Волк и Солнце

Прибирает Мара к рукам рабов, Догорают люди короткой вспышкой, И не быть мальчишке всю жизнь мальчишкой, Как бы громко он ни просил богов. Будет день бездельничать, пить да петь, Будет день молиться, не спать, работать — Мажет Мара пальцами прах и копоть: Будет день на жизнь. Будет день на смерть.

Мальчишкам всех возрастов было привычно хвастать силой. Общество вскармливало охотников, воинов, кузнецов, учило мужчин быть скорее животными, чем людьми, со всеми звериными атрибутами, поэтому сила поощрялась, культивировалась, равно как и бороды с усами, равно как и грубость, отрывистость речи, плодовитость и многое другое. Мальчиков учили соревноваться бездумно, не держа соревнование в голове: быть умнее Васьки, быть сильнее Петьки, отбивать подруг у Добрыни, но делать это играючи, совсем не понимая, что этого от них хочет народ, а не они сами. Ратибор в народ выходил редко, а если и выходил, то время коротал с тем, кому все эти навязанные проявления крайней животности были противны. Деян, конечно, Ратьку чудищем лесным называл за глаза, но вовсе не потому, что тот пытался вырасти заправским деревенским мужиком; нет, Ратибор был лесным чудовищем потому, что ему лицо до сих пор маменька брила, потому что он сам себе щеки все исполосовал ножом, а еще потому, что от его волос пахло сеном и грязью, а одежда была вся в зацепках чертополоха и протерта на коленях и в подмышках. Деян ему все это высказывал, но править ничего не брался, потому и не зарождалось между ними никаких соревнований: мальчишка был всяко умнее и краше своего черноглазого друга, но его это как будто вообще не волновало: он абсолютно сознательно в диалоге со зверем опускался на четвереньки, вымазывался глиной и лаял по-собачьи, и ум, и красоту свою сводя на нет. Делал себя равным Ратибору, а Ратибора — равным себе. Единственным живым существом, для которого Ратибор всегда был самым умным, самым сильным, самым красивым и самым лучшим во всех отношениях, оставалась его мать, и едва ли было возможно убедить Лучезару, что на самом деле отпрыск ее ничего из себя для народа не представлял. После гибели нелюбимого мужа мир для Лучезары сжался до размера одной крошечной комнатки, из которой она не выходила вот уже тринадцать лет, и Ратибор думал, что раз уж ей приносят радость и счастье мысли о нем, как о хорошем человеке, которым стоит гордиться, то лучше эти мысли не трогать. Лучезара редко говорила с сыном о том, какие бесы терзают ее душу, еще реже — спрашивала о том, что терзает его, но, когда Ратибор оставался в комнате матери, и они сидели друг с другом наедине, молча буравя глазами что попадется, юноше казалось, что мать его и без слов понимает. Вот только он ее никак не мог понять. — Ты вот скажи мне, ма, — заводил он старую песню, перетирая в ступе полынь с хреном; рядом с головой материнской стыл нетронутый горький чай, — стоило оно в лесу-то оставаться? Сейчас бы за кого еще замуж выскочила, родила второго. Надо оно тебе было, на себе крест ставить? Лучезара улыбнулась серыми губами и, взяв в трясущиеся пальцы деревянную чашу, пригубила отвар, тут же скривив лицо, как маленький капризный ребенок. — Ты, я вижу, говору хорошо научился, а думанью — нет, — просипела она едва слышно и прикрыла свои большие пустые глаза. — Как бы я без тебя? Без детины своей? Да и дурно это: одного мужика хоронить, к другому идти любиться. — Дурно — это девку из деревни украсть и родить с ней проклятыша, которого никто не хотел. — с этими словами Ратибор сунул матери под нос ложку перетертых в ступе трав. — Разевай рот. — Будь у меня силенок побольше, я бы тебя сейчас хорошенько стукнула, — кое-как привстав, женщина отъела от зеленого кома маленький кусочек и, не жуя, проглотила. — Верно, не хотели мы тебя. Но будь у меня шанс повернуть время вспять, я бы не повернула. Потому что вот он ты: живой, теплый, настоящий, дышащий. Несчастливый, обозленный, но мой — от моих плоти и крови, от моих души и мыслей. И глядя на тебя, я вижу не то, как твой отец меня за волосы в лес тащил, а то, как он ничем не хуже иной матери ворковал над твоей колыбелькой, когда я уставала и падала с ног. Не хули его. — Хочу хулить — значит, буду хулить. Он тебе жизнь испортил. Надо было от него бежать, все равно ты его не любила. Да и он тебя — тоже, раз уж больно делал. — Все-то просто устроено в твоей жизни, Ратенька, — проглотив еще немного травяного месива, Лучезара запила горьким чаем и уронила на соломенную подушку тяжелую голову. — Есть хорошие, есть плохие, хороших прощать можно, плохих — нет. Боль причиняют только если не любят, если любят — носят на руках и от всего огораживают. Ты судишь о том, чего еще сам не знаешь. Больно — оно ведь и рождаться больно, но разве рождение — не любовь? — Оправдываешь его, — цыкнул Ратибор, отставив в сторону ступу. Давно уже мать не поддерживала его разговоры и так же давно — не пыталась его на что-либо надоумить. Ему бы порадоваться, что она балаболит, ей, знать, лучше стало, но на сердце его было неспокойно: чувствовал Ратибор, что что-то не так. Мать ведь и сама говорила, что Дарена никогда не любила так, как жене положено любить мужа — так чего вдруг она решила примирять Ратибора с его покойным отцом? — Оправдываю, — призналась Лучезара и вытерла тыльной стороной ладони взмокший бледный лоб. — Ибо мой отец, прозвавший меня соромницей, хоть я себя не по своей дурности не сберегла, мои подруги, не пустившие меня в деревню обратно, бабы и мужики, распустившие слухи обо мне и Дарене, а теперь распускающие слухи и о тебе, — вот те, чья жестокость меня с ума свела и в угол забила. Дарен был дураком. Слепым дураком. Он не знал любви и любить не умел, у него не было ни матери, ни сестер, он до встречи со мной ни на одну бабу даже глаз не поднимал — что с него взять? Зверь рожден зверем и зверем останется до могильника — и я этого зверя кормила с руки. Почему терпела его? Потому что носила под сердцем то, что было зачато в этой слепой любви. И пока ты был в моем чреве, и после этого он был таким отцом, о котором я и сама мечтать не могла бы. Я могу его клясть, я могу его поносить, но ты же — не можешь. Он ничего дурного не сделал тебе. — Твоя боль — моя боль, — процедил Ратибор сквозь зубы, чувствуя, как сердце его горит и прожигает ребра. Лучезара слабо улыбнулась и приподняла руку. Ратибор, шмыгнув носом, низко наклонил голову и потерся колючей щекой о холодную сморщенную ладошку. — Без боли не бывает любви, сынок, — женщина ласково погладила сына по лицу и уронила руку на колени. — Прошу, молю тебя: прими ее в свое сердце. Не беги от нее, не прячься: все равно настигнет, все равно ударит. У тебя горячее сердце, мой мальчик, такое же горячее, как было у твоего отца, — это сердце способно на многое. Делись теплом с другими, Ратенька, иначе этот добрый пламень тебя испепелит. Ратибор тяжело вздохнул. Нет, они с матерью говорили на разных языках и друг друга совсем не понимали: она прожила жизнь, чтобы быть матерью, чтобы положить первый кирпичик в фундамент жизни своего ребенка, Ратибор же жил без особой цели, а значит и не нуждался в человеческих эмоциях. Нужно было прекращать. Ссориться с ней ему совсем не хотелось: слишком уж много сил уходило на споры, а эти силы Лучезаре были нужны на выздоровление. Хоть Ратибор до сих пор и не понимал, чем именно болеет его матушка, он не оставлял надежду однажды увидеть ее в добром здравии. Хотя бы разок. — Любовь, любовь… — пробурчал он себе под нос и отвернулся. — Хорошо, ма, пусть будет как ты скажешь. Пес с ним, с отцом. Я ему, считай, все грехи отпускаю, ты только успокойся. Лучезара слабо рассмеялась и, взяв в руки широкую грубую ладонь сына, нежно пригладила рытвинки судьбоносных линий. Ратибор взглянул на нее исподлобья и увидел вдруг, как морщинки на ее бледном, изможденном лице, разглаживаются блаженной спокойной улыбкой, и сердце его кольнуло. Он уже давно не видел, как мать улыбается. — Ну, ежели отпускаешь ему грехи, то можно и мне передохнуть, — прошептала она, едва шевеля губами. Вдруг в дверь избы кто-то громко постучал, и по ту сторону рассохшейся бревенчатой стены послышался визгливый мальчишеский голосок: — Ратя! Ратя, идем ягоды рвать! Мамка варення наварит! — Тьфу ты, дурень, — сплюнул Ратибор, ощетинившись от внезапного шума, и высвободил руку из пальцев матери. — Иду, не долби! — он стыдливо опустил уголки губ и свел брови к переносице; будь у него сейчас на голове волчьи уши, он бы и их опустил. — Ма, побегу я, а то этот колошматый хату повалит. Тебе малины принести? — Принеси, мой хороший, принеси, — Лучезара смиренно сложила руки на животе и повернула голову к двери, чтобы хоть глазком посмотреть на загадочного друга своего сына. Ратибор прихватил свой верный нож, заткнул его за пояс, взъерошил волосы и шагнул за порог. Глядя ему в спину, Лучезара сжала в кулаке уголок одеяла и едва слышно прошептала: — Храни их, Дарен. Зря, что ли, ты их обоих принес в этот мир?.. Деян любопытно сунул нос в приоткрывшуюся щель дверного проема, за что Ратибор тут же щелкнул его по лбу и толкнул в плечо, оттесняя от входа в хату. — Глаза сломаешь. — Ну сломаю и сломаю, — Деян потер лоб кулаком и стукнул друга лукошком по голове в отместку, — не твоя беда будет. Ты чего вредничаешь? Познакомил бы с мамой. Или ты меня стыдишься? — Я не тебя стыжусь, а себя, — буркнул юноша. — Не хочу никого в немытую хату тащить с тараканами за краюху хлеба драться. Да и матери покой нужен. А с тобой в одном углу покоя не сыскать. Деян задумчиво помычал, почесал подбородок и приосанился. — А не боишься? — Чего? — Что поздно будет, — взгляд его вмиг похолодел. — Мне мама всегда говорит: спеши узнавать людей, спеши их любить. Век человеков — недолог, можно и не успеть со всеми поладить. Нехорошо это, когда человек в землю уходит с тоской и обидой, лучше уж в кругу друзей и близких. — Сам мне говорил мать заранее не хоронить, а теперь уже в друзья ей торопишься, пока «поздно» не стало? — Ратибор хлопнул Деяна по затылку раскрытой ладонью. — Вы мне сегодня решили плешь проесть? Одна про любовь, второй — про нее же. Подслушивал, леший? — Не подслушивал! — засмеялся Деян. — Ты бы лучше вот о чем подумал: если тебе об одном и том же два человека говорят — может, нужно прислушаться? Ратибор нервно цыкнул и прихватил друга за краешек уха. — Не нужно, — вопреки поднявшейся истерике, юноша потаскал Деяна туда-сюда за ухо, подергал, проверил, не отвалится ли, и лишь потом отпустил. — Нечего меня учить. Знать, не маленький, сам разберусь. — «Знять, не мяленький, сям лязбелусь», — высунув кончик языка, покривлял Деян Ратибора и ловко отскочил в сторону, избежав удара тяжелой рукой по лицу. — Не маленький, говоришь, а какой обидчивый! Что-то личное? — Я тебя сейчас гузном в борщевик суну, придурь. — А ты меня догони, и делай тогда что хочешь! — хохотнув, Деян рванул в лес, сверкая пятками. Глядя ему в спину, Ратибор подумал, что, будь на его месте кто-нибудь другой, давно бы уже за такие дурачества получил по первое число, но совсем уж серьезно на Деяна ругаться не хотелось и, честно говоря, не было смысла. Он себе, конечно, позволял многое, но таким искренним дураком был, что в его безоговорочной преданности сомневаться до сих пор не приходилось. Этой бы преданности да некоторым собакам поучиться, думал Ратибор. Бросив напоследок тяжелый взгляд на материнскую хату, Ратибор тяжело вздохнул, прогоняя из нее неприятные мысли. Перед глазами вдруг возникло лицо отца, — таким, как он его запомнил из далекого детства, — и, растянув синие трупные губы в кривой ухмылке, оно рассеялось тонкой дымчатой поволокой. Цыкнув, Ратибор мотнул головой, похлопал себя ладонью по груди, приводя волчье сердце в порядок, и пустился вслед за Деяном. Тот был очень отверженным и очень глупым, если думал, что сможет убежать от зверя — это, впрочем, было единственным плюсом быть волком, а не человеком.

***

Русское лето, пропахшее скошенной травой и прогретым сырым черноземом, ласково зацеловывало щербатые подростковые щеки, вило гнезда из засаленных волос игривым ветром. Солнце медленно катилось по плоскому летнему небу, протискиваясь лучами сквозь березовые стволы и разливаясь червонным золотом по заросшей опушке. Тихо стрекотали кузнечики в высокой траве, где-то по линии леса, в вытоптанной меже, кряхтели лягушки, приютившись под прохладными камушками. Время медленно шло к вечеру. Деян стоял на коленях по пояс в траве и, сунув промеж губ длинный лист осоки, что-то задумчиво через него насвистывал, закрыв глаза. На свежесобранные ягоды, которые Ратибор то и дело закидывал себе в рот с голодухи, собрались бабочки и пчелы. Взгляд его то бездумно бродил по острым лезвиям взмывающей над землей осоки, то цеплялся за ласточек, кормящихся близко к земле, то попадал в витиеватый силок из золотистых волос, струящихся ржаными волнами по розовым плечам — и тогда он поспешно отворачивался, как бы невзначай, вовсе не чувствуя тягучую тоску в глубине груди. — Хорошо… — ляпнул вслух Ратибор, вот уже в десятый раз засмотревшись, как солнце играет на лице задумавшегося Деяна. Тот приоткрыл один глаз и заправил волосы за ухо. — Чего говоришь? — Хорошо, говорю, — Ратибор закинул за щеку горстку земляники и поднял взгляд к безоблачному небу. — Люблю, когда так: рядом ни души, солнце светит, благодать. Спокойно. Ничего не мешает. Торопиться некуда. Разве что жрать охота. — Хочешь, пойдем со мной? — с доброй улыбкой на губах предложил Деян и сощурился. — Мама пирогами накормит. Ратибор покачал головой. — Не хочу. Стыдно. — Да чего ты стыдишься-то, Рать? — мальчишка плюхнулся в траву на живот и подпер руками голову, изжевывая свою травяную свистульку. — Не стыдно это — быть голодным. И не мочь себя прокормить — тоже не стыдно. Мама против не будет, ты же друг мне. Или нет? — Видимо, друг, — усмехнулся юноша. — Только разве тебе не запрещали со мной дружбу водить? Тебя отец так выпорет, без зада останешься. — Мне наставляли в лес не ходить, а мы сейчас, вроде как, и не в лесу, — хитро подмигнул Деян и звонко рассмеялся. — Да и брось ты! Родители всегда так: пожурят-пожурят, да и смирятся. Если бы каждого так пороли за непослушание, перевелись бы на Руси здоровые гузна. Маме в свое время тоже много с кем запрещали дружить, и ничего, стерпели и приняли. — Так она девка, им всегда все с рук сходит, — процедил Ратибор сквозь зубы, пережевывая очередную горстку земляники. Стоило ему потянуться за новой, Деян хлопнул его по руке и пригрозил пальцем. — Ты-то уж точно знаешь, что девкам сходит с рук, а что нет: у самого-то ни одной знакомой, только со мной якшаешься. И вообще, брось ягоды таскать! Не хочешь к нам на пироги идти — значит, не такой уж и голодный. Волосы его снова выскочили из-за уха и спали на лицо. Из горла заношенной отцовской рубахи выглянуло острое плечо в нежных розовых пятнах, нагретых палящим солнцем, и почему-то Ратибор, глядя на это голое плечо, на эти розовые разводы, на булавочные головки веснушек, рассыпавшихся по молочной коже, подумал вдруг о том, как легко, как мягко вошли бы в податливую плоть, в тугую, натянутую на кости кожу волчьи клыки. В глазах на мгновение потемнело, в животе свернулось обозленной змеей странное чувство, отдаленно напоминающее голод: оно так же скреблось в глубине живота и подергивало за волоски на руках, поднимая их дыбом. Захотелось почему-то схватиться за Деяна, как за последнее, что осталось в его жизни, вжать его в землю, почувствовать в своих когтистых лапах живое, горячее, хрупкое, уязвимое, чтобы билось, металось в страхе и каждой косточкой своей зависело от него, но Ратибор усилием сжал зубы, мотнул головой и тяжело выдохнул. На закатном небе взошел пузатый месяц: недолго ему оставалось до полной луны. Не хватало еще по его воле друга разделать, как зайца. — Обрезал бы ты свои патлы, — сказал Ратибор и, привстав, дрожащей рукой заправил волосы Деяну за ухо. — Совсем на бабу похож становишься. Деян усмехнулся. — Лучше буду как ухоженная баба, чем как неотесанный мужик, — с этими словами мальчишка впился пальцами в запястье Ратибора, но, на его удивление, оттягивать его руку от себя не стал. — Лапами липкими меня не трогай. И вообще, сходи на реку, что ли. От тебя псиной воняет. — А ты, может, ко мне принюхиваться не будешь? — рыкнул Ратибор. Вторая рука его дернулась вверх, ведомая импульсивным желанием прихватить Деяна за глотку, но вместо этого ткнулась кулаком ему в грудь и вновь обмякла, повиснув вдоль туловища. Отпустив волосы юноши, Ратибор сунул в зубы зеленый ячменный колосок и, закинув руки за голову, лег обратно на траву. Наваждение медленно отходило. — Знаешь, — Деян встал на колени, сложил руки на бедрах и, наклонив голову, внимательно посмотрел на Ратибора со смиренной улыбкой на губах, — у меня никогда не было таких друзей, чтобы просто сидеть и молчать вместе. Поэтому мне хорошо с тобой. Ты вроде и слушать умеешь, и говорить не заставляешь. Не хочешь от меня ничего. С тобой мне спокойнее, чем в деревне, где всем только повод дай меня припахать к работе или к, не приведи Сварог, женитьбе. — Ты меня так не захваливай, я мужик туповатый, глядишь на сеновал потащу. Деян рассмеялся. — Перед тобой душу выворачивают наизнанку, а ты про сеновал! И не стыдно тебе?

***

К вечеру небо в отместку за хорошую погоду затянулось густыми черными тучами. Всю ночь лил дождь, ставни скрипели, деревья гнулись к земле, выстилая размытые дороги опавшими понурыми листьями. Ерга приходила ночью к братьям кутаться в одеяло и хныкала, слушая, как свистит в щелях между балками дома озлобленный ветер. Деян не спал: в голову лезла тьма, и каждый раз, когда он закрывал глаза, ему казалось, будто в углу, согнувшись в три погибели, скулит какое-то громадное лохматое животное. По утру, только небо бросило метать стрелы в землю, он кое-как выпутался из хаотичного клубка рук и ног своих младших и, накинув на голое тело одну рубаху, высунул нос за дверь — умыть серое от бессонницы лицо и заодно посмотреть, что с деревней сталось за эту кошмарную ночь. На пороге его, сжавшись в трясущийся мокрый ком, сидел Ратибор, ткнувшись носом в колени. Глаза у него были пустые, стеклянные, как у покойника: в них даже солнечные блики не отражались. — Ратя?.. — Деян опустился перед ним на корточки и нежно убрал со лба влажные волосы; единственный глаз посмотрел на него с усталостью и тревогой. — Ты чего это? Что случилось?.. Ратибор закрыл глаза и снова ткнулся в колени. Обняв себя за ноги, как ребенок, привыкший быть один, он коротко всхлипнул, будто хотел расплакаться, но, не проронив ни слезинки, процедил сквозь сжатые зубы: — Мама умерла.

***

Каждый час этого проклятого дня был похож на предыдущий: горечь каталась на языке, ком в горле разрастался, небо глотало солнечные лучи огромными серыми тучами. Маковое поле, побитое хлестким ночным ливнем, легко принимало в мягкую сырую почву очередную угасшую жизнь. За то время, что Лучезару хоронили, Ратибор к ней даже не подошел: чувствовал, что не сможет выкорчевать потом осунувшееся серое лицо из головы. Лучезара не верила в богов и в деревне слыла ведьмой: потому-то ее и хоронили теперь, как животное, подле нелюбимого мужа, вместо того, чтобы предать огню, так сказал Ярополк. Деян, не послушав отца, кинул в могилку какой-то свой оберег — рассматривать его Ратибор не стал. Перед глазами стояла кровавая пелена: за ночь он выплакал оба глаза и теперь только и мог что расчесывать их до крови. Слезы кончились. — Крепись, мальчик, — отряхнув от земли руки, кузнец похлопал Ратибора по плечу и, крепко вцепившись в него широкими пальцами, тряхнул хорошенько. — Собирай пожитки, приходи в деревню, я с Некраской тебя куда-нибудь пристрою. Ковать умеешь? — Не пойду, — оттолкнув от себя руку Ярополка, Ратибор покачал головой и нахмурился, буравя взглядом свежую могилу, — не место мне там. Я в отчем доме умереть хочу. — Не дури, не маленький ведь уже. Тебе еще жить да жить, что ты на себе раньше времени крест ставишь? Дернув верхней губой, юноша оскалил клыки и зыркнул из-под сведенных к переносице бровей в глаза кузнецу. — Не пойду я к тем, кто убил и отца моего, и мать, — низко рыкнул он и сжал кулаки. — За помощь — спасибо. А теперь ступай куда хочешь. Ты мне больше ничего не должен. Я тебе — тоже. Ярополк внимательно посмотрел на него и разочарованно вздохнул. — Деня! — окликнул он сына. — Пойдем, дел дома невпроворот. Деян посмотрел на Ратибора, глаза их соприкоснулись влажными, тревожными взглядами и заиграли в гляделки. Не спуская глаз с друга, Деян поднялся с колен, выпрямил спину и наконец потупил взгляд. — Батя, а пусти меня на пару ночей к Ратьке, — попросил он, глядя себе под ноги. — Чего тебе стоит? Я в кузне все равно под ногами мешаюсь. Ярополк невесело рассмеялся. — И что же, этот строптивец меня выставляет, а тебя с распростертыми объятьями примет? — злобно выдавил он из себя, посматривая на Ратибора; тот молчал. — Если он, упрямый осел, не хочет в деревню идти и нашу помощь принимать, то нечего ему ее навязывать. Худо станет — сам придет. С бродяжными собаками всегда так: покуда есть не захотят, все себя мнят волками. — Батя! — вдруг Деян рухнул на колени и, низко опустив голову, схватил отца за левую штанину. — Отпусти к другу переночевать! Он один знать на сосенке где-нибудь себя повешает, а мне потом грех всю оставшуюся жизнь нести! Не прощу себя! Ратибор коротко усмехнулся и закатил глаза. Щеки у Ярополка тотчас вспыхнули и раскраснелись до самых усов, и он, хватившись, принялся сына от себя отдирать. — А ну брось, придурошный! — загудел кузнец низким басом. — Ты чего ломаешься? Дурень! Баба померла, дитё сиротой осталось, а он ваганится! Отцепись, скоморох! — Разреши остаться — тогда отцеплюсь! — Да пес с тобой, оставайся! — сплюнул Ярополк. — Только смотри: домой явишься — я тебе так всыплю, так всыплю, места живого не останется! Устроил тут… Бросив препираться с сыном, мужчина оттолкнул его, уже не шибко цеплявшегося за его порты, поднял с земли заступ и, молча махнув рукой мальчишкам, пошел в сторону леса. Когда он скрылся за первыми деревьями, Деян поднялся на ноги, стряхнул землю с колен и приобнял Ратибора за плечо. Тот на него огрызнулся: — Дурень ты, каких мало. — Прости уж, что пришлось в такой час дурака валять, — Деян смущенно поджал губы и опустил голову. — Не хочу я тебя одного оставлять. Горе, перенесенное в одиночестве — худшее горе. Тебе сейчас покой нужен, а ты отдыхать не умеешь: либо работой себя до измождения загонишь, либо запрешься в избе и будешь себя мыслями дурными изводить. Позволь тебе помочь, Ратя. Все равно я от тебя не отстану. — Знаю, что не отстанешь, — Ратибор шмыгнул носом и устало прикрыл глаза. — Пообещай только, что ходить за мной не станешь, если я куда уйду. Не всякий хочет горе на двоих делить. Деян вспылил: — Так ты же убьешься! Какой от меня тогда прок? — Не убьюсь, — схватив друга за запястья, Ратибор потянул его на себя и с укоризной посмотрел в широко распахнутые голубые глаза. — Пообещай. Иначе иди вон. Нахмурившись, мальчишка скривился, отстранился от друга и сложил руки на груди. — Обещаю, — нехотя буркнул он. — Только знай, что ты ко мне всегда прийти можешь, слышишь, Рать? Я тебя не осужу никогда, все выслушаю, что наболит. Ничего не ответив, Ратибор мазнул заплаканными глазами мимо лица Деяна: по перекопанной земле, по чахлым стеблям вырванных с корнем маков, по кровавому месиву притоптанных цветов, и так ему стало тошно, так горечь в горле встала, что один только стыд не дал ему тут же упасть на колени и вывернуться наизнанку. Он был близко знаком с телесной болью, знал, что делать, если лапа попала в капкан, если шерсть опалил, если кто-то ударил обухом по голове, если от голода кишки сводит; что делать с тоской, рвущей душу на куски, он не знал, и до того ему было от этого плохо, что хотелось уйти глубоко в лес и кричать, пока горло не надорвешь.

***

Уложив Деяна на материнскую кровать и дождавшись, пока тот уснет после такой же бессонной ночи, как и та, что выдалась у него самого, Ратибор задумался, что, в общем-то, было бы восхитительно просто улизнуть из дома и натворить глупостей — именно тех, которых Деян так боялся. Что он имел сейчас, в сухом остатке? Беспризорник, вырастивший сам себя под улюлюкания и проклятья людей из деревни, ни одному ремеслу, кроме ремесел воровства и охоты, не обученный, не имеющий ни хозяйства, ни друзей за исключением одного сельского дурачка, ни большого желания влачить свое существование; будь он при всем этом хотя бы человеком — было бы проще. Но ведь если он и уйдет в деревню, то с собой придется нести еще и свое проклятье, а людям было свойственно на проклятых ставить клейма и гнать как можно дальше — оба родителя Ратибора были тому примером. Кто его там поддержит? Деян? Глупости. Им на самом деле никогда не было по пути. Ратибор мучился. Волчий инстинкт подсказывал ему бежать прочь, заметать хвостом все следы, не оставлять после себя ничего, полностью исчезнуть, раствориться, рассеяться пеплом воспоминаний, но человечек, маленький, сгорбленный человечек, которому все так же не хватало матери с отцом, который лишь недавно научился видеть в других человечках друзей, не хотел терять последние связи своей души с миром других человеческих душ. На темечко давил зов луны, вездесущий, оглушительный, вибрирующий в сердцевинах костей, прошивающий насквозь перепонки; эта ночь была первой, когда Ратибор хотел перекинуться волком и никогда больше не становиться человеком. Еще раз глянув через плечо на спящего Деяна, Ратибор взлохматил волосы, покачал головой и тихо, на цыпочках, вышел из хаты. Кожа на локтях и коленях уже начала сходить лоскутами, десны чесались, выталкивая изо рта человеческие зубы; нужно было уходить. До укромного места в чащобе Ратибор не дошел: слишком уж много времени потратил на панические размышления о том, стоит ему остаться или бежать. Рухнув на колени на полпути, он, недолго думая, выпутался из вымокшей в крови рубахи и зарылся пальцами в трухлявую кашу из влажной земли и листьев. Боль вывернула наружу все кости, как в первый раз: то ли от голода, то ли от усталости все тело одеревенело, скованное пульсацией растягивающихся, меняющих форму мышц, и единственным, что оставалось Ратибору, был бессмысленный щенячий скулеж и удары себя когтистой рукой по груди, где вот-вот намеревалось разорваться от напряжения волчье сердце. Он давно не чувствовал себя так, будто был в двух шагах от могилы, но вместо долгожданного прояснения эта мысль с собой принесла только еще более жгучее желание умереть. Придавленный им, Ратибор как-то бессознательно закрыл глаза, сжался в ком, сгорбился, и боль со свойственной ей издевкой начала отступать. Через четверть часа единственной болью, что так и не покинула Ратибора, была боль душевная, но с ней он и не надеялся совладать — душевные дела всегда были ему неподвластны. Обернувшись, он ткнулся носом в лапы, выдохнул тяжело, потянулся, разминая жесткие звериные мускулы, отряхнул шерсть от налипших на нее лохмотьев человеческой кожи и медленно побрел вперед. Сердце звало его к родительским могилам. Вдруг за спиной у него что-то тихонько хрустнуло, будто заяц пробежал. Навострив уши, волк подернул губой, обнажил клыки и резко обернулся, изогнув спину. Глаз с трудом привыкал к темноте, искривлял пространство, но даже с таким несовершенным глазом зверь видел, как белеет за деревьями ткань чужой рубахи. Кое-как рассмотрев за оградой черных ветвей знакомое лицо, бледное, испуганное, Ратибор инстинктивно отстранился и медленно, не выпрямляя спины, стал отступать. Взгляд его соприкоснулся со взглядом Деяна и вырвал из мальчишки сдавленный сиплый вздох. — Ратя?.. — подал голос Деян и подступил на шаг. — Постой, пожалуйста, не уходи. Я ничем тебе не наврежу, Рать, правда. Видишь? — он показал открытые ладони и подошел ближе, как будто разговаривал с бездомной собакой. — Ты же меня понимаешь, а? Понимаешь, по глазам вижу, что понимаешь… Деян медленно, плавно, как будто ноги у него совсем не дрожали, встал на колени и протянул волку руки. Тот понюхал одну ладонь, понюхал другую, потоптал землю передними лапами в замешательстве. — Ратя, миленький, воротайся домой, — ласково попросил Деян и попытался дотянуться пальцами до косматой щеки, — я никому-никому про тебя не расскажу, клянусь. Ты же обещал дома остаться, помнишь? Разве так друзья обещания друг перед другом держат? Наедине с Деяном, даже напуганным и опасливо жмущимся, Ратибору было почти спокойно, но стоило только человеческой руке коснуться его щеки, зацепить шерсть, как в глазах у зверя потемнело от первозданного ужаса: где он, дьявольское отродье, порождение темной магии и человеческого самолюбия, и где — человек, простой человек, о двух ногах и двух руках, имеющий семью, знающий, за что ему держаться и бороться? Нет, не дружба их связывала, а глупый детский интерес, тот интерес, что заставляет мальчишек разрезать лопатами червяков, ломать хвосты кошкам и камни кидать в воробьев. Фыркнув, волк попятился, на что Деян, видимо, осмелев, попытался ухватить его за шею, и в ту секунду, когда на нее хомутом легли чужие руки, Ратибор вспылил, огрызнулся, кинулся вперед и, крепко прихватив мальчишку клыками за плечо, бросился прочь, поджав хвост, роняя в свежие следы когтистых лап крупные капли чужой крови.