, что еле живы остались. С тех-то пор деваха ведьмой и прослыла, вот её и сына ейного стороной обходят лишний раз: вдруг еще чегось учудят?       Посидел Деян, подумал, пораскинул мозгами, пожевал репу, постучал лаптем по полу. Что-то не складывалось в его голове. Если ведьмой была мама молчаливого мальчика, отцом — чужак какой-то, если помер чужак, как сын из младенчества вышел, разве не был он Деяну ровесником? И разве не должен помнить он, Деян, бурю в деревне? Как избы в деревне чинили — помнил. Как отец чинил их избу — не помнил. Что-то не вязалось.       — А чего же я, бабушка, вспомнить оркан ентот никак не могу? — нахмурив светлые брови, спросил он у старухи. — У бати, что ли, две избы было, да мы в новую перешли?       — А енто мы все бы знать хотели, — Бажена скрипуче рассмеялась и вернулась к своему веретену. — Тока ваша изба-то и не пострадала. Все повалило, все выкорчевало! А ваш домишко — нет. Знать, на вас какое благословление Стрибога лежит, раз уж вам ни ветра, ни дожди, ни ведьмовские чары не страшны. Храни нас всех Стрибог, впрочем-то… Храни нас Стрибог… Храни…       Мальчик знал: если бабка начала сама с собой бормотать, значит, в собеседнике она уже не нуждалась, нужно было и честь знать. Закончив с репой, Деян оставил потрескавшуюся черепушку у Бажены в ногах, утер руки полотенцем, смыл с лица испарину нервную и, приосанившись, вышел из избы. Его мучила мысль, что он, дурак, все это мог узнать гораздо раньше, если бы постарался, но в глубине души теплилась надежда на предопределенность: если такова была его судьба, значит, он узнал все, что должен был, в самое верное для себя время, не раньше и не позже. Странно только, что маменька говорить об этой странной семье не хотела. Что было в них такого страшного? Ну, подумаешь, ребенок от чужака, чернявый и долговязый — не всем в деревне быть коренастыми блондинами. Подумаешь, мать его ведьмой прослыла по какой-то глупой случайности — тут ее скорее пожалеть надо было, чем поносить на чем свет стоит. Что же не так было с ними? Что такое хотела скрыть от сына Некраса, раз запрещала в лес ходить? Может, причину, по которой во время бурана не пострадала их изба? Им бы впору быть благодарными, ежели так, а они — напротив. Хорохорятся, отстраняются, детей в лес не пускают, тайны какие-то вьют. Вроде взрослые, а совсем как дети.       Но взрослые взрослым — рознь. Это Деян знал лучше некуда.       Он и не планировал никуда идти, слишком уж был утомлен своими размышлениями — за недостатком ума мыслительный процесс забирал у него очень уж много физических и эмоциональных ресурсов, — вот только судьба имела на него планы несколько иные. По пути домой он встретил Ядвигу, дочку водоноски, с двумя ведрами яблок, и тут же глаза закатил и резко развернулся; девушка же, едва завидев его, тут же поставила бедра, уперлась руками в бока и надула губы.       — Деян! — крикнула она ему визгливым, кислым голосом. — А кудай-то ты навострил уши? Нет бы девочке помочь тяжесть дотащить! Али ты меня не любишь?       — До смерти люблю, Яшенька, — сквозь перекошенные натянутой улыбкой зубы процедил мальчишка и, подступившись, взял в руки ведра; те оказались настолько тяжелыми, что Деяна накренило немножко вперед (как вообще Яша тащила их одна?). — Куда путь держишь? Маменьке на варенье яблочки несешь?       — Хотелось бы! — девушка поправила косыночку и посеменила своими маленькими грязными ножками вперед по тропинке. — Это мне папенька наказал на базар насобирать. Туда и несу. Можешь взять одно, он не заметит.       — Так у меня же, Яшенька, руки заняты.       — Жалость какая! — хихикнула девушка и развела руками. — Ну, значит, никаких тебе яблочек, Деян.       — Не больно-то и хотелось, — фыркнул мальчишка и показал язык. — Они у тебя, как водится, кислые небось. Рано еще сладким яблокам спеть.       Яша остановилась, губы надула, отвесила Деяну оплеуху и потопала дальше.       — Рожа у тебя кислая, а яблоки мои — нормальные, — буркнула она обидчику, но ведра, тем не менее, не забрала. Обида обидой, а тяжести таскать — дело мужицкое. Таков был порядок вещей в мире.       На базаре в это время года людей было достаточно, но торговцев — на порядок больше, чем тех, кто был способен заиметь их добро. К фруктам-ягодам, особенно к ранним сливам и дулям, со всех уголков деревни стягивались навязчивые мухи и голодные мальчуганы, и глядя на то, с каким нечеловеческим терпением сносят воришек простые мужики, эти самые сливы-дули месяцами выращивающие, Деян им даже немножко завидовал. Ему бы такое терпение. Он, вон, даже Яшу с трудом выносил.       — Ужели ты мне вместе я с яблоками жениха знакомиться привела? — прогудел переполненным ульем дядька Святослав, Яшенькин батя, взяв у Деяна из рук тяжелые ведра. — А кого поширше да подюжее не было?       — И Вам не хворать, дядя! — ответил Деян и потер намозоленные ведрами пальцы. — Уж какой есть. Но согласен всецело: никакой из меня жених, выбирайте кого получше. У меня, вон, брат растет!       — Никого выбирать мне не надо, — насупилась Яша и встала подле отца. — Надо будет — сама выберу. Захочу тебя на себе женить — женю. А коли не женю — сам придешь свататься, понял?       Святослав начал было бурчать на дочку, мол, чего это она себе дерзить позволяет хоть и такому, хиленькому, но все-таки мужику, да и его волю почему не чтит, от рук отбилась, что ли, — только Деян отлучился от них на секундочку и был таков. Его эти семейные склоки особо не трогали: кто кого должен чтить, кто кому должен указывать, кто с кем должен считаться — все это на его вкус было как-то жутко неправильно и к людям о двух руках и ногах неприменимо. Яшка, конечно, девка злая была, но она же не собака, чтобы ее дрессировать и к командам грубой силой да руганью приучать, разве не так? Ергу так никто не воспитывал. Лучезару, насколько мог Деян судить, тоже. И ничего, выросли же бабы как бабы, без сучка и без задоринки. Стоило разве девок почем зря муштровать, если и без муштры они вырастали девками?       Вслух говорить об этом Деян как-то боялся. Что-то ему подсказывало, что русский мужик так устроен, что всегда ему надо чем-то владеть да повелевать, чтобы чувствовать себя достойным: будь то кобыла, яблоня детородная или наглая дочка. Разве что вырастать и таким становиться ему не хотелось — потому не хотелось и жениться. Лучше уж собаку завести.       По пути вглубь базара еще несколько раз Деян увидел мальчишек, тянущих руки куда ни попадя и даже одну девчонку в рваном сарафанчике, но в какой-то момент глаз его зацепился за одно темное пятно посреди русых голов. Пятно это было рослое и неспокойное: околачивалось за спиной у торговца хлебом, рыскало туда-сюда, следило одним целым глазом за прохожими и хмурило брови, не решаясь на лишнее движение. Остановившись поодаль, Деян внимательно осмотрел своего старого знакомого и, увидев, что тот перевел на него взгляд, вопросительно ему кивнул: чего, мол, снуешь? Юноша нахмурился еще пуще и закусил губу. Вдруг почувствовав его присутствие за своей спиной, торгаш повернулся и что было мочи треснул его по животу засаленной тряпкой, которую он прежде держал на потной голове.       — Ты чего тут встал, черт? — рявкнул мужик и поднялся с места, повернувшись спиной к прилавку с хлебом. — Делать, что ли, нечего? Иди откуда пришел! Лоб здоровый, а сам себе ни попить, ни пожрать не приготовишь, трутень!       Странно было видеть, с какой искренней злобой к голодному ребенку обращается взрослый мужик: не эти-то мужики точно так же закрывали глаза на деревенских мальчишек, таскающих их товар? Да, пусть те дети были местными, деревенскими, а этот — пришлым из леса бродягой, но неужели он хотел меньше есть или заслуживал большего раздражения просто потому, что от других отличался?       — Дядь, а дядь, — плаксиво окликнул крикливого бородача Деян с другой стороны прилавка. — А енти вот булки с чем будут? С маком? Или с льняными семашками? А то мне живот от льна крутит, спасу нет.       Торговец резко обернулся и смерил мальчишку недобрым взглядом.       — С дурью твоей. Не видишь, штоль, я дела делаю? Сгинь, дурень сахарный, а то папке нажалуюсь — зад весь синий будет!       Деян взглянул на мальчишку за спиной торговца, тот посмотрел на него в ответ. Им хватило ровно одной секунды, чтобы дурная мысль от одного перекочевала к другому и перешла в исполнение: пока торговец бурчал на Деяна, черноглазый воришка толкнул его в спину локтем, схватил первую попавшуюся буханку, сунул себе за шиворот и погнал, сверкая босыми пятками, в сторону леса.       — Ты чего творишь, сукин сын! — забасил мужик и вновь обернулся, схватив себя за лысоватую потную макушку. Недолго думая, Деян схватил пару сладких булочек, сжал в кулаках и побежал вслед за своим соучастником. Вслед им еще долго доносился самый отборный мат и обещания выпороть до крови, но за звоном своего придурковатого смеха Деян ни слова не расслышал.       Порка — это уже проблема будущего Деяна. Деян настоящий же ни о чем не сожалел.       Мальчишка из леса бегал хорошо — даже слишком хорошо для человека. Деян скоростью, конечно, похвастаться не мог, зато мог похвастаться невероятным ослиным упрямством, которое в этот раз его чуть в могилу не свело — настолько отчаянно он пытался догнать человека, который, судя по всему, бегал всю свою жизнь. Когда они вбежали в лес и прямая тропа сменилась вездесущими выбоинами, торчащими во все стороны корневищами и крапивой, Деян прислонился к ближайшему дереву, согнулся пополам, тяжело выдохнул и кое-как выдавил из себя протяжное:       — Посто-о-ой! — голос его эхом расползся по лесу и скрылся меж стволов деревьев. — Я же… Не враг тебе, дурак!..       В ответ донеслась абсолютная тишина. Насупившись, Деян сел под деревом и откусил кусок от украденной булки. Она была, конечно, очень вкусной и сладкой, только вот чувство преданности несколько умаляло эти прекрасные качества. Мальчишка чувствовал себя почти преданным.       Вдруг спереди послышался хруст веток и шелест листьев, и вдалеке показалось угрюмое одноглазое лицо. Деян просиял и, поднявшись, поплелся навстречу.       — Чего вот ты от меня все бегаешь, а? — мурлыкнул он, подойдя к парнишке, и всучил ему в руки еще не надкушенную булку. — Страшный я, что ли?       — Это не я от тебя бегаю, это ты — носишься за мной, — буркнул чернявый мальчик и поплелся вперед; Деян засеменил рядом. — Ты же и мертвого достанешь, дай тебе волю. Вот я и пытаюсь когти рвать, пока не подохну.       — А может ты убегать перестанешь? Тогда и дохнуть не придется.       Мальчишка обернулся на Деяна через плечо, посмотрел на него с пренебрежением, тяжело вздохнул и шагнул в кусты, где, как оказалось, пряталось огромное поваленное дерево, рассеченное напополам как будто чьей-то могучей лапой. Сев в раскол, мальчик сунул за пазуху отданную Деяном булку и, отщипнув кусок от ранее запрятанной туда же краюхи хлеба, закинул его себе за щеку.       — Чего тебе от меня надо? — буркнул он.       Деян уселся рядом, сложил руки с надкушенной булкой на коленях и поболтал ногами.       — Дружить я с тобой хочу.       — Зачем?       — Как это, «зачем»? — насупился Деян. — Тебе что же, не одиноко совсем? Без друзей.       — Нормально мне без друзей, — мальчишка повел плечом и отвернулся, но лицо его осталось задумчивым и тяжелым. Деян примерно прикидывал, что им обоим по пятнадцать, но ведьмин сын выглядел гораздо старше то ли из-за густых бровей, сведенных к переносице, то ли из-за шрама через глаз, то ли из-за пробивающихся то тут, то там седых волосков, поблескивающих в общей горелой копне жестких волос. Постепенно Деян замечал все больше деталей, которые отличали его собеседника от обычных людей. У него были длинные, чуть суженные к концам ногти, шея и ноги от колен — темные, как будто перепачканные сажей, краешек уха, кажется, немножко удлинялся и выглядывал из-за волос, как у какого-то мифического существа. Руки все у него были в рубцах, ссадинах и синяках, все суставы — четкие, жесткие, очерченные, словно распирающие смуглую кожу острыми углами. Жилы — натянуты, мышцы — как камень твердые, будто ему и впрямь было не пятнадцать, а все двадцать пять, и в жизни своей он уже повидал столько, что впору было детей учить.       — А ты ведь мне, если уж по-хорошему, должен теперь, — тихонько пролепетал Деян. Мальчишка дернул верхней губой и оскалился.       — И что спросишь? Не видишь, что ли, что у меня нет ничего? Может, мне тебе рубаху свою отдать, чтобы ты ею полы стелил?       — Ты коней-то не гони, — Деян насупился. — Ежели люди тебя обижали — так это ихняя вина, а не моя. Не жди зла от кого ни попадя, ты так никому легче не сделаешь. Я уже сказал, чего хочу от тебя. Дружить.       С этими словами он протянул парнишке руку и выставил ее ладонью вверх. Тот взглянул на ладошку с непониманием и поджал сухие губы.       — Я не знаю, как это, — он отвел взгляд, — «дружить». Из меня выйдет отвратительный друг, которого ты будешь ненавидеть.       — Не решай за меня! Может, мы станем самыми лучшими в мире друзьями, которых никто никогда не разлучит? Вот ты говоришь, что ты не знаешь, как это, а я научу. А ты меня научишь… Ну, например, в лесу жить. Пойдет?       Тяжело вздохнув, парнишка накрыл ладонь Деяна своей, мучительно горячей и сухой, как кора дерева.       — Учи.       Деян просиял.       — Для начала нужно познакомиться! — пискнул он и, одернув руку, взволнованно похлопал себя по коленям. — Как тебя зовут?       — Ратибор, — немного замявшись, ответил мальчишка и сжал руку в кулак, как будто пытался поймать за хвост улетучившееся прикосновение. — Это имя мне отец дал.       — А я — Деян, — улыбнулся мальчик во все зубы. — А правда это, что отец твой — колдун из чужих земель, а мама — ведьма?       Ратибор, нахмурившись пуще прежнего, отвесил Деяну хороший подзатыльник и фыркнул.       — Не твое дело, кто мои отец и мать. Слухи эти оставь в деревне. Или ты, как они, меня будешь хулить за то, какой крови я вышел?       Мальчишка потер ушибленную макушку и толкнул обидчика коленом в ответ.       — Да чего ты сразу хулить да хулить! У тебя весь мир, что ли, враги? — фыркнул Деян и сложил руки на груди. — Я не со зла, я же просто узнать тебя хочу. Мои вот родители — горшечница и кузнец, они посуду делают и всякие всякости из железа: мотыги, топоры, папа даже ножик сделать может.       — И что же, не мерзко тебе, что твоя родня — люди рабочие, а моя — колдун да ведьма?       — А чего мерзкого? — широко улыбнулся радушный мальчишка. — Кому-то прясть, кому-то ваять, кому-то ковать, кому-то — колдовать. Всем боги по силам и знаниям дают. Этому же не учит никто. Значит, дар такой есть. А если дар есть — чего бы его не пользовать? Для хороших дел или для худых — это вопрос другой… Но не могу же я знать, плохие дела твои родители творят или хорошие!       Ратибор усмехнулся и, призадумавшись, почесал косматый затылок.       — Отец уже никаких дел не творит. Натворил все что мог да помер, — выдавил он из себя почти без эмоций, даже с каким-то странным пренебрежением в голосе. — Да и мама скоро… Помрет. Потому и жрать нечего, что я все с ней да с ней.       — А чего так-то? — стер с лица улыбку Деян. — Хворая?       Ратибор кивнул и протер грязной ладошкой глаза. Видеть его настолько расстроенным было практически невыносимо: конечно, ни счастливым, ни хотя бы умиротворенным Деян не видел его никогда, но что-то особенно тяжелое и противоестественное было в том, как взрослый человек, всю жизнь свою проживший в лесу, без пяти минут мужик, мог так запросто разныться от слов про матушку. Значило ли это, что за каменным саркофагом безразличия скрывалась ранимая душа?       В целом, даже плакал Ратибор без особых эмоций: не всхлипывал, не корчил гримасы, не тер распухший нос. Просто смахивал влагу с ресниц, моргал и снова угрюмился.       — Ты чего же, похоронил ее уже? — брякнул Деян и сразу же получил еще один подзатыльник, в разы крепче предыдущего.       — Придурь, — рявкнул на него Ратибор и зыркнул в его голубые глаза своими, раскрасневшимися, влажными, поблескивающими, как у дикого животного при виде охотника. — Я ее из могилы тянуть буду за волосы, пока она не околеет. Просто будь я колдуном, как отец, умей чуть больше, спас бы. А я ни черта не умею. Даже воровать не умею без подмоги. Чучело, а не человек.       — Не загоняй ты себя, — Деян потупил взгляд. — Если боги так решили, значит, так тому и быть. Выше головы не прыгнешь, в потолок упрешься.       — Нет никаких богов и потолка — тоже нет. Мать натерпелась не для того, чтобы в лесу помереть. Чем она заслужила это? Где справедливость? Где ваши боги сейчас? Смотрят и смеются, если только.       Чувствовалось, как он закипает. В воздухе буквально жар поднимался от того, с какой яростью первобытной жалуется Ратибор на непростую жизнь, и Деяну этот жар абсолютно не нравился. Не хотелось ему с разговоров про дружбу внезапно переходить на какие-то бесполезные ссоры, которые в конце концов никому из них добра не сделают. Не придумав ничего лучше, он поднял голову, оторвал взгляд от своих колен, взял обеими руками Ратибора за впалые щеки, хоть тот и попытался отстраниться, заглянул ему в глаза внимательно и сказал:       — Если не можешь исправить — смирись, — голос его дрогнул, как будто в глубине души Деян и сам почувствовал боль, которую упрямым взглядом ему передал Ратибор. — Не можешь смириться — выплесни. Хочешь, проорись хорошенько или ударь меня, только так, чтобы больно было. А то бурчать будешь всю жизнь и дедом старым станешь. Тебя такого никто окромя твоей матушки и не полюбит.       Мальчишка попытался отстраниться и выпутаться из чужих рук, но Деян только крепче вцепился пальцами в его щеки.       — А мне и не нужно, чтобы меня любили! Пусти!       — Врешь! — Деян со всей дури стукнулся лбом в лоб Ратибора и боднул его, как козленок. — Вижу по глазам — врешь! Всем нужно, и тебе — тоже нужно! Ты просто вредничаешь!       Так они бодались с минуту, пока Ратибор не сжалился над дураком и не сдался. Он закрыл глаза, вздохнул, цыкнул и процедил:       — Продолжишь меня учить — я тебе язык откушу, — тут он звучно щелкнул зубами. — А то что-то он у тебя больно длинный.