Волк и Солнце

«Я пойду, пойду по твоим следам Даже если кто-то пойдет за нами, Убежим полями, уйдем лесами, Я тебя никому, никому не отдам». Пряжа медленно тонет в болоте снов, Догорает память о добром детстве. И из тысячи сотен ужасных бедствий Хуже то, где отцы жгут своих сынов.

      На чердаке у Яши было тепло, светло и пахло свежесрубленным деревом. На протянутых между углами веревках сушились пучки зверобоя и чабреца, вился по щелям густой зеленый мох, разросшийся так, будто его тут специально поливали. Ядвига затащила Деяна наверх почти силой и, уронив его в настил из сена, села сверху, как волчица, зажавшая молодого лося.       — Слушай сюда! — девушка зажала другу рот рукой, чтобы тот пикнуть не успел. — Как домой пойдешь — говори, что со мной зажимался, понял? Иначе отец тебя не просто выстегает, а головы лишит, и что тогда? Голову твою ведьмовому сыну на блюдце приносить целоваться?       — Брось! И слезь с меня! — Деян было попытался оттолкнуть девчонку, но та схватила его обеими руками за лицо и закинула голову, сурово глядя глаза в глаза.       — Мать твоя девку тебе ищет, — сказала она низким шепотом, поджав алые искусанные губы, — понимаешь ты это? Ты старшой. Тебя пора выдавать. В деревне все о тебе говорят, как о тельце без повязи — скоро пустоцветом прослывёшь. Ты специально это, что ли, якшаешься с баламутом вроде Ратьки этого, чтобы не жениться?       — Да не хочу я жениться! — вспылил Деян. — Медом что ли мазано? Не хочу я девку! Ни к Ратибору уйду, так к Ярославу какому-нибудь или Тихомиру! Пусть хоть порют, хоть голову рубят, хоть на куски режут! Тебе-то какое дело?       Все затихло. Деян прикусил язык. Ярость его, кажется, вывернула наизнанку его душу, оголила наконец срамную болезнь, от которой он бежал все это время — дело ведь и правда было не в Ратиборе, а в Деяне самом, в том, какими глазами он на мир смотрит и что его червивое сердце чувствует. Он, видно, был сломанным, был нездоровым, раз такое смел говорить, и потому, почувствовав, как вина захлестывает, заполняет полынной горечью горло, он стыдливо отвел взгляд и буркнул под нос:       — Забудь. Девку так девку. Девок в мире много. Авось одна и приглянется…       Вдруг он почувствовал, как на лицо его спадают горячие капли, и секунду спустя Яша, громко шмыгнув носом, уронила голову ему на грудь.       — Не забуду! — в сердцах прокричала она, ударив Деяна по плечу. — Не забуду! И тебе забыть не дам! Задушу или тебя, или себя, или невесту твою, только бы ничего не сталось! Дурак ты, дурак, понял? Круглый дурень!       Так она плакала, вздрагивая на каждом вздохе, а Деян молча слушал. Кажется, что-то в ней ломалось. Трещало по швам, перестраиваясь, выворачиваясь из куколки в бабочку, и ничего, кроме как молча терпеть, он поделать с этим не мог. Ядвига была ему как сестра. Не был он готов так просто предать их дружбу, оттолкнув от себя и оставив ее, несчастную, наедине с этими горькими слезами. Так за его судьбу, возможно, только мать могла плакать.       Наконец она подуспокоилась и, растерев сопли по лицу ладонями, снова взглянула на Деяна. Глаза у нее были красные, веки свинцовые, налитые кровью. Она крепко обняла его за шею и выпалила:       — Не хочешь жениться — не женись, но матери не говори, понял? Сердце ей бить не дам, но и тебе себя переламывать тоже. Я найду что сделать. Якшайся и дальше со своим Ратибором, пес с тобой, только против себя не иди. Услышал меня, дурень?       Деян отвел взгляд и согласно кивнул.       — Услышал.       Ядвига слезла с него, отряхнула руки, вытерла мокрое лицо подолом сарафана и села подле стены, уронив голову на колени. Она не плакала больше — а если и плакала, то как взрослая. Беззвучно. Так, чтобы никто, кроме ее самой, ее боли не слышал.       — У отца моего товарищ есть, по дереву ваяет, плотник с золотыми руками, — прошептала Ядвига тихо-тихо, последние слезы пряча в подоле. — Дочка его, Умила, знаться с тобой хочет. Ищет жениха, видать в тебе и найдет. Слыхала, наши старики сегодня обсуждали, как знакомить вас будут. Я ее не знаю, но семейство у ней при деньгах, верно избалованная девка. Ты пока делай вид, что не знаешь, улыбайся ей там, в душу поглядывай, глазки строй, только не ерепенься раньше времени. Будешь морду воротить — так тебя под замок посадят до свадьбы, вовек колдуна своего не увидишь.       Яша повернулась лицом к Деяну и посмотрела на него строго, сведя брови к переносице.       — Думай, Деня, шевели мозгой, — она горько усмехнулась и покачала головой. — Ты ничего, кроме как отцу плешь проедать и ножи точить, не умеешь, а захочешь быть с кем, кто люб только тебе, — надо будет бежать. Ну и куда ты побежишь, весь такой неумеха? Разве что с обрыва в реку прыгать, и то утопиться силенок не хватит.       — И чего предлагаешь тогда? — насупился Деян. — Расскажи уж, где водятся такие знающие, что могут всему с нуля обучить да в добрую дорогу отпустить.       — Да нигде они не водятся, Деня, — ответила Ядвига. — Надо самому. Смотришь, как мать пироги лепит — подойди за спроси, сколько в них укропа добавлять. Смотришь, как батя ваяет подкову — подойди да спроси, на что ее накручивать. Смотришь, как дед на базаре выцыганивает сливы — подойди да помоги, научись торговаться. Жить сейчас тяжко будет, дурья ты голова. Я лишь хочу, чтобы было проще.       — А ты меня уже выдворяешь, я посмотрю? — сказал Деян беззлобно и, сев на соломенную подстилку, взял девушку за руку. — Ты не торопись. Я еще не все тут успел. Изгоем быть не готов, с этим как-нибудь успеется. Ну, чего дуешься?       Ядвига снова всхлипнула и спешно утерла нос кулаком.       — Ты не бойся за меня, Яшка, — Деян потянул девушку на себя и заключил в объятья. — Все будет хорошо. Справимся как-нибудь. Даже если женюсь — ну, не навсегда же это, правда?       — Тебе не навсегда, а девке — позор будет, если мужик из дома уйдет, — надула губы Ядвига. — Легко тебе говорить за себя, ты-то всяко место в жизни найдешь. А она мучиться будет, что священный брак не уберегла. Не знаешь, что ли, как дела делаются? Помереть проще, чем мужика потерять.       — Значит, не женюсь, — Деян погладил всклоченную макушку, перебрал пальцами локоны, вплетенные в тугую конскую косу. — Ты только не обижайся на меня, Яш. Ты же… Как сестра мне. Все мое — твое. И… Это все тебе рассказал, хотя с собой наедине даже стыдно думать было.       Он надеялся, что Ядвигу его слова порадуют, но она, кажется, еще больше разозлилась. Она хлопнула Деяна по груди и, отпрянув, молча указала на лестницу вниз. Он похлопал на нее своими пушистыми светлыми ресницами, не понимая ничего, и наконец Яша заговорила; голос ее дрожал и ломался, словно она колодезной воды напилась:       — Уходи, Деян, — сказала она холодно и жестко. — Уходи. Подумать мне надо. И тебе — тоже. Не хочу тебя видеть.       — Ты чего, Яш? — Деян тряхнул головой и глупо улыбнулся. — Я чего-то не то сделал?       — Уходи! — закричала девушка и, встав с колен, топнула ногой по бревенчатому полу. — Уходи, уходи! Чтоб глаза мои тебя не видели!       Сердце у нее билось как сумасшедшее — Деян слышал. Слышал, как кровь шумит в ее венах, как мышцы горла сжимаются, обивают глотку мясом и усиливают крик многократно, слышал, как трещит по швам ее терпение, но понять, почему, не мог. Он не мог читать мысли и все еще был простым деревенским мальчишкой — искренним и бойким, но глупым, слишком глупым, чтобы докопаться до глубинных чувств и страхов девичьего сердца. Поэтому ему оставалось только покрутить у виска пальцем, назвать Яшу стукнутой и спешно покинуть ее чердак — чтобы она в ярости случайно (или весьма запланировано) ему причинное место не оторвала.       К своему большому счастью, не повстречав отца Ядвиги по пути с чердака, Деян выскочил за порог и поспешил к себе. Меньше всего ему хотелось объясняться, что такое произошло между ними, что дочка Святослава осталась заплаканная, а он, Деян, зацелованный неясно кем, сбегал, поджав хвост. Мало чего мог подумать отец, увидев его в таком виде.       Идти было недалеко — но сердце под конец прогулки колотилось так, словно он несколько селений оббежал. Горько пахли полынь и чабрец, гулко лаяли собаки по ту сторону деревни — и с каждым звуком все глубже загонялся гвоздь в макушку Деяна. Боль была невыносимая: Ратибор обещал, что рано или поздно все эти чувства утихнут, уймутся, но до тех пор, пока это не произошло, ощущения, которые Деян испытывал от каждого звука, запаха и даже каждой посторонней мысли, были невыносимы. Немудрено, что матушка Ратибора сошла с ума — вряд ли на ее покосившемся рассудке хорошо сказался этот непрекращающийся шум.       Добравшись наконец до отчей земли, Деян, спрятавшись за домом, сунул голову в кадку с водой, только бы смыть с себя морок, но даже так легче не стало: распахнув глаза в черноте деревянного сосуда, он вдруг увидел окровавленную волчью морду на самом дне и, испугавшись, отпрянул от кадки, едва не подавившись водой.       — Ты чего делаешь, ирод? — по материнскому обыкновению взявшаяся из неоткуда Некраса со всей дури хлопнула Деяна мокрым полотенцем по шее, да так, что на молочной коже осталось сочное розовое пятно. — Не для тебя брат воду наносил! Утопиться хочешь, что ли?       — Да ма! — Деян филигранно увернулся от второго замаха полотенцем, третий отбил рукой, четвертым все-таки получил по морде. — Ма, да брось ты! Жарко было, умыться хотел!       — Вот значит ты завтра к колодцу и пойдешь! Там воды почти не осталось!       — Ну пойду, пойду! — Деян расхохотался, глядя на румяную запыхавшуюся мать; та выглядела такой молодой и бойкой, будто еще вчера все тем же расшитым полотенцем била не его, а своего нынешнего мужа, когда тот был еще мальчишкой — и чувствовала себя, судя по приятному мягкому теплу, что излучало ее тело, так же, — Все, бросай, понял я. Никакой траты воды. Положь полотенце! А то ты из меня всю душу выбьешь сейчас.       Некраса широко улыбнулась и, притянув сына к себе за шею, крепко его обняла.       — С Ядвижей якшаетесь, а? — она лукаво подмигнула сыну. — Это хорошо. Девка она добрая, смышленая. Скажи отцу, авось добро даст…       — Да не нужно мне его добро, — пробормотал Деян. — Ну якшаемся и якшаемся. Пару раз полобызались, так что, любовь до гроба теперь?       Некраса было снова замахнулась полотенцем, но, усмотрев в глазах сына искренний испуг, лишь покачала головой и, взяв его за руку, повела в дом. Как всегда непредсказуема — такова натура настоящей женщины. И тем более, матери.       — Кто в сердце раз запал — навсегда в нем останется, дурень ты, — женщина тихо усмехнулась. — Вот, думаешь, почему матушка колдуна твоего мужика себе не нашла, как почил еёный? Или почему отец твой за мой подол так уцепился, хоть я баба дурная? Это навсегда, Деня. Первая любовь — она до гробовой доски. Хоть удачная, хоть неудачная.       Слова эти Деяна ни капли не успокоили.       Первой любовью-то его была вовсе не Яша.       Пришлось с усилием тряхнуть головой, чтобы снова забыть, что эта хваленая «первая любовь» вообще существовала. Деян все-таки предпочитал закрывать глаза на очевидное. С этим он всегда справлялся на ура — отец научил.       — Она мне сказала, вон, что отец еёный мне невесту ищет. Так это? — поймал момент Деян, чтобы поинтересоваться волнующим его вопросом. Некраса тяжело вздохнула и, усадив сына за стол, поставила перед ним давно остывший ужин.       — Это тебе лучше батя скажет. Ярик! — резко поменявшись в лице, нацепив на него привычную маску искренней беззаботности, позвала мужа женщина. — Деня домой воротился, про невесту спрашивает. Иди сюда!       В кончиках пальцев у Деяна вибрировала тревога, в животе все внутренности завязывались узлом. Матушка его, кажись, чувствовала то же самое — крошечные морщинки в уголках ее губ подрагивали, губы трепетали едва заметной лихорадкой. Она явно не хотела вести этот разговор, но ее мнения никто не спрашивал.       Как и мнения Деяна.       У них с мамой определенно было много общего. Стоило, наверное, поговорить с ней о том, что она чувствовала, когда поняла, что любит Ярополка; почему-то Деяну казалось, что ее опыт влюбленности был к его ситуации более применим, чем опыт отца. В конце концов, они оба попали в силки, которые не глядя особо расставили глупые мужики. Как бы страшно ни было это признавать. Быть может, если прощупать почву, с ней и можно было бы поделиться — только иносказательно, чтобы остаться при гузне и при ушах.       — Нагулялся? — Ярополк тяжело ступил на скрипучие доски и, бухнувшись напротив сына, махнул рукой Некрасе. — Плесни нам спирту, чего на сухую говорить?       Отец обычно не пил. Если запил — значит, или что-то серьезное стряслось, или помер кто, или женился. Если бы кто женихался, Деян бы определенно это узнал от Ядвиги: та бы даже в приступе истерики не постеснялась поделиться свежайшими сплетнями. Если бы кто умер, об этом бы знал Ратибор: он запах смерти и разложения за версту чуял, как и причиталось хищнику. Значит, что-то стряслось. Пить Деян не хотел. Он в свое время только меду пару раз лизнул и то окосел, а как на него хмель повлияет теперь, когда все его чувства были оголены и напряжены, он и представить боялся. Но отказать отцу было нельзя. Таков был закон каждой уважающей себя семьи: если мужик сказал — значит, надо мужику подчиниться.       Некраса налила немного в глиняные кандюшки и, поставив перед мужем и сыном, отсела на табурет поближе к печи. Погрела руки, размяла пальцы и взялась за веретено. Выходить из комнаты она не собиралась, но Ярополк, кажется, и не гнал. Это немного успокаивало: будь разговор достаточно серьезным или потенциально болезненным, он бы ее уже давно отослал в спальню. Мужчина опрокинул кандюшку и, утерев кончиками пальцев усы, плеснул себе еще.       — Ну, рассказывай, где шлялся, — он сощурился и, кивнув сыну, подтолкнул к нему пойло. — Пригуби чутка, а то сидишь как чугунный. Мускулы разморозит.       Потупив взгляд, Деян выдохнул, проглотил кое-как горькую стопку и, зажевав ее репой, еще вчера торчащей зеленым хвостиком из земли, прочистил горло. Перед глазами сразу же все поплыло. Даже лицо Ярополка, кажется, стало немного добрее. Шум окружающего мира, с которым Деян все никак не мог смириться, немного приглушил гул крови в висках.       — Ну… — откашлявшись еще, Деян закусил еще морковкой и нервно похлопал себя по коленям. — К Яше ходил. Спрашивал, что да как, чего делала…       — Вот как, — Ярополк хлопнул еще одну стопку. — А Святослав мне сказал, что она одна весь день сидела. Еще и зайцев просила освежевать, на шкуры. Дескать, тетя Некраса им за так сделает варежки. Только под вечер ты пришел, а так деваха сидела одна.       «Вот же балабол этот Святослав, прятался в доме, пока я не уйду, — подумал Деян и вслед за отцом проглотил еще одну кандюшку спирту, — и Яша не лучше, говорила же, что никому ничего не скажет».       — Ты, сын, не темни, — Ярополк протянул свою большую медвежью лапой и схватился пятерней за плечо Деяна, весьма заботливо, тем не менее, не касаясь волчьего укуса. — Говори, как есть. Где ходил? С кем ведался? Или думаешь, что батя тебя отхлестает?       — Думаю… — прошептал Деян, как маленький нашкодивший мальчишка. Если уж по правде говорить, то чего он такого сделал? К единственному другу сбежал? Ерга вон к мальчишкам сбегала, Колояр с работы к товарищу отлынивал, а ему, получается, из дому носа казать нельзя?       — Так ежели думаешь, значит, натворил чего плохого, — посмеялся Ярополк и снова наполнил кандюшки; у Некрасы, спокойно перебирающей пряжу, веретено в руках тряслось, как заговоренное, а сердце билось так, что гулом своим даже гул крови в голове Деяна перекрикивало. — Говори, не ерепенься. К Ратибору ходил, так?       Тело бросило в холодный пот. Некраса тихо ойкнула.       — Палец уколола, — хихикнула она невесело, обратив на сына перепуганный взгляд; глаза у нее были бездонные, черные от подступающих слез, но губы — все так же разведены в искусственной улыбке. — Продолжайте, мальчики, не беспокойтесь.       «Не беспокойтесь».       «Не беспокойся».       «Не бойся».       «Сынок, не бойся».       «Сынок, все будет хорошо, я с тобой».       Она ведь не это сказала. Так почему Деян услышал именно это?..       — К Ратибору, — кивнул Деян. Ему вдруг показалось, как теплая, нежная, мягкая, любящая рука матери объяла его за шею, обвила пальцами щеку; показалось, как сухие горячие губы касаются его лба — и губы то были не материнские. Что же это, ему теперь всюду будет Ратька мерещиться?       Страшно было.       — Медом тебе там намазано, что ли? — рявкнул Ярополк, но, поймав на себе укоризненный взгляд супруги, отдышался и продолжил уже спокойнее. — Слушай, сын. Не твое это.       «Я боюсь за тебя».       — Не хочу я клеймо ставить, человек все же не скотина, — покачал головой Ярополк. — Но видел я этого мальчика. У него же за душой — ничего. Глаза пустые, как у утопленника. Даже как мать хоронили, на лице — ни эмоции. Сплошная глушь.       «Он проклятый».       — Испортит он тебя, сын. Да, больно за него, мамка помёрла, отец мерзавец, но он ведь сам сделал выбор сидеть у себя в сторожке и не высовываться. Вернулся бы в деревню, жил бы как человек, а то сидит, куксится, волком зыркает…       «Он заберет тебя у нас так же, как его отец забрал из семьи Лучезару».       — Ты же светлый мальчик, куда тебе в лес? Ты тут-то по хозяйству не особо помогаешь, а там, не дай бог, споткнешься о какой пень и рухнешь замертво. Темечко-то оно хрупкое.       «Он тебя погубит».       С каждым сказанным словом, с каждым подуманным словом, с каждым звуком, произносимым чужим ртом и не произносимым чужими мыслями, Деяну становилось все хуже и хуже. Не ответив ничего, он допил еще одну кандюшку и, уставившись на сложенные на коленях руки, поджал губы, как будто запрещая себе отвечать. Он многое хотел сказать, но в голове стоял такой шум, что, казалось, нужно было во все горло орать, только бы перекричать его. Хмель не помогал. Хмель не пьянил. Хмель возвращал в тело, в разум, в сердце то тяжелое, мучительное, невыносимое чувство, которое Деян испытал, когда губы Ратибора вжались в его.       Отвратительное, тошнотворное, потрясающее, окрыляющее, уничтожающее, возрождающее чувство.       Больно.       Страшно.       — Ну, молчание — знак согласия, — посмеялся Ярополк. — Умилка через пару дней возвращается, с каким-то там барином, братом ей то ли двоюродным, то ли троюродным, из города привезет нам меха да шелка. Вот надо будет тебя с ней познакомить, чтобы голова на место встала. Заинтересуешься девочкой, так дурь вся и пройдет. Любовь — дело такое. Да, Некрасушка?       — Да, Яря, — мрачным эхом отозвалась из своего нагретого угла мать.       Отец уже собирался вставать, но что-то перемкнуло в голове у Деяна и он, с яростью и силой, ему не присущими, схватился раненной рукой за его предплечье и дернул на себя. Никогда он не чувствовал такой глубокой, первозданной ненависти, и уж тем более — не думал, что испытает ее к кому-то столь же близкому, как Ярополк. Ярополк был хорошим отцом. Он не бил его, не хулил, пока многие другие отцы и рукой прикладывались, и словом. И именно потому, что Деян знал, как отец его любит, слышать все это ему было особенно тошно. Как будто лицом в помои ткнули и проглотить заставили, приговаривая, какая вкусная похлебка.       Отец охнул, бросил на сына испуганный и растерянный взгляд и, заглянув к нему в глаза, что-то немо зашептал одними губами. Если бы Деян видел себя со стороны, он бы узнал в своем лице ту самую окровавленную волчью морду, что увидел он в бреду на дне кадки.       — Я, значит, игрушка? — процедил он сквозь зубы не своим голосом; в нем как будто говорил в тот момент зверь, которого Ратибор по незнанию и ошибке своей поселил внутрь его сердца так же, как когда-то Дарен посадил зверя в сердце ему. — Вещь твоя? И тебе, должно быть, решать, что с вещью делать? За кого выдавать? Или, может, кому продавать?       — День, ты чего?.. — Некраса осторожно коснулась его руки, но Деян не отреагировал никак, даже не взглянул на нее. — Мальчик наш, сыночек, мы же как лучше хотим…       — Для себя вы как лучше хотите, — рыкнул Деян. — На меня вам плевать. Выдать за ту, что сердцу не мила, — пожалуйста, лишь бы под ногами не мешался. Думаете, не знаю, что меня по деревне пустоцветом зовут? Что вас засмеивают за то, что я в свои годы без девки гуляю? Думаете, выйду за кого попало, и сразу все проблемы решатся сами собой, как по мановению посоха?       — Пасть закрой, — Ярополк вырвал руку из пятерни Деяна и, подавшись к нему, схватил того за лицо ладонью, сжав щеки своими большими мозолистыми пальцами. — Ты с кем так разговариваешь? Забыл, где твое место?       — Расскажи, где, — Деян холодно усмехнулся. — Не в лесу. Не с вами на равных, получается. Так где? У двери, как у собаки? Может, на цепь меня еще посадите?       — Посадим, если надо будет.       — Яря, пожалуйста, — Некраса попыталась взять мужа за руку, но тот зыркнул на нее тяжело и яростно. — Пожалуйста, пусть идет спать. Перебрали вы со спиртом, утром на трезвую голову все обсудим, не руби с плеча…       Из-за косяка показался курносый веснушчатый нос Ерги. Девушка подобрала подол ночной рубахи и, надувшись, тихо прошептала:       — Не ссорьтесь вы…       Ярополк подержал еще немного сына за лицо, не сводя с него взгляда и, наконец, сплюнув на пол, отошел. Деян искренне верил, что отец его ударит — даже немного надеялся на это. Гораздо проще разочаровываться в человеке, который тебя бьет, чем в том, что просто говорит гадости.       — Твое это все воспитание, — бросил мужчина Некрасе и, утерев взмокшее от испарины лицо рукавом, направился в спальню. — Ты меня к колдуну повела. Ты теперь и расхлебывай. Нет моих сил больше.       На пороге он обернулся и, насупившись, процедил в сердцах:       — Говорил колдун, не нужен нам этот ребенок.       И, хлопнув дверью, заперся в спальне.       За окном черный ситец ночи медленно накрывал черепичные крыши. Сверчки, как заправские плакальщики, затянули свою тоскливую похоронную песнь. Деян посидел еще пару минут, глядя в пустоту, а после сорвался с места и выбежал за дверь. Некраса, растерянно посмотрев на Ергу и на Колояра, выглянувшего вслед за сестрой, получила от них молчаливое разрешение и, бросив пряжу, побежала вслед за старшим сыном.       — Стой! Деня, стой! — женщина бежала на босу ногу по грязной, измоченной недавним дождем тропе, спотыкаясь и едва не падая; так бежала она минуту, две, пять, десять, все боясь упустить из виду бледное пятно чужой рубахи. Наконец она смогла ухватить мальчишку за рукав и, из последних сил рванув на себя, повалилась с ним в траву, крепко прижимая его голову к своей груди. Он не вырывался.       Тяжелым, могильным, нечеловеческим воем зашелся Деян. Он кричал, кричал, вопил, бил ладонями по земле, выл, как раненное животное, раженное в самое сердце, плакал, тыкался носом в материнскую грудь, скулил забитой собакой, задыхаясь, корчась, мучаясь, а Некраса все гладила его по голове, все целовала его в лоб и виски, утирала слезы своим сарафаном и шептала колыбельную.

«Ай лю-лю, лю-лю, лю-лю, А бай, бай, бай, бай, бай, К нам приехал балабай, У балабаечку играть»

      И шептала, шептала, шептала, пока силы кричать у Деяна не кончились.       — Больно, золотой мой? — она утерла лицо сына холодными дрожащими ладонями и словно невзначай коснулась маленькой ссадинки у него на губе.       Деян измученно кивнул и снова ткнулся лбом в ее плечо. Ему вдруг так стыдно стало за эту ссадину — за этот глупый поцелуй, за чувства, которые он испытывал. Стоило ли его детское упорство материнского стыда?       — Ничего, маленький, поплачь, поплачь, — Некраса поцеловала его в макушку. — Ты прости нас, Деян. Прости, будь великодушен. Ходи в лес, гуляй со своим Ратибором. С Умилой… Я придумаю что-нибудь. Клянусь, что-нибудь придумаю. Ты только не бросай нас, родной, не уходи, не разочаровывайся в нас. Мы так, так сильно тебя любим. Мы так мечтали о тебе…       — Зачем ему все это? — сипло спросил мать Деян. — Для чего он мучает меня? Если я ему как сын не мил, пусть удавит меня. Как породил, так пусть и убивает…       — Глупости не говори, — Некраса потянула сына за плечи и, усадив на землю, стерла платком грязь с его висков. — Любит он тебя. Ну такой он. Боится, что на вилы поднимут. Боится, что сломают тебя. Перемолют, пережуют, перекромсают. Он всегда боялся всего инакового, а что может быть более инаковым, чем ведьмин сын? Еще и… Смуту в твоем сердце наводящий.       — У меня никогда не было друзей, ма, — всхлипнул Деян. — Зачем отнимать у меня то, что я имею? То, что мне таким трудом далось?       Некраса грустно улыбнулась.       — Были у тебя друзья, золотой, — она покачала головой. — Но таких — не было.       Она помолчала немного, словно собираясь с мыслями, и наконец продолжила. Затронула наконец тему, на которую никто с Деяном говорить не хотел:       — Еще отец его говорил, что ты вырастешь другим. Не таким, как мы. Не таким, как большинство. Значит, вырос таким же, как его сын. Значит, вырос особенным. В этом он был прав. Но кое-в-чем он ошибся.       Деян вопросительно поднял бровь.       — И в чем же?..       — В том, что полюбить мы тебя не сможем, — Некраса погладила сына по щеке тыльной стороной ладони. — Все это переболит. Все отцветет, переродится, все изменится. Я, как мать, тебя отпускаю, потому что люблю. Иди к своему Ратибору, пусть отец поостынет, вернется в здравый рассудок, подумает о чем-нибудь, ему полезно. А ты иди к другу и ни о чем не думай. Отсыпайся, болтай про девок, лежи на завалинке, шутки шути срамные. Будь ребенком. Раз уж сказал батя, что это мое воспитание и мне за него нести ответ, значит, понесу.       — Не отхлестает он тебя?..       — Я его сама отхлестаю. Иди. Иди, сынок.       Деян бессознательно бросил взгляд на небо. Луна убывала. Поцеловав мать крепко в щеку, он поднялся на ноги и, немного пошатнувшись, направился в лес. Некраса смотрела ему в след, пока он скрылся в чаще и, наконец, оставшись одна, тихо заплакала, уронив лицо в ладони.       — Дарен… Дарен, будь ты проклят… — прошептала она. — Храни моего сына как хранишь своего…

***

      В лесу было тихо. Слишком тихо. Дубы, ели и клены шептали что-то тихо на своем зеленом языке, взывали к чему-то, тянулись корнями к ногам, утешали и плакали вместе с Деяном — но не кричали так, как кричал отчий дом. Дом кричал паникой. Лес шептал покоем.       У избы Деян остановился, прислушался. Свеженарубленные дрова ровным строем лежали под навесом. Растянутая веревками, на палках сушилась свежевыделанная лисья шкура. В окне сиротливо поблескивал маленький огонек зажженной свечи. Набрав воздуха в грудь, Деян медленно подошел к покосившейся двери и, стоило ему только занести руку, чтобы постучать, как дверь распахнулась, и Ратибор, растрепанный, с синяками под глазами, в темноте особенно глубоко запавшими в лицо, встретил его в проеме.       Они молчали несколько секунд, и, ничего не спрашивая, Ратибор отошел в сторону, пуская в избу Деяна. Дверь захлопнулась за его спиной, и горячие тяжелые руки объяли за плечи, вдавили в грудь, утопили курносый нос в сгибе шеи.       — Ты весь в грязи.       Деян кивнул, сводя за спиной Ратибора дрожащие руки.       — Отец?       Деян снова кивнул.       — Вода сегодня теплая, — Ратибор осторожно похлопал мальчишку по голове, как потерявшуюся собаку. — Отдышишься и пойдем на реку. Отмывать тебя от земли. И рубаху простирнуть надо.       Деян всхлипнул.       — Ты… Просил сказать, что мне от тебя нужно, — Деян поднял голову и глазами, заплаканными, опустевшими от истерики, блеснул в сторону догорающей свечи, а после перевел взгляд на грубое точеное лицо, подернутое легкой щетиной и изуродованное шрамом.       Красивое лицо.       — Просил, — ответил Ратибор. — Ты решил?       Глубоко вдохнув и медленно выдохнув, Деян взял Ратибора за плечи. Пальцы у него не двигались, как сучки задеревенев. Этим капканом костистым он держался за ведьмового сына так, будто у него ничего, никого, никогда больше не было. Наконец он смог ответить:       — Ты.       Ратибор взял Деяна за щеки и вздернул его голову, внимательно и сурово глядя ему в глаза.       — Готов поклясться? — спросил он удивительно низким голосом, рычащим на выдохе. — Только если поклянешься, я тебя не отпущу.       Деян ничего не ответил. Только прильнул к горячим обветренным губам, и в голове у него поплыли разноцветные пятна.