Волк и Солнце

Каждый шаг по миру — вперед на смерть: Сердце рвется, давится сизой кровью, Потому болит, что оно — живое, Потому болит, что умеет петь; Будь богат иль беден, красив, убог — Уравняет жизни одно проклятье: Что вчера враги, то сегодня — братья, Их сковал навеки огнем Сварог.

      Вскоре после укуса рана закрылась: кровь свернулась в крупные черные бляшки, стянувшие между собой неаккуратную рваную кромку волчьих клыков, и всю руку охватило пламенем, как будто Деяна насильно толкнули в костер. Кожа покрылась болезненными алыми пятнами, въедающимися в плоть с ядовитым упорством, и первое время мальчишка от режущей боли даже пошевелиться толком не мог, как бы ни хотелось ему пойти вглубь леса следом за удравшим волком. Распластавшись на земле, Деян всматривался мутными глазами в медленно розовеющее небо, исписанное облаками и пиками древесных крон, и разум его постепенно проваливался в мучительный лихорадочный сон, переполненный галдежом множества безликих незнакомцев, навзрыд повествующих о чем-то на своих чужеземных языках. Ни один голос не был ему знаком прежде, но каждый звучал так отчаянно близко, словно все они на самом деле не принадлежали никому, кроме самого Деяна. Кажется, во сне он от боли или отчаяния расплакался: соль сцепила между собой ресницы, и глаза спросонья разодрать было почти невозможно.       В бреду, катаясь по земле и судорожно выдирая из нее пучки травы с корнями, Деян проспал до полудня. Рана нарывала и плавила оголенную плоть под толщей наросшей корки, и, стиснув зубы, юноша усилием воли заставил себя подняться на ноги и, опираясь о каждое встречное дерево, по памяти добрести до ближайшего озерца, полного зеленой тины и маленьких торопливых водомерок. Смывая грязь и запекшуюся кровь с плеча, Деян устало всматривался в свое отражение, но вместо живого шестнадцатилетнего паренька, коим он был меньше суток назад, он видел теперь осунувшегося, бледного покойника с еще не сошедшей от предсмертной агонии испариной — хоть сейчас рой могилу и ложись в нее дожидаться полноценной кончины. Но не смерть волновала Деяна в полной мере (он был слишком глуп, чтобы бояться смерти), а то, что будет дальше. Что станет с Ратибором и их дружбой? Что родители скажут, если увидят сына в таком состоянии? Какова теперь судьба самого Деяна, раз уж его укусил не много не мало, а настоящий волколак? Станет ли он подобным?       Тяжело вздохнув, Деян оборвал драный рукав рубахи и, сполоснув его от земли в озере, кое-как обмотал зудящую рану. Разбухшая от воды черная корка гнилостной слизью просочилась сквозь льняную тряпь и въелась в волокна. «Матушка точно будет ругать», — подумал Деян, завороженно всматриваясь, как расползается по рукаву густая маслянистая чернота. Знать, слюна у Ратибора была ядовитая.       — Батюшки мои! — мученически взвыла Некраса, как только первенец, пошатываясь, появился на пороге; она сразу же рванулась к нему, выронив из рук веретено. — Ерга! За отцом зови, и быстро! Сыночек, маленький мой, что с тобой приключилось?       Она протянула к Деяну руки, и он, абсолютно не сопротивляясь, нырнул в теплые материнские объятья. На душе у него было премерзко, да настолько, что хотелось разреветься, ткнувшись лбом в плечо Некрасы, и он, шмыгнув носом, опустил голову.       — Волки подрали, — ответил он дрожащим голосом и тихо расплакался. — Не надо батю звать, пожалуйста… Он мне… Места живого на заду не оставит…       Любопытная Ерга, дергая себя за косу от волнения, выглянула из-за угла. Некраса смерила ее тяжелым печальным взглядом и покачала головой. Рядом с сестрой, надув губы, стоял Колояр, в нескольких мгновениях от того, чтобы заплакать вслед за братом.       — Ладно, доча, оставайся, пусть отец работает, — громко вздохнув, женщина погладила сына по спине и утешающе перебрала пальцами его слипшиеся от пота и грязи волосы. — Деян-Деян… Горюшко луковое. Скоро отца перерастешь, а все ремня боишься, как дитё малое. Только за что ему тебя наказывать, если ты правду говоришь? За правду обычно зад не отбивают.       — А я и не говорю, — горько усмехнулся Деян и потерся влажной от слез щекой о щеку матери. — Вру я, маменька, вру бессовестно. Только, пожалуйста, отцу не говори.       Некраса неодобрительно покачала головой, цыкнула и, сцепив пальцы на рубашке своего непутевого ребенка, все-таки дала добро:       — Пусть, но если вдруг выйдет так, что молчание мое тебе же боком выйдет, на любовь мою не пеняй: уши все тебе оборву, дураку такому, — отстранившись, она нахмурила кустистые светлые брови и схватила Деяна за здоровую руку. — Ергуша, раз уж попу с печи подняла, дуй за водой. Будем из твоего старшого делать человека. А рубаху-то ты, Деянушка, мне оставь. Я ей рукав сваяю, будет как новая.       Деян вымученно улыбнулся в ответ и слабо кивнул. Если уж мать говорила, что отцу не пожалуется — значит, она и не пожалуется. Оставалось надеяться, что и младшие сор из избы выносить не станут.       Днем, попривыкнув к боли да сменив рубаху, Деян все-таки отправился в кузню помогать отцу, но никакая работа у него не шла, и, хоть Ярополк и не узнал от Некрасы о том, что ребенок его вернулся от друга изуродованным, пару затрещин за безделье Деян все-таки получил. Все валилось из рук: тяжко было не то что железа отцу натаскать, но и углей в печь забросить — казалось, что всякое движение ввинчивает раскаленные до бела пруты внутрь кости, пронзая насквозь увечное плечо. Ярополк спросил раз, чего у сына морда кривая и в мыле, как у загнанного жеребца, но ответа никакого не получил, да и не стал допытываться: не в его это было характере, клещами человека за язык тянуть, да и внимательностью к чаду, как и многие другие отцы того времени, он не отличался. Он лишь пожаловался мужикам на кузне, когда сын ушел домой раньше положенного, но сильно хаять не стал.       Проходя мимо соседских дворов, Деян, глубоко погруженный в свои бессвязные мысли, вдруг почувствовал, как боль, облепив его плечо разъяренным пчелиным племенем, вдруг поползла вверх и назад, к основанию шеи, затем — к спине, пока наконец не вцепилась жалами в лопатки и в косточки хребтины. Чувство было такое, словно кто-то или что-то, взяв в руки дубину со ржавыми гвоздями, хорошенько треснул мальчишку по спине, вколотив в и без того ноющие кости обжигающую резь; пошатнувшись, он оперся плечом о частокол и, ненароком заглянув за него в поисках кого-нибудь, кто мог бы помочь устоять на ногах, увидел двух чумазых мальчуганов, с широко распахнутыми в беззубых улыбках ртами избивающих гнилой доской маленькую суку с обвисшими сиськами — знать, только недавно давшую щенков. Сука прятала морду в лапах и даже не скулила, только свистела осипшим горлом и жалобно вжимала в живот скрученный от страха хвост.       — Вы чего делаете, поганцы? — рявкнул Деян, от досады заставив себя оторваться от частокола и кое-как перешагнуть через самую низенькую его часть. — Вас, может, тоже палками отхреначить, чтоб не повадно было? Бросьте собаку, нелюди!       Мальчишки устремили на Деяна косые взгляды, полные пустой детской наглости, и, побросав палки, кинулись врассыпную. Встав на колено перед сжавшейся в комок собакой, мальчишка погладил ее по темечку.       — Вот же дураки, а? — спросил он у собаки; та от страха едва не вцепилась в подставленную ладонь, тихо рыкнула, но, не унюхав злого умысла, затрепетала и взмахнула лысоватым хвостом. — Ты бы шла отсюда, хорошая, к бабушкам каким… Они-то всяко добрее. Дети — они жестокие твари: кого хочешь в могилу сведут.       Сука благодарно лизнула руку Деяна. На его удивление, боль отступила, но большого значения этому он не придал: слишком много тревог и сомнений вертелись у него в голове в ту секунду. Всматриваясь в большие собачьи глаза, карие, как липовый мед, влажные от невыплаканных слез, Деян вдруг подумал, что у Ратибора, должно быть, повод кусаться был ничем не хуже, чем у этой собаки: откуда было Деяну знать, что его несчастного друга не забивали вот так палками, пока он был мал и не мог дать сдачи? Откуда ему было знать, сколько боли ему принесли те дни, месяцы, а может и годы, что он был вынужден мириться со своим позорным проклятьем, никому не имея права и слова сказать, разделяя мучения разве что с матерью, плакать к которой теперь приходилось идти не на плечо, а на могилу?       Нужно было найти его. Нужно было поговорить. Нужно было сделать хоть что-нибудь, только бы объясниться.       До дома было рукой подать, но, окинув взглядом тропу, Деян тяжело вздохнул и, поднявшись с колен, побрел в противоположную сторону, к лесу. Что стоило ему пройтись по знакомой дороге до избы Ратибора, а потом вернуться в деревню? Деян был уверен, что отец даже из кузни еще не выйдет ко времени, как они с Ратибором помирятся, но мир, в котором жил Деян, с его справедливостью, с царящими в нем дружбой, доверием, пониманием и принятием, от реального мира отличался настолько, насколько только мог: даже с отнимающейся рукой, со странными болями, то и дело кусающими его за разные части тела, с подорванным доверием Ратибору (как и, наверняка, наоборот) он был уверен, что ему откроют дверь, и они обо всем поговорят.       Но ему не открыли.       — Рать, родненький, ты там? — Деян приложил ухо к двери и прислушался: по ту сторону, как ему показалось, раздавался какой-то сдавленный плач, протяжный и жалобный, мало похожий на бас, коим обычно Ратибор выражал свое отчаяние, да и звучал он настолько тихо, будто шел не из избы, а из-под земли, что под полом. — Рать, я поговорить прошел… Ты меня не гони только, хорошо? Я тебя ругать не хочу и не буду.       Сказав это, он ненадолго замолк и прислушался снова. Никаких изменений не последовало. Странно, но за плачем он не слышал даже дыхания, только разве мог живой человек, даже отчаявшийся донельзя, рыдать, не пытаясь отдышаться между всхлипами? Уж Деян-то о рыданиях кое-что знал.       — Рать, я же слышу, что тебе там плохо. — юноша поджал губы и закрыл глаза. — Я ведь искренне желаю помочь, утешить, желаю тебя выслушать. Знал бы ты, как мне жаль тебя! Ты ведь все еще мой единственный друг: я ни на что не променяю твое доверие.       Тишина. Глухо, как в пустой землянке. Подождав еще несколько минут в нерешимости приоткрыть дверь и заглянуть внутрь, Деян успел накрутить себя до сердечной боли: а что, если Ратибор и впрямь не захочет видеть его никогда больше? Что, если он никогда и не считал его другом? Он ведь сам говорил, что Деян — заноза, что проще к нему привыкнуть и смириться с его присутствием, чем от себя оттолкнуть. Может, и не стоило надеяться на то, что самая страшная тайна его будет доверена кому-то вроде Деяна? Ведь что он по сути из себя представлял: деревенский олух, у которого все из рук вон плохо выходит, неженатый, хилый, назойливый — к чему с такими было водиться, к чему таким было доверять?       Наконец переварив всю скопившуюся в голове тоску и немного поостыв, Деян осторожно толкнул ладонью дверь, и она, к его искреннему удивлению, сухо шаркнув о взбухшую древесину косяка, отворилась. Любопытно просунув нос в образовавшуюся щель, он бегло осмотрелся: в избе было темно и душно, сукно, упавшее с кровати прошлой ночью, все так же лежало на полу, стол был залит воском, накапавшим от оплавившейся свечи, от которой теперь не осталось ничего, кроме крошечного огарка и черной бусинки догоревшего фитиля. Ратибор, очевидно, домой так и не вернулся, но не это больше всего пугало Деяна; до кончиков пальцев его пробирал ужас от осознания, что в совершенно пустой хате, где разве что пауки по углам плели свои сети, он отчетливо слышал, как гудит протяжный стон, словно в стенах, в половицах, в крыше, в стульях, в засушенных травах и кадке под воду запечаталось то мучительное отчаяние, что испытывал Ратибор в день смерти матери. Или же его мать — всю свою жизнь?       Этот призрачный плач вибрировал под ногами и даже слабо покалывал пальцы, стоило коснуться стены. К горлу Деяна невольно подступал ком: ему вдруг начало казаться, что все на этом богами забытом пустыре, каждая травинка, каждое деревце, каждая грядка, каждый лепесточек, каждая капелька смолы, вытекшая из расселин в отживших свое досках — все рыдало, вопило, мучительно вскидывалось в страхе быть брошенным, быть забытым и, в конце концов, умершим. Никогда раньше Деян не чувствовал такого плотного отчаяния, болезненно впивающегося в грудь, и потому не мог понять, чем было это смутное чувство — его собственным наваждением или проклятьем ведьмовской избы.       Выпутавшись из горького слезливого марева разошедшейся по дому тоски, юноша упал на колени у крыльца и бессильно уронил голову на землю. От земли пахло хлебом и свежескошенным сеном, пахло жизнью, парным молоком, свежепролитой кровью, мокрой шерстью и выделанной овчиной; нет, никогда раньше он не мог разобрать в земле так много запахов, кроме запаха самой земли. Его чувства, до сих пор притупленные, какими и должны были оставаться чувства обычного человека, вдруг обострились, целый мир теперь смотрел на него иными глазами: ярче солнце пробивалось сквозь розовые закатные облака, громче стрекотали кузнечики в траве, прежде чем быть схваченными ласточками, даже влажная трава под ладонями как-то иначе ласкала кожу, будто льнула не к ней, а к оголенным мышцам, обвивала каждую косточку тоненькими длинными листиками. Чувство всеобъемлющего знания, чувство связи со всем живым и мертвым, сущим и вымышленным, явным и скрытым опустилось на голову Деяну терновым венцом, и он, нырнув лбом в ладони, от ужаса, настигшего его бедное слабое тело, закрыл уши, зажмурился и даже язык прикусил.       «Это что же, — мысленно начал он себя приговаривать, — я становлюсь зверем? И чувствовать все я буду как зверь?»       Близилась ночь. Боли в плече Деян больше не чувствовал: ее окончательно вытеснило чувство ошеломления, переполненности чувствами, звуками, запахами, о существовании которых обычному человеку даже догадываться не приходилось. Так, должно быть, чувствовали себя колдуны и ведьмы в сравнении со своими далекими от мира колдовства братьями и сестрами: для них все было запредельно близко и ярко с самого рождения, и от тягостного одиночества, на которое их толкало желание сохранить глубоко в себе свои искренние переживания, их рассудок темнел, утрачивал былую чистоту, и из живых, чувствующих, творящих чудеса людей они становились чудовищами, о которых потом слагали сказки для устрашения детей.       Деян представить не мог, что однажды почувствует себя… Так. Эти ли чувства мучали Ратибора? Они ли заперли в одинокой избе его несчастную мать? Они ли привели к страшным поступкам его отца?..       Вдруг сквозь тяжесть мыслей и какофонию звуков, едва приоткрыв уши, Деян услышал шорох травы и хруст опавших листьев под ногами; он было хотел набраться сил и отшатнуться, спрятаться в ведьминой избе, но сил у него хватило только на то, чтобы поднять голову и с немой мольбой во взгляде всмотреться мокрыми глазами в древесные кущи. Лес загудел, закряхтел, заухал брюзжащим старцем: «человеки идут», «идут человеки».       — Нашелся, гаденыш! — громом над землей прозвучал знакомый голос, и огромные мощные лапы подняли Деяна за грудки. — Ты когда домой должен был вернуться, окаянный? Ты мять своими выходками чуть не укокошил, чудище! И не стыдно тебе?       Кое-как раскрыв слипшиеся губы, Деян было попытался что-то ответить, но отчаяние забило горло крапивой, и он лишь бессильно опустил голову на плечо отца, как виноватая собака, жаждущая утешения от хозяина. Ярополк вскинул руку, чтобы отвесить тумак, но вместо того измученно зарычал, схватился за светлую макушку и вжался в темя сухими губами.       — Несмысел… — процедил он сквозь зубы и крепко обнял сына. — Что случилось с тобой, Деян? Чего же ты так нас пугать удумал? С другом твоим непутевым чего?       — Не знаю, — честно ответил мальчишка и всхлипнул, чувствуя, как голос леса и рыдания пустой избы распадаются на томительную тишину. — Плохо мне, батя…       Громко цыкнув, Ярополк потрепал Деяна по голове.       — Ну, не ной, гузыня, — сказал он и придержал сына за плечо. — Домой вернемся, ты нам с матерью все расскажешь, понял? Давай, подбирай ноги, я тебя на горбу не потащу.       Так, прижавшись друг к другу, они вернулись из леса в деревню. Ярополк что-то еще бурчал, ругался, крыл сына ругательствами, но Деян молчал: в его голове не было ни единой мысли, нечего было отвечать. В конце концов, он и сам понимал, что всю эту ругань заслужил и уж точно заслужит еще: объясняться с родителями значило открыть им секрет Ратибора, а он пообещал никому о нем не рассказывать. Значит, Деян смолчит и много еще бранных слов в свой адрес выслушает.       Когда Ярополк и Некраса поняли, что давить из непутевого ребенка нечего, они отправили его в кровать. Уложив младших и убедившись в том, что они спят, Деян сел у угла на колени и, подперев головой стену, стал слушать, задумчиво всматриваясь в тени родителей, отброшенные дрожащим пламенем свечи на противоположную стену. Ярополк долго сердито пыхтел, сложив голову на коленях жены, ласково перебирающей его седеющие вихры, долго задавал в пустоту вопросы, на которые не было ни единого ответа, и, когда он наконец замолк, Некраса тяжело вздохнула, распустила косу и заговорила:       — Значит, вышло все так, как он говорил, — она горько усмехнулась. — Деня-то наш…       Деян сощурился и навострил уши.       — Замолчи! — забывшись от злости, рявкнул на нее мужчина и, только получив по макушке ладонью, понизил голос до сиплого шепота. — Все с Деяном в порядке. Поссорился с другом, вот и корчит из себя страждущего. Дитё он несмышленое, в бирюльки не наигрался.       — Сколько хочешь врать — ври, — холодно произнесла Некраса, — но судьбу не обманешь, не обманешь и материнское сердце. Видел ли ты глаза его, как он вернулся?       — Видел.       — А глаза девицы той, Ратиборовой матери, видел, когда она приходила в деревню мужа искать? — она выдержала долгую паузу. — Так выглядит безумство, Яря. Бешенство. Когда глаз пустеет — душа наружу устремляется. Потому у мертвых взгляд и пустой.       — И что ты хочешь сказать? — бросил Ярополк и, встав с колен, принялся ходить по комнате; Деян по наитию попятился, чтобы случайно себя не выдать. — Что колдун из могилы нам ребенка проклял? Рассудок его забрал?       Некраса переставила свечу — видно, чтобы муж в порыве гнева ее случайно на пол не смахнул.       — Помнишь ведь, что он сказал. Что не примем мы сына. Что будет он не таким, как мы хотели. Что откажемся мы от него. Может, и не Дарена вина в этом, но что, если Деня-то и впрямь… Из ума выжил?       — Что-что… — остановившись, Ярополк развел руками. — Выжил так выжил! Что я, крови своей, плоти своей стыдиться буду? Или мне в него ум хворостиной вбить? Уволь! Пусть переспит, с чистой головой нам все расскажет, а ежели не расскажет — так тому и быть. Уж всякие юродивые и женятся, и детей рожают, и работают: он же у нас не безрукий, не безногий, не урод какой-то. А что до колдуна… Пусть словами своими о том, что мы ребенка не примем, в могиле подавится.       Он наконец сел, выдохнул и, кажется, немного успокоился.       — Надо будет ему запретить с Дареновым сыном водиться, — сказал он вдруг. — Кто его знает, что сын Дарена может сделать?       Нахмурившись, Деян отполз от угла и, привалившись спиной к стене, закрыл рот ладонью, чтобы случайно не выдать себя тяжелым мыслительным процессом. Он понимал, почему родители сочли его сумасшедшим, и за это их не винил: в конце концов, если бы его ребенок, ни слова не говоря, пропал в лесу, стоя на коленях, а затем отказывался объясняться, он бы тоже его счел умалишенным. Даже потенциальный запрет на общение с Ратибором его не страшил и не удивлял, удивляло другое: мать с отцом от него умалчивали что-то важное. К чему иначе были слова о загадочном предсказании колдуна, и не какого-то, а отца Ратибра? Что вообще повело порядочных деревенских рабочих в одинокую лесную избу к человеку, о котором за многие-многие версты шла дурная молва?       Закусив кончик большого пальца, Деян серьезно задумался. «Не таким, как они хотели» — это каким? Рогатым, о трех руках, кареглазым? Может, хилым? Может, на отца непохожим? Мало ли было в мире вещей, которых для своих детей не хотели родители и мало ли было родителей, который с любым недугом дитя принимали? Пусть Ярополк и Некраса теперь и считали сына безумцем, но Деян, какие бы странные вещи последние два дня с ним ни происходили, знал наверняка, что рассудок остался при нем. Знанием это, конечно, было не назвать — скорее уж он чувствовал, нежели знал — зато чувствовал сильно, аж до зуда в зубах. Что тогда в нем было «неправильного»? Да, он был слабее других мальчишек, да, с грубой работой справлялся через раз, но ведь его никогда не стыдили за это, что уж о непринятии говорить.       Задумчиво погладив ладонью бугры зачинающегося рубца на плече, Деян встал с пола и доковылял до постели. Уж что-что, а спрашивать у родителей, какие дела они имели с отцом Ратибора, он совсем не хотел. Слушаться запрета — тоже. Напротив: встретиться и объясниться с Ратей для него теперь было задачей первостепенной важности. Нужно было только выяснить, когда он соизволит с чувством вины распрощаться и вернуться домой, потому как несколько вылазок в лес Деян себе позволить никак не мог. Он уже предвкушал неприятный разговор с родителями и хотел как можно меньше усилий приложить для того, чтобы повесток у этого разговора прибавилось.       Утром его никто не разбудил. Даже младшие не шумели, словно им было велено сидеть по углам и лишний раз не высовываться, и, как бы ни было приятно просыпаться посвежевшим, чувство тревоги, нависшее под крышей отчего дома, Деяна не на шутку беспокоило. Чувство это было настолько плотным и осязаемым, горьким на вкус и запах, что спросонья мальчишка даже подумал, что семья погорела; встав с кровати, он долго сидел без движения, глубоко вдыхая, чтобы привыкнуть к новому восприятию мира, о котором он успел забыть за одну пустую беззвездную ночь. Не хватало еще перед родителями свалиться, чтобы они уж наверняка на нем крест поставили.       Выбравшись из-под одеяла, Деян сменил рубаху, за ночь протекшую в месте укуса, подвязал волосы и, набравшись смелости, выглянул наружу. Ерга снова валялась на печи, набивая сеном голову тряпичной куколке, Колояр играл на полу с деревянным бычком. Мать и, на удивление, отец сидели у окна и напряженно молчали.       — Умер хто? — нервно хихикнул Деян и вышел к семье. — Или вы так носы повесили, чтобы жизнь медом не казалась?       — Сядь, — указал на табурет Ярополк.       Деян послушно сел. «Интересно, от того, что я улыбаюсь, я кажусь им нормальным или все-таки сумасшедшим?» — подумал он и ненароком снова усмехнулся. Врожденная придурковатость определенно не шла ему на пользу в сложившейся ситуации.       — Ты только не сердись на нас, хорошо? — протянув руку, Некраса накрыла ладонью плечо сына, ненароком задев пальцами зудящую рану. — Все, что мы делаем, мы делаем ради тебя и твоего счастья, Деня, и плохого тебе никогда не желаем.       «Ну, началось», — едва не сорвалось с губ Деяна, но он усилием воли подавил порочный импульс и поджал губы, изобразив на лице выражение искреннего непонимания.       — Да что случилось? — невинно спросил он. Ярополк тяжело вздохнул и громко хлопнул себя по ладоням.       — Не гулял бы ты с оборванцем этим, Ратибором, — бухнул он и насупился так, что брови почти глаза закрыли. — Знаю, что мальчугану нелегко сейчас, один остался, но на него вся деревня жалуется. То ворует, то охотников пугает, то еще чего учудит… Вон, вчера тебя на улице оставил.       — Ну, его вчера дома не сыскалось… — попытался приличия ради оправдать друга Деян.       — А где он шлялся на второй день со смерти матери? — отрезал Ярополк, — Я и на могилку сходил, поискал вас, — пусто! Не видишь, что ли, у него в голове мозгов с горошину, он и сам не знает, чего хочет? То он тебя с ночевой у себя оставляет, то пропадает боги знают куда. Он при всей этой блажи закончит в разбойнечьем лагере, а ты — подле него. Ну и надо оно тебе?       Бессильно сжав руки в кулаки, Деян строптиво одернул плечо, скинув с него материнскую ладонь, и отвернулся. Сердце требовало уйти прочь, но гордость приказывала молча терпеть. Все равно родителей было не переспорить.       — А я, батя, не знаю, — процедил он сквозь зубы. — Может и надо. Может и нет. Может, если бы меня не сторонились другие мальчишки, я бы с Ратибором и не водился, вот только если бы да кабы…       — Да во рту росли грибы! — подхватила Ерга и, резко осознав, что зря рот открыла, спряталась за печной дымоход.       — Был бы не рот, а целый огород… — пробубнил, не сводя глаз с игрушек, Колояр. Деян не выдержал и расхохотался.       — Понял я вас, болезные, — фыркнул старший и, потянувшись, встал с места. — Может, вы меня еще и в комнате запрете да ставни забьете досками, чтобы я уж наверняка не улизнул?       — Глупостей не говори, — отмахнулась от него Некраса. — Ты же не маленький совсем, мозгов и самому хватит.       Не хватило.       — Ты чего сидишь, горемычный, один одинешенек? — на третий день самовольного заточения заглянула в окно курносая Ядвига. — Твои где?       — Мать на базаре с малыми, отец в кузне, — Деян высунул руку из окна, приоткрыв ставни, и протянул Яше ягод на ладони. — Кушай, Яшенька, от малины голова здоровее, волосы длиннее.       Девушка закинула в рот ароматную горсточку и, привстав на выступающую часть рубанка, просунула голову в комнату.       — Матушка твоя по шкуре ваяет? — спросила она и широко открыла рот; Деян хихикнул и засыпал туда еще несколько ягод.       — Смотря чего надо. Если варежки — сделает. Если накидку какую — может и не смочь. А чего надо?       — Да леший этот, ведьмин сын, папке почти задарма с десяток зайцев продал, — охотно проболталась Ядвига. — Вот думаем, куда шкуры девать. Можно, думаю, и варежки… До зимы еще всяко далеко, что-то да придумается. Мы вам тогда пару зайцев отдадим за работу.       Деян хитро сощурился. Вернулся дикий зверь к своему промыслу — значит, можно было и наведаться к нему по старой дружбе. Только бы лес с непривычки не оглушил, как в прошлый раз: за пару дней Деян успел понять, насколько глуше, тише и тяжелее было в деревне. Из звуков — только человеческие, рукотворные, ноготворные, рототворные; не слышно, как дышит земля, как свистят щелями в коре деревья, как травинки с травинками перешептываются, обнявшись крепко-накрепко тоненькими стебельками. Чувства сливаются в гул, неразборчивый, смятый, бесформенный, как непошитая юбка, улыбки сплошь наигранные, обещания сплошь лживые, слезы сплошь картинные — никому и ничему нельзя верить, только лес был честен.       — Яш, а хочешь, я с мамой поговорю, она за так сделает? — спросил Деян и, потянувшись, прыгнул на окно. — Только ты мне должна будешь в одном деле.       Девушка недоверчиво нахмурилась.       — И в каком таком деле тебе нужна моя помощь, ежели не секрет?       Деян повернулся свесил ноги из окна.       — Мне сейчас уйти нужно, — спрыгнув, он дернул Яшу за косу и щелкнул ее по вздернутому носу. — Как мои вернутся и хватятся, скажешь, что я у тебя? Так вот мне — оправдание, а твоему папе — варежки. Идет?       — Что-то ты хитришь, Деянушка, — ответила девушка, ревниво выхватив из руки Деяна косу. — Но так уж и быть. Я врать люблю, ты-то знаешь.       — Я-то знаю! — на радостях мальчишка чмокнул подругу в щеку и бросился прочь от дома. — Спасибо тебе, Яша!       Дом Ратибора пах… Домом. Не тоской и не тяжким отчаянием, а костром и мясом, как и должен был пахнуть дом охотника. За дверью все так же глухо гудел плач, и, упершись в нее лбом, Деян глубоко вдохнул, громко выдохнул и снова позвал:       — Ратя! — кажется, голос его совсем немножечко дрогнул. — Ратя, открывай! Есть о чем поговорить!       Ничего. Деян обиженно фыркнул, сложил руки на груди, но уходить не стал. Рука ныла, но сердце ныло гораздо сильнее: он был мужчиной, хоть и маленьким, хлипким, и, как следовало мужчине, боль душевную переносил многим тяжелее, чем боль телесную. Пнув от досады запертую дверь пятком лаптя, он встал на колени перед ней и уперся в рассохшуюся древесину лбом.       — Ежели не отворишь, я силой открою! — пискнул он и хорошенько хлопнул дверь ладонью — в нее тут же вцепились крошечными рыболовными крючками множество досадных заноз. — Хватит в прятки играть, Ратибор! Всю кровь мне уже своим самобичеванием высосал! Открывай, тебе говорят, бросай дурью маяться!       По ту сторону послышался тяжелый измученный вздох. Нет, если уж Деян называл его полным именем, а не Ратей, Ратькой, Ратенькой — значит, быть беде.       — Мои говорят, что я с ума сошел, — тихо продолжил Деян, прекрасно зная, что, даже если он шепотом заговорит, Ратибор его непременно услышит. — А все потому, что я чувствую теперь по-другому. Бьют животное — а больно мне. Рубят дерево — а я слышу, как оно стенает. Слышу воду, слышу ветер, слышу траву под ногами — тихо, но слышу, и знаю, что это все потому, что ты меня укусил. Ты ведь тоже все это чувствуешь, верно? Потому что твой дом — лес, твоя кровь — кровь звериная, ты мне кровь пустил, и теперь мы связаны с тобой.       В ответ по ту сторону двери заструилась болезненная тишина. Лицо у Деяна разошлось по швам кислой гримасой: такой упертой, пожалуй, ни одна девка в его окружении не была, зато Ратибор справлялся за семерых.       — Я умру? — начал бессовестно давить Деян от отчаяния и усталости. — Может, стану волком, как ты? А может, я и правда рассудка лишился? Вчера меня мать с отцом безумцем заклеймили, сегодня заклеймят брат с сестрой, завтра — соседи, а дальше — и вся деревня. А все почему? А все потому, что ты со мной в молчанку играешь. Поступок — твой! Так держи за него ответ, хватит паясничать.       — Не могу я тебе открыть, — наконец тяжело выдохнул юноша; под ногой у него скрипнула половица и, кажется, он и сам опустился на пол. — Хочешь дверь вышибай, хочешь отца зови, чтобы он меня отсюдова выпилил, а сам я не открою. Нечего тебе водиться с чудовищем.       Деян прикусил язык и звучно застонал: все нутро у него кипело, исходило кровавой юшкой от ярости, да так, что хотелось в драку полезть. Никогда он драться не любил и не умел, но Ратибор упорно напрашивался на заслуженную порцию тумаков.       — Что-то не припомню я, чтобы в этой избе жило Лихо или какой-нибудь Кощей, — процедил он сквозь зубы. — Зато я помню, что здесь живет Ратибор, ведьмин сын, охотник и вор и, к слову сказать, мой единственный друг. И если вдруг он хочет разорвать со мной дружбу, то пусть бросит трусить, откроет и скажет мне это в глаза, как мужчина, а не младенец!       Несколько секунд звучно гудела тревожная тишина, и в какой-то момент Деян уже начал думать, что капризный волк ему так и не откроет, но вдруг скрипнула щеколда, хрустнули ржавые петли, и перед лицом мальчишки возникла заросшая осунувшаяся морда с красными глазами и слипшимися ресницами. Вид у него был не столько устрашающий, сколько жалкий, и Деян, не выдержав болезненного напряжения в груди, подался вперед и взял в обе ладони бледное осунувшееся лицо, покалывающее пальцы жесткой густой щетиной. Его вдруг охватило чувство тоски и тревоги, протяжное, болезненное, и теплой волной поверх них легло долгожданное умиротворение, будто последний кусочек мозаики тютелька в тютельку лег в узор.       — Какой же ты у меня дурачок, — сказал Деян ласково, с невыносимой материнской интонацией, вложив в голос всю боль, которую только можно было передать словом, а не измученным воплем; кончики больших пальцев нежно разгладили морщинки, бегущие от носа к губам. — Неужели ты думаешь, что я так просто брошу тебя? Собаку разве оставляют в лесу, ежели она единожды кусает хозяина? Бросают ли на голодную смерть дитя, у которого режутся зубы? Я понимаю бабе бежать от мужика, что колотит осознанно, но и я — не баба, и ты — не тварина, не знающая меры силе своих кулаков. Раны затянутся. Я приму тебя всяким.       — Меня-то ты примешь, — бросил Ратибор и виновато потупил взгляд, — а себя? Сам сказал, что чувствуешь теперь по-другому. Я с этим с щенячества, я и не знал, что бывает иначе, я тебя ничему не научу. Мать у отца силы забрала, потому и слегла, не вынесла удара — она бы смогла рассказать, как жить с этими чувствами, с этим миром огромным, давящим, только вот припозднился ты. Со мной или без меня, а быть тебе теперь юродивым.       — Волком хоть не стану? — хихикнул Деян, нырнув носом в основание сильной широкой шеи. От Ратибора пахло кровью и полынным соком — лихая смесь, ядовитая, терпкая, одним ароматом вяжущая язык.       — Дуралей, — буркнул Ратибор и неловко пригладил топорщащиеся волосы на затылке друга. — Не станешь, не надейся. Это все из сказок про волколаков, я же — даже не волколак, а так, химера подневольная. Мать говорила, что я мертвым родился, так отец в меня вшил волчье сердце — и с тех пор каждую луну я дичаю. Пока мать могла, она меня запирала, держала на цепи, пыталась воспитывать: разговаривала там, учила голос вспоминать, из рук есть, но в конце концов я запомнил только как домой возвращаться, чтобы никто не увидел. Что кусать людей нельзя, она мне говорила, только вот ни она, ни я не знали, что будет, если все-таки укусить. Может, укуси я кого и сейчас, то же самое выйдет, только я предпочту не проверять.       — Может ты и не хочешь этого слышать, но я рад, что твой отец так поступил, — прикрыв глаза, Деян невесело улыбнулся. — Ты заслуживаешь жить, хоть и хулишь себя за все подряд. Ты мне, может, и не поверишь вовсе, только для меня эти несколько дней в одиночестве хуже смерти были. Не смейся! — Деян крепко взял в руки осунувшиеся щеки, внезапно смявшиеся насмешливой ухмылкой. — Пес с ним, с укусом, с чувствами этими всеми, с родительскими наказами, с дурным твоим характером: не хочу без тебя, Рать, совсем не хочу.       — Странный ты, — шепотом сказал Ратибор и едва осязаемо коснулся пальцами подбородка Деяна, вызвав почему-то в нем искренний детский восторг. — Тебя гонишь — ты возвращаешься. Тебя отталкиваешь — ты тянешься. С тобой молчишь — ты продолжаешь болтать. Что мне надо сделать, чтобы от тебя избавиться?       — Что хочешь делай, — Деян горделиво вскинул подбородок. — Не выйдет.       Хлопали крыльями птицы, ветер игриво шелестел пожухлыми листьями. Сыро и холодно было на пороге, зябко донельзя, но горячие мозолистые руки, с почерневшими ногтями и колючими волосками на каждой фаланге пальца, пробирались теплом под кожу, в мышцы, глубоко внутрь. Тяжело вздохнув, Ратибор отвел взгляд на несколько мгновений, и, ругнувшись себе под нос, подался вперед, накрыв своими иссушенными губами, горячими, как пожар, мягких искусанных губ Деяна.