Волк и Солнце

Сердце манит сердце в сплетенье пор, Льнет покорно, трепетно ищет ласки, Но любовь счастливая - только в сказке, В мире смертных там, где любовь, - там мор. Мажет пальцы мальчик сухой золой: Пламень голоден, жуток и всеобъемлющ. “Если завтра небо падет на землю, Я пойду по небу - но за тобой”.

      Деян никогда раньше не целовался. У них в семье, как и во всей деревне, не принято было вываливать чувства напоказ, какими бы необъятными они ни были, и единственным человеком, кто время от времени нарушал это негласное правило, была Некраса, чьей любви всегда было так много, так отчаянно много, что она сыпала ею во все стороны, только бы на части не разлететься. Яша, как о ней говорили, любила целоваться с кем ни попадя, но только не с Деяном — с ним она только за ручки держалась иногда, но не то чтобы Деян об этом жалел. Он рос, видя, как любовь выражается в тумаках, в объятьях, в болтовне за одним столом, в сплетнях, в желании отдать что-то вкусное другому, в бессонных ночах, в рабочих буднях, но не в поцелуях.       Значило ли это, что так, как Ратибор, его еще никто не любил?..       Они оба не знали, что делать, но природа, крепко держа их за руки, распорядилась сама; прильнув друг к другу в хаотичном порыве нежности, закрыв глаза, будто боясь спугнуть маленькое неокрепшее чувство, они касались друг друга, терлись кончиками носов, как котята, прижимались лоб ко лбу, плечо к плечу, желая разве что в одно существо срастись, только бы не рассыпаться на двух растерянных, потерявших себя подростков. Как-то совсем неловко, стукнувшись зубами о зубы и едва оных не лишившись, Деян попытался углубить поцелуй, скользнуть языком в чужой рот, и от этого секундного прикосновения мелкие искры рассыпались вдоль его позвоночника и покатились вниз мурашками. Ратибор, судорожно вдохнув, схватился когтистыми пальцами за румяное лицо Деяна, подался вперед, подхватил, ответил, и в ушах у Деяна зашумело; между их языками багряным цветком вспыхнуло горькое пламя первой любви.       Они целовались, пока в груди у Деяна не сперло отсутствием воздуха и он не покосился назад, почувствовав, как тело немеет. Так они и покатились кубарем с порога в растущую подле дома сныть, в процессе стукнувшись лбами и прикусив друг другу губы, и несколько секунд еще лежали молча, уставившись невидящими глазами в гнилой соломенный навес крыши. Наконец Деян набрал как можно больше воздуха в грудь и, сев, со всей дури пнул Ратибора кулаком в живот.       — Дурак! — крикнул он. — Ты чего творишь? Девку нашел, что ли, с поцелуями лезть?       — Погромче ори, авось кто услышит, — рявкнул в ответ Ратибор, потирая ушибленный живот. — Это же я, наверное, тебе язык в рот засунул! Или это так, не считается?       — Не считается!       — Почему это?       — Потому что ты, дурила, меня запутал! — Деян схватился за голову и сжал кулаки на волосах, всклочивая их так, будто его по голове тряпкой били. — Чего вот ты начал, а? Нормально ведь дружили, а ты… А я… И как теперь…       Еще с минуту Ратибор молча наблюдал за этой незрелой истерикой и бессмысленным бубнежом под нос, прежде чем рыкнул и, толкнув Деяна на землю, навис над ним, схватился за ворот рубахи и хорошенько его тряхнул.       — А ну кончай, — выдохнул он низким шепотом в лицо мальчишке и злобно зыркнул здоровым глазом в напуганные голубые бусинки. — Ты чего развел тут? Только что сам распинался, что за мной хоть во владения Мары пойдешь.       — Так откуда мне знать было… — Деян шмыгнул носом, но глаз не отвел. — Что ты меня поцелуешь?.. Меня отец теперь на мясо пустит.       — Да кто ему скажет? Может, сосна? Или дуб вон тот? Или я, по-твоему, идиот, пойду и как на духу расскажу, что я его сыну лицо вылизываю? Ты в своем уме?       — Откуда я знаю, что ты кому расскажешь? Ты бес, тебе вообще верить…       Ратибор мученически вздохнул и, заломив дурному руки, снова вжался губами в его губы, зацеловывая до боли, так, чтобы впредь неповадно было. Деян что-то промычал, попытался вздыбнуться, побил ногами, но все равно размяк, как хлебный мякиш.       — Все, успокоился? — спросил Ратибор, отстранившись. Деян надул раскрасневшиеся припухшие губы и отвернулся.       — Успокоился. А теперь пусти, окаянный, ты мне руки сломаешь! Плечо болит, сукин ты сын!       Плечо и правда болело: мышцы, скованные неудобной позой, как будто ножом резало, и только отвратительный отцовский норов в сумме с материнским упрямством не позволяли Деяну захныкать — будь он один, давно бы уже нарыдался вовсю. Казалось, что не только природа, но и собственное тело теперь воспринималось иначе, словно шевеление каждого волоска, сокращение каждого желвака, натяжение каждой связки теперь ощущалось в сто, нет, в тысячу раз интенсивнее. Стали горячее и гуще запахи: теперь наотмашь по лицу бил запах земли, запах росы, запах пота, запах кожи Ратибора, запах его пропитавшихся кровью и травами рук, запах продымленных кострами волос — все это было так полно, так насыщенно и непередаваемо громко, что хотелось закрыть глаза, уши и нос одновременно. А еще чтобы Ратибор его трогать перестал — он только хуже делал.       Почему-то напоминания о больном плече хватило, чтобы Ратибор резко одернул руки и, подхватив Деяна подмышками, потянул на себя — тот опешил, но не успел и слова сказать, прежде чем Ратибор на удивление бережно приподнял рукав его рубахи и тяжелым виноватым взглядом осмотрел перевязку. Тряпье пропиталось бурой грязной кровью.       — Пойдем в дом, — понуро опустив голову, буркнул он и, поднявшись на ноги, утянул за собой Деяна. — Мать… Научила меня работать с травами. Да и это мой укус, я знаю, что с ним делать. В деревне тебе так не помогут.       — Да брось ты, — Деян смущенно надулся; резкая перемена в настроении Ратибора сбила его с толку, и злиться уже совсем не хотелось. — Я… Лучше уж домой пойду. А то мои меня хватятся…       — Ты сказал мне держать ответ, — огрызнулся Ратибор. — Я и держу. Или теперь тебе это и не особо-то нужно?       Деян фыркнул. Его, конечно, до чертиков веселило, как легко было выбить Ратибора, сурового и серьезного, из колеи, но чем чаще это происходило, тем менее смешно это было. В конце концов, разбираться с его плевками яда приходилось Деяну — других столь же ответственных друзей у него не было.       — Ты слишком много мыслей мне в голову вложить пытаешься, — ответил он и, вырвав руку из пальцев Ратибора, сам направился в дом. — Если домой опять бес знает когда вернусь, меня отец отстегает. Не хочу, чтобы еще и задница болела.       — Привыкай терпеть боль, — прикрыв дверь за собой, Ратибор потянулся к свече на подоконнике и щипнул кончиками пальцев обуглившийся фитиль; плюнувшись салом, свеча вдруг вспыхнула, полностью приковав внимание Деяна.       — Ты и так можешь? — воскликнул он и, перегнувшись через стоящий у окна стол, наклонился к свече так низко, что едва не спалил ресницы. — А меня научишь?       Коротко рассмеявшись, Ратибор взял с подоконника клок сухой ивовой коры, забросил несколько головешек в пыльную топку и, подпалив свечой трут, сунул его промеж дров. Скоро по избе разошелся уютный треск горящего дерева, мерно покалывающий теперь виски Деяна — кажется, никогда еще огонь не звучал для него так приятно и ласково, словно между обугливающихся головешек нашептывала что-то нежное его родная мать.       — Такому не учатся, — ответил Ратибор и, вытащив из шестка несколько иссохших травяных пучков, подвязанных джутовыми нитками, сел с ними за стол. — Подай ступу и пест, за тобой стоят. А еще воды в чугунок плесни, ведро у кровати.       Деян неловко повертелся, осматриваясь. Мать его никогда о помощи по кухне не просила: слишком уж муторно было ему объяснять, что где стоит и как это искать. Отец тоже ругался, если мальчишка чего в кузне найти не мог, еще и учил потом полдня, чем один инструмент от другого отличается — это у Деяна, правда, из головы к концу дня вываливалось, и на следующий день он получал новые оплеухи. Не шло у него с ориентацией на местности ни в какую, как бы ни старался, и потому он привык получать по макушке за нерасторопность. Ратибор же спокойно и терпеливо ждал, пока гость нашарит у него в доме все необходимое, хоть и дрова начали уже разгораться. Странно было видеть его настолько спокойным — ни единой морщинки на лице. Верно, не зря говорили, что в отчем доме крылья расправляются.       — Вот, держи, — Деян поставил перед другом ступу с пестиком и, отлив воды из деревянной кадки в чугунок, потыкал дрова кочергой и втиснул в узенькое окошко горнила чугунок, посадив его на ухват; отряхнув руки, он сел напротив Ратибора и подпер ладонями голову. — А если такому не учатся, то почему ты умеешь? Это отцовское, что ли?       Ратибор согласно кивнул. Взгляд его был прикован к ступе, в каменном рту которой медленно рассыпались в буро-зеленую пыль сушеные травы. Комната, прогретая печью и солнечным светом, медленно наполнялась приятным мшистым запахом — словно влажная земля и свежескошенная осока.       — Мама всегда говорила, что колдовство идет от двух сил — от ненависти и от любви, — тихо произнес он. — Любовь учит созидать. Ненависть — разрушать. Созидание — это лечение тяжелых болезней, закрытие ран, помощь безнадежным, разрушение — прямая противоположность: сожжение, уничтожение, убийство. Отец мой был силен потому, что ненавидел все сущее, равно как все сущее ненавидело его — потому из многих колдунов он был одним из самых талантливых. Мать стала ведьмой, когда отец умер, и она осталась одна: тогда, говорят, ее ненависть обрушилась на деревню и снесла ее ураганом — потому что, когда отец умер, ей даже не сказали, а просто вырыли яму и бросили туда его тело, словно он и человеком не был. Я… Ты знаешь меня. Я вроде бы и ненавижу всех, а вроде бы и нет, потому что не за что. Мое сердце вечно мечется то туда, то обратно, не в силах наполниться ни чернотой, ни светом. Поэтому я ничего толком и не умею. Там, где отец мог поднять в небо столб пламени, где мать могла сжечь дерево, я — могу зажечь свечу.       — Может, потому что твоя сила — не в ненависти, а в любви? — брякнул Деян, завороженно рассматривая, как точно, выверенно работают с тяжелым каменным пестом грубые руки. Длинные темные ногти на пальцах совсем походили на тупые волчьи когти, по пальцам вилась замысловатая вязь неразборчивого писания, сливающаяся в плотную темно-серую пелену. Ратибор усмехнулся и кивнул в сторону печи.       — Доставай чугунок, — не стал он отвечать на заданный вопрос. — А еще возьми кружку. Заварю тебе ромашку, чтобы сердце успокоилось. Оно у тебя бьется как сумасшедшее.       Обиженно цыкнув, Деян прихватил ухватом чугунок, но, оступившись о косую доску, едва не брякнулся вместе с кипятком лицом в хайло. Ратибор вовремя поймал его за шкирку. Вода, перелившаяся через края чугунка, потушила дрова.       — Дурень, смотри куда лапти ставишь! — рыкнул Ратька и, убедившись, что неуклюжее чудовище ровно стоит на ногах, отпустил его. — Кипятком обольешься — помощи не проси, тут уж сам виноват будешь.       — Да не бухчи ты, как дед старый, — поставив на шесток многострадальную посудину, Деян зачерпнул кружкой оставшуюся воду и вернулся за стол к Ратибору. — На твое уханье филины слетятся вот-вот. Ты точно волк, а не угрюмая сова?       — Ты у меня договоришься.       Засыпав в чугунок перетертые травы и накрыв его сверху глиняной миской, чтобы отвар не выпаривался, Ратибор развязал мешочек с ромашковыми листьями и засыпал их в деянову кружку. Тот с удовольствием сунул в нее нос и принялся принюхиваться.       — А это что за ромашка такая? — удивленно спросил он и потер ладонью взмокший от пара кончик носа. — Наша не так пахнет. Эта как будто… Сильнее, слаще. Словно свежая совсем, только сорванная.       — Так теперь всегда будет, — опершись плечом на стену, Ратибор устало вздохнул и почесал поросшую щетиной щеку. — Можешь считать, что это волчий нюх. Не такой, как у меня, но все-таки острый. Ты теперь можешь лучшим охотником в деревне стать, или собирателем. Только лучше не выделяться лишний раз, а если и выделяться, то постепенно, а то слухи поползут. Люди тех, кто отличается, на дух не переносят.       — А откуда ты знаешь, что твои укусы такое с человеком делают? — мальчишка опрометчиво макнул язык в отвар, но обжегся и так и застыл, с высунутым языком, чтобы его остудить. — Ты кусал еще кого-то?       Ратибор нахмурился, покачал головой, словно молчаливо отказывался говорить, но все же ответил:       — Мне когда годков десять было, я мать укусил. Она пыталась меня на цепь садить, чтобы я в деревню не бегал — я тогда уже большим стал, опасно было меня оставлять без присмотра. Думала, что справится, все-таки мать родная… А я испугался, что она меня изобьет, и палец ей перебил. Так она после этого стала с птицами разговаривать. Зяблики, вороны, синицы… Со всеми болтала. И до последних дней своих, как заговоренная.       — И отчего так?..       — Не знаю, — пожал плечами Ратя. — Был бы отец при жизни, спросил бы у него. Только он, боюсь, и сам знать не знал, каковы последствия его проклятых ритуалов. Может, колдовство так пытается тех, кто меня окружает, под меня переделать, чтобы они меня могли в узде держать. Часть силы отца им от меня передает. Он-то меня, когда я малым был, как человека понимал, стоило мне волчком перекинуться. Помню, как он брал меня за шкирку, и сразу становилось так спокойно, как будто глаза и уши закрыли, и мира вокруг больше нет. Потом и мать стала меня понимать, потому я ей и не вредил больше. Теперь, видимо, и ты сможешь… Если захочешь.       Деян упорно отпил ромашкового чая и задумчиво хмыкнул. Ромашка приятно вязала чувствительный рот. Чай ему казался таким вкусным, будто его специями приправили и с медом перемешали — сладкий, ароматный, пряный и согревающий. Сердце, кажется, начинало потихоньку возвращаться в строй и сбавлять темп.       — Что твой отец сделал такого, что ты стал волком? Проклятье какое-то наложил? — поинтересовался Деян и поспешил добавить. — Ты… Если говорить не хочешь, то не говори. Мне просто понять тебя охота. Как ты жил, что стал таким, какой есть сейчас. Моя-то семья как на ладони, простой мужик, простая баба, простые дети… А ты — сплошная тайна, которую очень уж хочется узнать.       — Он мне сердце вырезал, — резко перебил его Ратибор; чашка едва не выскочила из рук Деяна от удивления. — Я родился мертвым. Так мать говорила. Не кричал, не тянулся к груди, просто молча лежал, как куколка, холодел. Когда отец узнал, он выловил в лесу волчонка и поменял наши сердца местами. Волчонок умер, его лес забрал. Я ожил, но уже не как полноценный человек, а как что-то… Среднее. Рану отец сшил своей кровью. Она у него, как у всех колдунов, черная — потому у меня руки и ноги чернеют после оборота, наливаются ненавистью отца, вяжутся его проклятьями. То, что он сделал — тяжкий грех, и мне нести за него наказание всю оставшуюся жизнь. Потому ни к людям, ни к волкам я прибиться не смогу и умру в одиночестве, всеми покинутый.       — Ты это… — потупив взгляд, Деян поджал дрожащие губы. — За всех-то не говори. Я все еще от слов своих не отказываюсь. Я пойду за тобой.       Странные чувства обуревали душу Деяна. С одной стороны, он испытывал искреннее отвращение к такому жестокому, циничному поступку — кем нужно быть, чтобы вывернуть наизнанку маленького, беззащитного, хладного младенца и изуродовать его трупик своей проклятой магией? С другой стороны… Почему-то Деян был уверен, что Дарен любил своего сына. И сделал с ним все это не из жажды почувствовать себя божеством, не из эгоистичной привязанности к крови и плоти своей, которая в его руках даже не закричала, не из жалости и не ради прославления культа собственной силы, а из глубокого отчаяния — отчаяния, знать которое могло только сердце любящего родителя. Это стоило уважить. Почему-то Деян захотел поделиться этой важной мыслью с Ратибором.       — Твой отец очень лю…       — Оставь это, — бросил Ратибор беззлобно, но наотрез. — Любил, не любил — не нам судить. Подохну — спрошу лично. Больше говорить я о нем не хочу.       Пожав плечами, Деян звучно отпил ромашкового чаю.       — Ну, не хочешь так не хочешь, — смиренно ответил он. — Ты и без того сегодня шибко болтливый. Признавайся: хочешь на несколько месяцев вперед наговориться, чтобы потом со спокойной душой молчать?       — С тобой так просто не помолчишь, — ответив, Ратибор плеснул в миску немного варева из чугунка — перетертые травы набухли, наполнились водой и стали походить на жидкую кашицу. — Ты всегда найдешь повод заставить меня рот открыть. Рубаху снимай.       Скинув на пол рубаху, Деян невольно смутился. Одежда придавала ему какой-то формы, делала его хотя бы силуэтом на мужика похожим, а под ней — стыдливо прятался неоперившийся птенчик, костляво-болезненный, до слез не похожий ни на мать с ее пышной фигурой, ни на отца, что высился скалой над ровесниками, уже потихоньку клонящимися к земле. Мать все говорила, что ему еще рано, что он вырастет, что наберет в весе, но чем больше времени шло, тем меньше Деян ей верил.       — Ты чего глаза прячешь? — обмокнув льняное полотно в чугунок, Ратибор отжал его от мутно-зеленой водицы и насколько мог осторожно промокнул повязку на плече Деяна, чтобы отделить воспаленную кожу от всохшей в нее ткани. — Уж больно ты стеснительный для того, кто со мной целовался у дома.       — Да катись ты к Маре! — ругнулся Деян и надул губы. — Еще раз десять вспомни, авось полегчает. Я, может, пожалел уже обо всем? Ты мне выбора не давал!       — Вот как, — Ратибор вытащил из-за пояса нож и, ловко поддев край распаренной ткани, разрезал повязку и освободил от нее взмокшее сукровицей и густой черной кровью плечо. — Я могу понять, если пожалел. У людей так не принято, верно? Мать говорила, что вас воспитывают по-другому.       — А у волков что, иначе как-то?.. Ай, жжется! — Деян дернулся, почувствовав, как травяной отвар пощипывает вспоротую кожу.       Ратибор с силой сжал его руку и яростно зыркнул из-под хмурых бровей.       — Будешь рыпаться — я тебя мордой в отвар суну, домой вернешься с зелеными бровями, — буркнул он и, не встретив больше сопротивления, продолжил свое нехитрое дело: смачивал ткань, стирал засохшую кровь, отмачивал струпья, обмывал полотно и повторял снова, пока плечо, почерневшее и распухшее, не перестало краснеть и плеваться кровью. — У волков все иначе. У животных в целом. Стоит в лесу пожить, чтобы увидеть.       — Отец говорит, что Род создал мужчину и женщину, чтобы они понесли потомство, — задумчиво ответил Деян, насупившись. — Так и с собаками, и с кошками, и с голубями, и с коровами. Всему есть противоположное продолжение, иначе новая жизнь не родится. А если новая жизнь не родится, то мир вроде как существует зазря.       — Правильно твой отец говорит, вся тварь должна разрождаться. Но если так, почему, когда умирает лебедка, лебедь не ищет ей замену, а гибнет подле нее? Или, знать, завтра твоему отцу медведь хребет переломит, так что, матушка тут же себе нового мужа найдет, потому что надо плодиться?       Деян задумчиво хмыкнул, но ничего не ответил. Завороженно глядя на заботливые руки Ратибора, утешающие развороченную плоть, он чувствовал, что боль постепенно утихает, вытесняемая ласковым теплом горячей воды и таких же горячих пальцев.       — И волчица живет с волчицей, чтобы выкормить чужих волчат, — продолжил Ратибор. — Петух топчет петуха, сука ласкается с сукой — но они ведь тоже созданы Родом, так? Есть вещи, которые природе лучше понятны, чем человеку. Чего трактовать божественный замысел попусту? Захотят боги — дадут знак.       — Делать им больше нечего! — засмеялся Деян. — Только и делают, что заглядывают в окна и смотрят, кто с кем любится!       — Так и я о том же, — зачерпнув пальцами травяной гущи, Ратибор отжал ее и, намазав поверх укуса, плотно замотал плечо Деяна свежим полотном. — Каждому в мире место есть. Даже когда умрем — станем перегноем, и из наших костей прорастут цветы. Так неужели стоит короткую человеческую жизнь тратить на рассусоливания о том, как бы побольше детей нарожать да от кого? Без людей жизнь не остановится, а глядишь и быстрее пойдет.       — Тебе бы проповедником быть, а не ведьминым сыном! — Деян восторженно хлопнул в ладоши. — Правда, тебя послушаешь — и сразу веришь. Может, не так уж сильно я и жалею, м?       Ратибор покачал головой и легонько хлопнул Деяна по затылку.       — Дурак ты, каких мало, — сказал он с улыбкой и, подняв с пола рубаху, бросил ее в Деяна. — Одевайся и иди домой. Я устал.       Странно было обсуждать такие темы с… Другом? Кем они были теперь: просто друзьями, которые запутались, или дураками, которые никогда друзьями-то и не были, но отчаянно пытались обмануть себя и друг друга? Деян никогда не чувствовал себя так раньше — сердце его, будто стянутое колючим терновым прутом, пульсировало и нарывало, но до чего же забавной и интересной казалась ему эта боль! Хотелось, чтобы болело дольше, чтобы болело сильнее, чтобы эти когтистые лапы, здоровые, грубые, с измозоленными подушечками, влезли по запястье внутрь груди и сжали это несчастное сердце — тогда, кажется, Деян бы и вовсе захлебнулся словами от восторга. Внутрь головы словно кто-то засыпал тлеющих углей: от их жара по щекам, по ушам, по плечам, по груди расползался стыдливый румянец, губы зудели, зацелованные, залюбленные, кончики пальцев дрожали, как по морозу, а перед глазами — дым, туман, поволока, ничего не видать на вытянутую руку, кроме бельма в чужом глазу, колючей щетины, поросшей клоками на точеном лице и густой, всеобъемлющей тоски во взгляде Ратибора. Хотелось накрыть его глаза ладонями и забрать всю тоску, поселить у себя, только бы она больше его ни за что не донимала.       Хотелось с головой да в омут кинуться — так, чтобы раз и на всю жизнь. Но раз и на всю жизнь не бывало… А если и бывало, то точно не могло быть с ними. Ведь они были обычными глупыми мальчишками, как у них могло быть все так сразу — и хорошо? Они ведь даже не могли это обсудить, не столкнувшись друг с другом лбами.       — Ну, — Деян набрал полную грудь пропахшего травами воздуха и зажмурился по ту сторону порога, подняв голову к закатному небу, — будем. Спасибо за то, что впустил и выслушал. И… За помощь с рукой — тоже спасибо. Так уже совсем не больно.       — Ты мне врешь, конечно, но все равно приятно, — усмехнулся Ратибор. — Иди с миром. Я как в деревне буду, окликну тебя, отойдем поболтать. А пока сиди дома, учись выносить все, что теперь слышишь и чувствуешь. Скоро притупится, и сможешь жить как прежде. Только никому не рассказывай — все равно не поверят.       Деян уж было хотел развернуться и пойти восвояси, как вдруг его за запястье поймала цепкая пятерня и, не дав опомниться, Ратибор заключил его в неловкие, тяжелые объятья, словно рухнул всем весом своего мощного тела на хрупкие покатые плечи. Он уткнулся носом в шею Деяну, глубоко вдохнул, потерся о нее щекой и, коротко, отчаянно рыкнув, как загнанный в силок зверь, бегло поцеловал мальчишку в губы, оставив на них круглую бусинку крови — тонкая нежная кожа нашла на клык. Так охотник играл со своей жертвой, прежде чем съесть.       — Подумай хорошенько, Деян, и дай мне ответ, что тебе нужно от меня, — выдохнул Ратибор ему в губы и отстранился. — Я не хочу попусту вязать себя с людьми. Если оно тебе не надо — найди смелость сказать сразу. Волки — они не меньше собак верны.

***

      Домой Деян возвращался в настроении невероятно странном. Ратибору как будто хотелось запутать его еще больше, а не отпустить с миром, позволив осмыслить все между ними произошедшее уже погодя, когда голова остынет, а с лица сойдет наконец предательский стыдливый румянец. В глубине души Деян понимал, что Ратибор ему плохого не желал и желать не мог, но сердце кричало о другом: в нем сипел, отчаянно срывая горло, обиженный птенец. Все тот же, неоперенный.       Нужно было разобраться. Нужно было с кем-то посоветоваться — только был ли в жизни Деяна хоть кто-нибудь кроме самого Ратибора, с кем можно было бы обсудить нечто настолько… Нелегкое?       — Деня! — тонкой иголочкой вдруг вонзился в нить размышления знакомый голос. — Деня, сюда, сюда! Чего встал, как вкопанный?       Завидев у яблоневого садика Ядвигу, сидящую на заборе, Деян заспешил к ней.       — Что стряслось? — спросил он полушепотом, наклонившись к девушке; та прихватила его за ладонь и притянула к себе. — Спрашивал кто про меня, Яшенька?       — Спрашивал, папенька спрашивал, — Яша тонкими своими пальчиками очертила мягкие линии лица Деяна; от нее пахло свежим хлебом, молоком и солнцем — должен же быть у солнца свой собственный запах! — Я ему сказала, что ты у меня, только он, боюсь, не поверил мне… Что у тебя с лицом, Деня? Ударился где?       — Если бы, — нервно усмехнулся Деян, но отвечать не стал. Только губы нервно облизал — на кончике языка остался горько-солоноватый вкус засохшей крови.       — Неужто целовался с кем? — ахнула Яша и, взяв мальчишку за щеки, осмотрела его лицо со всех сторон. — Потому просил меня перед родителями выгородить? Любишься, значит, с кем-то, кто им не по душе?       — Не выпытывай, — Деян отвернулся и нахмурился. — Может и целовался, и что тогда? Разболтаешь?       Яша обиженно насупилась и отвесила Деяну увесистый подзатыльник.       — Да к чему мне это? Я врать люблю, а не правду говорить, и ты это знаешь не хуже моего. Просто если мы друзья с тобой, то почему не расскажешь, с кем время проводишь? Я, может, знаю ее, авось подскажу чего.       Только хотел сказать Деян, что Яша «ее» уж точно не знала, потому что никакой «ее» и в помине не существовало, как вдруг неподалеку скрипнула дверь избы, и послышался знакомый шаг, тяжелый, как у медведя. Ядвига, испуганно округлив глаза, тут же опутала своими тонкими ручками шею Деяна и, свесившись с забора, втянула его в нелепый игрушечный поцелуй — разве что губы с губами соприкоснулись.       Деян прислушался к гласу своего сердца. Ни на единую секунду то, что он чувствовал, не походило на чувства, которые его сердце испытывало, когда его губ касались губы Ратибора; в сравнении с этим поцелуем, яростным, отчаянным, до прикусанных губ и сбившегося дыхания, это невинное касание показалось не более чем игрой, примеркой на себя ролей двух взрослых, которыми они не являлись. Яша была его подругой — Деян это знал, и потому не испытывал к ней ничего, что не следовало испытывать к друзьям. Не это ли было самым что ни на есть доказательством того, что Ратибор ему другом все-таки не был?..       — Деян, а ну воротайся домой! — басом прогремел отцовский голос. — Хватит Яшку зажимать, ишь чего удумал! А ну иди сюда, мать ужин приготовила, а тебя все нет. Ночевать, что ли, тоже у Яши удумал?       — Простите, батюшка Ярополк, пару минуточек нам дайте! — пискнула Ядвига, закрыв Деяну рот ладошкой так, что тот и слова не смог вымолвить. — Это я его тут держу, он-то уже давно домой идти хочет! Скоро пущу его, нам вот чуть-чуть договорить осталось.       — Бог с вами, дети, — отмахнулся Ярополк и все той же тяжелой медвежьей поступью вернулся в дом. Ядвига прислушалась, рупором прислонив руку к уху, и, убедившись, что больше незваных гостей не предвиделось, облегченно вздохнула.       — А теперь говори мне, к кому ты ходил, — серьезным тоном выпалила она и нахмурила жидкие светлые брови. — Пока не скажешь — не пущу домой.       — Яш, да к чему тебе это? — скуксился Деян. — Спасибо, что от отца меня уберегла, но мне правда незачем тебе рассказывать. Это ведь моя жизнь, мои чувства, к чему они тебе? Разве что сплетни пускать, так я тебе за это уши оборву.       — Говори, — серьезно сказала Ядвига. — Я не собираюсь пускать сплетни, но если не скажешь — прямо сейчас твоего отца позову и скажу, что ты не со мной весь день прошлялся, а черт знает с кем.       — Ладно, ладно! — Деян устало зажмурился. — Только не говори никому. Слово даешь?       — Даю!       — С Ратибором, ведьмовым сыном.       Глаза Яши округлились, лицо тотчас побледнело, словно она увидела злого духа, и Деян в одночасье понял: нельзя было идти на поводу у сладких речей Ратибора, нужно было их тайну с собой в могилу унести, иначе — быть беде.