Уголь / Charcoal

Когда Кайло было двенадцать и он ещё носил слабое детское имя «Бен», мать плеснула отцу в лицо вином из полупустого фужера. Он не должен был этого видеть, ему следовало сидеть наверху, в своей комнате, куда родители отправили его больше часа назад, когда тот скандал только начинал набирать обороты. Вместо того чтобы подчиниться, он снова прокрался вниз по лестнице и, затихарившись у открытой двери, слушал, как они друг на друга орут. Там не было ничего такого уж нового — Хан пропадал на неделю, Лея ужасно волновалась. Он отбивался от её нападок, говорил, что у неё паранойя, что она истеричка. Он знал, его семья отличалась от семей его друзей. В ней не было таких трудностей, как нехватка денег или алкоголизм. В его семье были двое взрослых, которые не могли находиться в одном помещении больше пяти минут, не крича друг на друга. В ней был двенадцатилетний сын, который никак не мог перестать драться в школе, который был неспособен жить так, как от него ожидали. Сын, которого стыдились. Раньше дела обстояли лучше — тогда он был слишком мал, чтобы по-настоящему понять выражение Ханова лица, когда тот забирал его из директорского кабинета. Или стальной, суровый взгляд, которым мать смотрела на этого мужчину; взгляд, как бы говоривший безмолвно: «Он за тобой повторяет, это всё ты виноват». Ведь кто-то обязательно должен быть виноват за Бена, как же иначе? Когда был младше, он не замечал, что в некоторые дни в этом подчас и заключалось всё его общение с родителями, слишком занятыми каждый своей жизнью, чтобы заметить, в какого человека вырастал их ребёнок. А в ту ночь Хан решил отмалчиваться, и лишь бесстрастно глядел на Лею, не вставая и не выкрикивая ничего в ответ. Он только вставлял то тут, то там реплики и, может, пожимал плечами. Казалось необычным, что он безмолвствует (Хан Соло ведь тот ещё балабол), и мать это буквально привело в исступление. Её голос на протяжении разговора неуклонно повышал тон. Кайло уже не помнил слов, произнесённых ею в ту ночь. Он вроде помнил сначала, но это его впечатлительный разум наверняка состряпал воспоминания, несоразмерно раздутые с течением лет. Однако что ему точно запомнилось, так это внезапный стук градом хлынувшей на пол жидкости, достаточно громкий, чтобы Бен, услышав его даже поверх голосов ссорящихся, поднялся со своего места, шагнул в дверной проём и посмотрел… Сознание опалила картина, в которой лицо и грудь Хана заливает кровь. Это была не кровь — конечно нет, всего лишь красное вино, и его было совсем немного. Оно как кровь-то даже не выглядело. Но Кайло до сих пор помнил, как разум Бена прошили те мысли — словно он на долю секунды поверил, что мать напала на отца с ножом. В последовавшие за этим минуты царил хаос. Хан, понося Лею на чём свет стоит, выбежал из комнаты, Лея принялась орать на Бена за то, что он вышел из своей спальни, и заставила его вновь подняться к себе. Крик продолжился на лестничной площадке, пока наконец не громыхнула входная дверь и всё не стихло. Бен всю ночь лежал без сна, будучи не в силах сомкнуть глаз, пытаясь вспомнить, были ли родители когда-нибудь взаправду счастливы. Гадая, случалось ли такое раньше, может, перед тем, как он появился. Пока он всё не испортил. Когда Кайло увидел ту напряжённо сжатую руку, нарисованную на бумаге, весь его гнев рассосался, а на его месте образовалась детская смесь неловкости оттого, что его поймали с поличным, и необъяснимого раздражения тем, что его ругают. Он продолжал хранить молчание. — Что это? — повторила Рей. Он опять не ответил, и тогда она сказала с нотками металла в голосе: — Кайло, это моё. — Ты это выбросила, — произнёс он нагло, будто это было вполне себе оправдание. Слова ещё не успели сорваться с языка, а он уже знал, что не стоило бы этого говорить. — Где ты это взял? — окрысилась на него она. — В твоей комнате в общаге. — Когда ты там был? Он было решил соврать, но ведь она могла и запомнить, когда именно это нарисовала. — Ты забыла здесь ключ, когда первый раз ночевала. Я заехал в общежитие и оставил его там, чтобы ты нашла. Он наблюдал, как она это обдумывает, пытаясь мысленно охватить всё безумие произошедшего: он проник в её комнату на следующий день после того, как они впервые переспали. Через пару часов после того, как занимались любовью в душе. — Рей, у тебя способности к этому. Почему ты не сказала мне, что ты художница? — Хватит. Не съезжай с темы, — отрезала она. Он закрыл рот. Заслышав её тон, он тоже начал злиться, хотя и знал, что ни к чему хорошему это не приведёт. Она поднялась с пола и потёрла пальцами виски, закрыв глаза, — будто пыталась уменьшить головную боль. Он произнёс запальчиво: — Не знаю, какого ответа ты от меня ждёшь. — Я жду, что ты объяснишь, зачем зашёл в мою комнату. — Она рвано выдохнула. — Хочу, чтобы ты объяснил, почему вломился туда, вместо того чтобы позвонить и сказать, что я оставила у тебя ключ. Он подумал о ярости, что кипела в нём в тот день, когда он увидел, как на её мобильном высветилось имя. Финн. Подумал, не ударить ли тем же оружием, не спросить ли, что творила она, влезая в его студию, но остановился. Ладони по бокам сжались в кулаки и затряслись, он это почувствовал. Необходимо было взять себя в руки… она не должна… увидеть… — Просто хотел посмотреть. — Спроси он, она наверняка ответила бы так же. — Хотел узнать… Что он хотел узнать? Что такого он мог сказать, чтобы всё исправить? В мыслях он возвратился назад, попытался вспомнить, зачем это сделал. Ибо даже если всё было так же безумно, как оно казалось ему, то, может, у него получится упростить вещи до такой степени, чтобы Рей поняла. Но он не очень-то хорошо умел облекать мысли в слова — никогда не умел; вот причина, по которой для самовыражения он выбрал изобразительное искусство. Она мотнула головой, пробежалась пятернёй по волосам, чтобы успокоиться, затем медленно вернулась взглядом к кипе рисунков на полу. Наклонилась, подняла один и, как на секунду показалось Кайло, напрягла пальцы, готовая разорвать лист в клочья, — в конце концов, он на её месте так бы и поступил. Но вот рука немного расслабилась, и Рей уже держала набросок на удивление бережно. — Это не нормально, Кайло, — зашептала она, по-прежнему не глядя в его сторону. — Это жутко. Жуткий. Будто все слова, использованные когда-либо, чтобы охарактеризовать его, вонзались одновременно и оставляли осколки во внутренностях, на изнанке плоти. Неуравновешенный. Рей боится его. Вот что он силился предотвратить неделями, вот зачем пытался казаться лучше — чтобы она не поняла. Чокнутый. Кого он обманывает? Шила в мешке не утаишь. Даже если бы ему и удалось скрыть этот проступок, случилось бы что-то ещё, это был лишь вопрос времени. Он не хотел, чтобы она его боялась. Какой резкий контраст по сравнению с тем, как он общался с остальными! Какое отклонение от того, сколь мало его заботило, что прохожие на улице, знакомые, даже потенциальные покупатели могли о нём подумать. Не единожды он сам усердно старался углубить их дискомфорт от разговора с ним. Но с Рей всё было иначе, и так было буквально с первого слова, сказанного ею ещё тогда, в галерее. — Я люблю тебя, — проговорил он. И так и было. Он любил её больше, чем кого-то другого или что-то другое; он в ней нуждался, да притом так отчаянно, что презирал за это самого себя. Она резко повернулась к нему лицом, и наконец их взгляды пересеклись — но лишь на мгновение. — Знаю, ты злишься, и сейчас не лучшее время, чтобы говорить о таком. Ты не обязана ничего отвечать. Если она не ответит, я сожгу этот дом дотла.

_______

Рей очень долго молчала. Она кружила по студии, чувствуя себя будто в клетке, будто стены надвигались на неё со всех сторон. Снаружи серый дождливый день сменился чёрной ночью. Она докружила до того места, где были разбросаны по полу рисунки. Сердце билось у горла, пока она глядела на себя саму, версия за версией смотревшую на неё с бумаги. Она наклонилась, чтобы снова их перебрать. «Я люблю тебя». Эти слова всё отдавались эхом у неё в голове, и она ощущала на себе взгляд Кайло, следившего за каждым её движением. Это ли он чувствовал, пока рисовал их все? За изображениями она не могла разглядеть этого чувства — только их всеобъемлющую неправильность. — Это ты, — сказала она почти шёпотом, поднимая с пола клочок бумаги. — Твоя рука на руле в тот вечер, когда мы познакомились. Она не знала, зачем сказала ему об этом. Она не должна была ему ничего объяснять; сейчас она вообще ему ничего не была должна. Но в памяти всплыло, как она сидела за своим письменным столом той ночью, вспоминая о поцелуе, обдумывая мельчайшие нюансы языка его тела, словно было в этом что-то скрытое, что ей предстояло найти. Она припоминала, как зарисовывала отрешённо абрис руки, вцепившейся в руль «ТАЕ». Это была мелочь, просто миг забытья, и она смахнула листок в мусорную корзину рядом со столом. С тех пор она сделала и другие наброски: глаза Кайло, его губы. Все их постигла та же участь, что и этот, — по крайней мере, именно это его и ждало. Он перевёл взгляд с Рей на рисунок в её руке, и она увидела, как в глазах мелькнуло узнавание. — Ты талантлива, — сказал он, и от этой похвалы она, к досаде своей, ощутила прилив гордости. Кайло помолчал, затем продолжил: — Я и блокнот видел. Тот, который в тумбочке. Где океан. На этом у неё перехватило дыхание. Это личное, подумала она. Это было хуже всего, хуже, чем то, что он залез к ней в комнату, рылся в её мусоре и наверняка обыскал там каждый угол. Однако, даже почувствовав глубоко внутри тревогу вперемешку со злостью, она подумала: что хорошего из этого выйдет? Он не в курсе, о чём это. Но он это видел. Он всё видел… — Я видел остров, — проговорил он. Её будто догола раздели. Он присел на пол перед нею, между ними лежали разбросанные рисунки. — В Джакку нет подобных мест, — сказал он. Не спросил, не предположил — но он оказался прав. Остров из зазубренного камня, поднимающийся из волн посреди неоглядного, бурного океана, не был воспоминанием о каком-то месте в Джакку; не был он и увиденной когда-то картинкой. Она знала, Кайло хотел спросить об этом, чувствовала вопрос, повисший в воздухе между ними: зачем она рисовала тот остров снова и снова, многие сотни раз — столько раз, что заполнила блокнотик, который прятала рядом с кроватью, а ещё — другие, бывшие до него. Но она не скажет ему зачем. Как сказать о таком? Слова объяснений ей самой-то казались половинчатыми. «Я люблю тебя». Она попыталась отыскать в памяти, когда ей говорили это в последний раз, но не смогла припомнить ни одного. «Я люблю тебя». Рей посмотрела в его сторону, вдруг осознав, что он ухитрился отвлечь её от линии, которую она гнула. — Ты вломился в мою квартиру и рылся в моих вещах, — проговорила она, но выражение его лица осталось таким же, не изменилось ни на гран. Что Кайло знал о любви? А что знала о ней сама Рей? Да, он был старше, у него наверняка случались бурные романы, которые могли соперничать с их, — от этой мысли сердце сжалось до боли, несмотря на то, что предположить такое было бы всего лишь логично. Однако она почему-то в это не верила. В его поступках не было ни намёка на то, что у него есть опыт серьёзных отношений. — Ты вообще… Ты хотя бы сожалеешь? — Конечно сожалею, — ответил он, крепко упёршись руками в паркет. — Жалею, только не могу это изменить. Скажи, что мне сделать, чтобы всё исправить, и я это сделаю. Чего она от него добивалась? Ей вообще не следовало здесь находиться. Она уже должна была уйти. — Я могу помочь, — сказал он ни с того ни с сего. — Я могу помочь тебе совершенствоваться. Рей, ты могла бы достигнуть в этом высот. Она не сразу поняла, что они откатились назад, что он предлагал помочь отточить её талант художницы, надо же! Ярость заклокотала внутри… прежде всего потому, что он предложил стать её наставником. Или потому что его настолько мало заботило её решение быть инженером, что он подумал, нужно только поманить новой возможностью, и Рей тут же передумает. А может, её взбесило само допущение, что этим он мог хоть как-то искупить вину за свой поступок.

_______

— Хватит! — рявкнула она. — Это же… Я не хочу, чтобы ты учил меня, как… Кайло медленно встал. Не стоило, наверное, упоминать остров. Да, он неделями размышлял, пытаясь докопаться до сути — что бы это могло для неё значить? Но она явно показывала, что считает именно это поползновение самым серьёзным его промахом. Он вспомнил затенённую воду, резкие линии, изображавшие камни, что из неё вздымались. Один и тот же остров, выраставший из мятежного моря вновь и вновь, страница за страницей. Он никак не мог постичь, зачем было ей рисовать такое и столько раз. Это определённо не было каким-то реальным уголком природы из детства в Джакку. Он думал, может, Рей ездила к побережью и зациклилась на пейзаже — скалы в открытом море (он не понаслышке знал, что значит зациклиться). Но Рей, похоже, не слишком много путешествовала, и она была не из таких, кто прикипает душой к месту отдыха. Ему хотелось спросить об этом, но он был почти уверен: её терпение на исходе. Злость её, он видел, всё росла, глаза пылали ею всё ярче. — Мне пора, — вымолвила она. Кайло, стрельнув глазами, сделал шаг вперёд, пока она вставала на ноги. — Останься. Пожалуйста. Если она уйдёт, то вернётся ли? Сможет ли он её вернуть? Не мог он встретиться лицом к лицу с пустотой, что останется после её ухода… Её запястье почему-то оказалось в его ладони, хотя он и не помнил, как это произошло. Он понял, как, должно быть, крепко держал её, и чуть разжал пальцы. Не отпустил, но расслабил руку достаточно, чтобы Рей могла отстраниться, если бы захотела. Она, однако ж, не отстранилась, и он нежно провёл подушечками пальцев по тонкой коже над венами и шагнул ближе. Она подняла на него глаза, и он видел, как страх в них сменялся гневом, раздражением, замешательством. Ему подумалось, что уж с последним-то он точно справится. Он медленно поднял её руку к своим губам и прижался ими к нежной плоти на запястье. Она по-особому взглянула (слегка прищурившись, как бы говоря: «Знаю я, что ты делаешь, можешь даже не пытаться»), но охнула и вырвала свою руку из его, а затем поднесла ладонь к его лицу. Это было словно… Ещё один провал в памяти, вслед за которым Кайло обнаружил, что они целуются. Он не помнил, кто начал, но тут Рей притянула его ближе, поэтому он не стал напрягаться и вспоминать. Они стояли, прижавшись друг к другу, обе её руки лежали на его лице, а его ладонь надавливала ей на поясницу под блузкой. Рей была тёплой и податливой, и он представлял, что в голове у него неистово бьётся её пульс, слившийся с его. Он попытался задать вопрос: — Это значит, что… — Не надо, — оборвала она. Подавшись назад, она опёрлась о край стола, и Кайло, следуя за ней, отпихнул ногой вытащенный ящик. Тот стукнулся об одну из полок вдоль стены, но Кайло и бровью не повёл. Он усадил Рей на стол, наклонился и поцеловал в шею. Она обхватила его руками, и он почувствовал у уха её горячее дыхание. Зарывшись пальцами ему в волосы, она потянула прочь, потом к себе, и это сводило с ума. Ему хотелось отнять её ладони от своей головы и прикусить каждый пальчик по отдельности, наблюдая, как морщится она от легчайших прикосновений боли. С мыслью об этом он стиснул зубами кожу на её шее — не кусая, но намекая, что мог бы. И всё-таки даже намёк на это заставил её отшатнуться и оттолкнуть его. Она потрогала себя там, где зубы коснулись её плоти, затем бросила взгляд на ладонь, будто проверяя, нет ли крови. Там ничего не было, Кайло это знал. Она посмотрела на него опасливо, пробегая пятернёй по своим волосам. Её дыхание сбилось, щёки пылали, как будто она только что пробежала марафон, — от одних лишь поцелуев, вдруг подумалось ему. Он ощутил вкус триумфа. — Мне нравилось, когда ты была помечена, — признался Кайло, прерывая молчание, затем вновь осторожно подступил к ней вплотную. У него не осталось больше разумных доводов удержать её здесь. Никаких полуправд, чтобы смягчить ситуацию, чтобы успокоить. Рей упёрлась ладонью в стол и перенесла на неё вес, как если бы ей было не под силу усидеть ровно. Она уронила голову, Кайло был виден её затылок. — Мне нравилось, когда ты выглядела моей. Она резко вздохнула, когда он встал рядом и дотронулся до того места, где оставил метку тогда, несколько недель назад, в этой самой комнате. Если посмотреть поближе, можно было вообразить, будто следы от клыков, погрузившихся в плоть, всё ещё видны. Она прикрыла глаза и наклонила голову в сторону, подставляя себя под его прикосновения. — Кайло, — сказала она, и больше ничего. — Всё хорошо, — прошептал он. — Я тоже это чувствую. Целуя её в шею, он провёл языком по коже вверх, до самого подбородка. Она отвернулась — нет, не чтобы уйти, но чтобы дать ему простор для действий. Она чуть отстранилась, наклоняясь над столом, и он подался к ней сзади и поцеловал в затылок, упираясь руками в стол по обе стороны от неё. Она вжалась в него спиной, и он положил ладонь ей на бедро, затем просунул ту под блузку, чтобы достать до кожи. — Рей. Он ощутил, как подобрались мышцы её живота — просто оттого, что его губы блуждают по её шее. У него стоял — он планировал обходить это вниманием и сосредоточиться на ней (в конце концов, он всё ещё пытался извиниться), но она потёрлась о него… Добираться от студии до спальни было далеко, но они это сделали. Там Кайло стало легче, когда между ними и их ссорой пролегло некое физическое расстояние. Он мог задвинуть на время мысль о том, что она уйдёт, и отдаться во власть ощущений, прикасаясь к коже, докуда доставал под одеждой. Рей под ним трепетала, притянув к себе невозможно тесно, стягивая с него футболку. Он был уже до нелепости близко к краю — просто от немногих прикосновений. Но она делала это неспешно, упиваясь каждым дюймом его торса, который обнажала. Ему хотелось дёрнуться вперёд, сорвать ткань с её тела, погрузиться в неё, но он всё никак не мог собраться с духом и прервать то, как она трогала его — словно вновь открывала для себя его тело по крупицам. И это до ужаса было похоже на их первый раз — так по-новому, так пылко! Хотя в чём-то было иначе — теперь он знал её. Знал, как ей нравится. Знал, если прикусить кожу на шее, Рей ахнет и потянет его за волосы. Если стянуть с неё штаны с трусиками и отшвырнуть, чтобы не мешались, а потом прильнуть губами между бёдер, она будет стенать и выкрикивать его имя. Знал, стоит прижаться членом к её складкам, едва проникая в этот божественный жар, — и она встретит его взгляд, и выгнется, и взмолится. — Трахни меня, трахни, — выдыхала она. Когда Кайло вошёл в неё, когда почувствовал эту умопомрачительную эйфорию от первого толчка, он мог поклясться, что всё отдал бы ради Рей. Он этого хотел. Хотел сжечь все корабли и преподнести ей пепел. Её рот приоткрылся, щёки алели, глаза поблёскивали с каждым толчком. Он сказал ей: — Ты так красива! Ты так… Так… что? Слова, как обычно, ему не давались. Это было нечто такое, что он пытался поймать во всех тех рисунках. Какое-то свойство, которому не было названия. И оно высасывало из него всё благоразумие с каждым новым рывком глубже. — Не останавливайся, — стенала она, подмахивая бёдрами. — Пожалуйста, не останавливайся. — Не буду, — зашептал он. — Всё что пожелаешь. Боже. Рей. Он снова тронул клитор, закружил на нём большим пальцем, чувствуя, как она сжимается, стоило ему найти верное движение. Кончая, дрожащим голосом она исторгла из себя какое-то бессвязное проклятье. Кайло тем временем растягивал её оргазм, сдерживая собственное удовольствие так долго, как было возможно, после чего последовал за ней. — Кайло, — произнесла она, всё ещё задыхаясь, содрогаясь от последних спазмов. Ноги её были разведены предельно широко, обхватив его бёдра. Левой рукой она держалась за изголовье кровати позади себя. — Мне кажется… Она умолкла, и Кайло подумал, что понимает, какая преграда вырастала между ними. Он снова поцеловал её взасос, неторопливо и чувственно. — Знаю, я поступил плохо, — зашептал он ей в губы. — Но… с тех пор я ничего такого больше не делал, клянусь. У меня… В тот миг её глаза были открыты, и он в последний раз засомневался, надо ли об этом рассказывать. Но даже после такого бурного акта страсти он боялся, что она была на грани того, чтобы уйти. — В прошлом у меня были проблемы. Но потом стало лучше. Думаю, это благодаря тебе. — Что же я такого сделала? — спросила она. Он засмеялся и переплёл свои пальцы с её. — У меня были… мне сложно было сдерживать гнев. Но в последнее время всё под контролем. Мне спокойней, когда ты рядом. Твоё присутствие меня каким-то образом уравновешивает. Мне это на пользу. Не могу обещать тебе, что буду идеальным, но, клянусь, я стану лучше, — сказал он. — Ты меняешь меня к лучшему. Она улыбнулась ему, странно утомлённая. Спохватившись, он понял, что и сам устал. День тянулся долго — сначала отцовский визит, следом Рей, нашедшая ящик с набросками, затем… Рей. Рей, что всё ещё была здесь, удовлетворённая и, кажется, вот-вот готовая заснуть в его постели. Она обхватила его голову и посмотрела сонными полуприкрытыми глазами. И выдохнула, словно долго сдерживала в груди воздух, а затем проговорила: — Я хочу быть с тобой. Кайло солгал бы, если б сказал, что ждал именно этих слов. Но ведь это была Рей, и недавнее отчаяние схлынуло. И ему пришло в голову, что, может, это не из-за него. Может, просто она не была готова сказать ему это прямо сейчас. И ему этого хватило.

_______

Долгие годы не было плохо настолько. Она бежит, кричит. Габаритки рассеиваются в ничто, и она останавливается, осознав, что все усилия тщетны. Но затем огни появляются снова, яркие, блестящие, как будто прямо за тончайшим экраном из серой дымки. Это продолжается вечность, и боль в лёгких до абсурда реальная — красочная, колкая; на неё невозможно закрыть глаза. Огни опять исчезают, и на этот раз они больше не возвращаются. Рей одиноко бредёт во мраке, а затем натыкается на стену. Она ощупывает её, ощущая, как паутина цепляется за кожу, и вдруг понимает, где находится. Шкаф. Он не достаточно большой, чтобы вытянуться во весь рост, поэтому она сворачивается калачиком и просто дрожит. Ей хочется есть, пить. Тупая боль гложет её непрестанно, вопреки тошнотворному запаху её собственной мочи, которая наверняка пропитала днище шкафа и её одежду. Она вскрикивает — единожды, каким-то бессмысленным криком, в котором мольба о помощи, о свободе, о том, чтобы дали поесть, пожалуйста… Пространство внезапно принимается трястись со всех сторон, будто началось жестокое землетрясение, и от этого в терпком воздухе шкафа у неё спирает дыхание. Снаружи раздаётся бессловесный рёв, который заставляет вынырнуть из черноты… Она проснулась в тёмной спальне Кайло, сердце едва не выпрыгивало из груди, а вопль ужаса был так близко к тому, чтобы вырваться из горла, что физическая боль молчала. Рей не знала, сколько времени, но на улице всё ещё было темно, а значит, с тех пор, как они вдвоём заснули, прошло всего несколько часов. Кайло лежал рядом с ней, обнажённый, спящий беспробудным сном. Рей постаралась вылезти из постели не разбудив его. На кухне она трясущимися руками взяла из шкафа стакан и налила воды. Осушила его залпом, наслаждаясь тем, как горят лёгкие, затем наполнила заново, отпила опять. Оставила стакан на столешнице и ступила в просторную гостиную. Начала ходить кругами, крепко зажмурившись. Рей использовала всё тот же старый приём, чтобы успокоить нервы, чтобы избавиться от тревоги и всех остальных отравляющих эмоций, которые не переставая роились где-то в районе головы, — океан, остров. Перегруженная джаккуанская приёмная система перебрасывала Рей из дома в дом каждые три-четыре месяца, пока ей не исполнилось десять лет. Тогда она попала к Ункару Платту, гнусному пьянице, который жил в основном на то, что ему выплачивала за опекунство Система. Теперь-то Рей была почти уверена, что такого, как он, не сделали бы приёмным родителем в других регионах страны, где Система финансировалась лучше. Но в Джакку с вариантами было не густо. В Нииме не существовало сиротских приютов, и, чтобы поместить Рей в госучреждение, пришлось бы вывезти её из округа. Несколько раз её направляли, но дело всегда увязало в бюрократической трясине, где чиновники не удосужились позаботиться об одной из многочисленных сирот. Когда Рей приехала в дом Ункара Платта, там жили ещё пятеро детей, все старше неё и по большей части бывшие в состоянии сами о себе позаботиться. Ункару не очень-то нравилось снабжать детей едой, хоть это и было его прямой обязанностью, как приёмного родителя. Так что те, кто повзрослее, рыскали по кухне, пока он не видел, и где-то на стороне подкреплялись более основательно. Рей в её десять лет была на это неспособна. Она почти постоянно сидела одна, избегая привлекать внимание пьяного Платта, который ударил её по лицу чуть ли не в тот же день, как она приехала. Полтора года она училась у старших товарищей и тащила еду по крохам из буфета во время его отсутствия — когда он был на работе (в те немногие дни, в которые утруждал себя туда ходить) или когда отлучался ненадолго, чтобы разжиться новой порцией бухла. Ей всегда было мало, но на этом, да на школьных обедах, она кое-как тянула. Летом приходилось туго. Без школы и на невыносимой жаре джаккуанской пустыни было гораздо меньше возможностей раздобыть съестное. Это вынудило её быть более дерзкой в своих попытках — она стала красть, когда Платт был в доме, и даже когда он сидел в гостиной, прямо за стенкой. То, что её поймают, было неизбежно. Внутренне она успешно отгородилась от большей части той жести, которая за этим последовала, от того, как он орал и бил её кулаками. Она больше помнила резкость движений, чем саму боль. Что она запомнила отлично, так это всепоглощающий ужас, когда Платт потащил её по коридору и затолкал в шкаф. И запер её в нём. Рей не знала точно, сколько времени пробыла в том шкафу, — ей оно показалось нескончаемым. Время тогда так искривилось, что превратилось в вечность. Платт настаивал потом, что она провела там всего пару часов, что она украла у него деньги и он запер её в одиночестве в качестве ненасильственного наказания; тяжёлое недоедание, обезвоживание и посттравматический стресс Рей свидетельствовали об обратном. Её положили в больницу, остальных детей у Платта изъяли, а его самого обвинили в жестоком обращении с малолетними, но недобросовестное проведение суда позволило ему выйти на свободу менее чем через год. Рей же, в свою очередь, провела этот год в детской палате ниимской больницы, сражаясь с бесконечными ночными кошмарами, а днями будучи не в силах удержать в себе даже немного пищи. Несколько раз её выписывали, и она попадала в новые приёмные семьи, но всегда возвращалась в больницу всё с теми же симптомами: она не хотела или не могла есть. Ей помнилось, как на двенадцатом году жизни она подумала, что это конец. Что она умрёт там, на больничной койке. Ей помнилось, как она убеждала себя примириться с тем, что это — гибель от истощения — единственно возможный для неё исход. Психиатра звали доктор Каната. Маленькая такая, хрупкая женщина — но тогда, как и теперь, Рей знала, что та спасла её от смерти. Остальные врачи подумывали попробовать кормить Рей через зонд, — разумеется, временно, — однако доктор Каната гнула своё. Она приходила к Рей каждый день, давала блокнот и говорила рисовать какую угодно картинку, что бы ни приходила на ум. Поначалу Рей рисовала разное. Она точно помнила, что писала матерные слова, а ещё — как корябала карандашом бумагу до тех пор, пока страница не чернела полностью. Помнила, как швыряла блокнот с карандашом в лицо доктору Канате и поворачивалась на бок. Она не помнила, что сподвигло её внезапно взять и попробовать. Рисунки её менялись и трансформировались до тех пор, пока она вдруг не стала рисовать остров. Она никогда не видела океан вживую. Он пугал её. Он представлялся ей грозным и жестоким, бескрайним и зловещим. Волны были так огромны, так непредсказуемы… Но из них вырастал остров. В нём не было ничего успокаивающего, и всё же он был твёрдым. Всего лишь торчащая из моря неровная каменная глыба. Надёжная, вопреки бушующим вокруг мятежным волнам. Рей начала воображать на её месте себя, будто она — остров. Она будет упрямой и выживет несмотря ни на что. Она справится. И годами потом её успокаивал этот образ. Рей садилась за письменный стол и рисовала воду и камень, и остальные страхи таяли, становились несущественными. Она забывалась. Какая же она дура, что не разглядела знаки… Кошмары возвращались, а от непонятной тревоги всё вокруг будто теряло чёткие очертания. И страх. Месяц назад с ней всё было в порядке. Она, может, и была замкнута, но общалась с Финном и По, она шла на поправку, добивалась своего. С тех пор изменилось только одно. Ей стало хуже из-за Кайло. Это из-за него у неё случился рецидив спустя почти десять лет. Всё началось с момента, когда она увидела в той галерее его «Без названия». Он был не виноват, он даже не знал, как на неё влияет, однако, как бы там ни было, если Рей позволит их связи существовать, та лишит её всего. Всего, ради чего она старалась не покладая рук. Однажды через сколько-то месяцев она проснётся в его кровати, не в состоянии есть, не в силах пошевелиться, равнодушная к тому, что карьера, ради которой она четыре года сидела в финансовой яме, похерена, потому что Рей не справилась. Она знала, как ей повезло. Знала, какая участь уготована детям из джаккуанской приёмной системы. Уж точно не учёба в корусантском вузе, не карьера в крупной компании, как пить дать. А наркотики, нищета и — если повезёт — работа на той богом забытой заправке, на которой Рей когда-то бросили. Предательский голос в голове твердил, что есть и другой выход. Что Кайло позаботится о ней. Он ведь её любит. Что это важнее, чем её амбиции и независимость. Ей вспомнилось то, что случилось несколько часов назад, перед тем, как кошмары отравили всё. Вспомнилось, как она смотрела ему в глаза, как задыхалась его именем, когда они вместе кончали. Вспомнилось, как она лежала в забытьи после оргазма и Кайло вновь признался в любви. И как она думала, что для этого, должно быть, и сотворена вселенная — для того, чтобы они с Кайло встретились и были вместе. Они так подходили друг другу, что только этим можно было всё объяснить. Но теперь она снова очутилась на распутье. Перед ней лежали две дороги, и она взглянула на Кайло как на то, чем он и был с самого начала. Как на искушение. И тогда она заплакала, чего не делала уже много лет с той поры, как была одинокой истощённой девочкой в жестокой приёмной семье, с синяками на животе и выпирающими от голода рёбрами. Как долго она держала плотины закрытыми! Но теперь их прорвало. — Ты чего здесь? — спросил Кайло, стоя в дверном проёме. Мысли крутились в голове, но она не могла их высказать. Как мне бороться с твоими демонами, когда я со своими-то не справляюсь? Из-за тебя вернулись боль и одиночество. Ты делаешь меня слабой. Не могу я опять стать слабой. Если слова произнести, всё станет по-настоящему. Да, её оставили на бензозаправке, это неразрывно связано с её происхождением, об этом не умолчишь. Но шкаф и голод — это совершенно иное. Этот страх она пережила, похоронила его. Техника приспособления (многократно рисовать один и тот же образ) была действенной, пусть и примитивной. Он заметил, что она дрожит и глотает рыдания, и бросился к ней, шепча: — Рей, что такое? Но не успел он сделать и трёх шагов, как она отпрянула, вскинув руки в защитном жесте. — Не… — Не трогай меня. Он встал как вкопанный. Рей была едва в состоянии говорить, и слова, что она умудрилась вымолвить, были исполнены такого страха и звучали так убого, что ей стало стыдно. — Не подходи. Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами. Протянутые к ней руки вздрогнули, словно по всему его телу прошла судорога, после чего безвольно опустились. Он открыл рот, желая сказать что-то, и она даже будто слышала слова: «Я не сделаю тебе ничего плохого». Но затем он остановился, слова остались несказанными, в лице мелькнула безымянная эмоция — боль оттого, что его предали, но только горше, разорительней. Он не понимал. Он думал, она врала всего каких-то несколько часов назад, говоря, что хочет быть с ним, — когда она была на грани того, чтобы произнести: «Я тебя люблю». Он думал, она боится, что он схватит её против воли. Но она не скажет, не даст вырваться наружу словам, что могли бы его утешить. Не покажет, как слаба, потому что иначе всё станет по-настоящему, прекратит быть всего лишь ощущением, которое можно подавить рисуя океан, выполняя дыхательные упражнения, сосредотачивая всю энергию на учёбе и… боже, всегда ли была она такой эгоисткой? Она посмотрела ему в лицо, и между ними словно разверзлась пропасть, которая ширилась с каждой секундой. И Рей никак не могла это остановить. Кайло отвернулся от неё, взял стакан с водой, из которого она пила, и сделал из него большой глоток. Она подумала, сейчас он вернётся в спальню. Вдруг он с силой ударил стаканом по столешнице. От звука разбивающегося стекла с её губ сорвался вскрик, а ладони взлетели, чтобы прикрыть рот. Колени подогнулись, и она осела на пол, а слёзы покатились ещё быстрее. Один-единственный поступок, этот выплеск безудержной ярости, подтверждал все жуткие слухи о Кайло Рене, оправдывал беспокойство, которое одолевало её с самой первой встречи, когда Рей взглянула на те картины. Жар «Клейма» бросился в лицо, ослепил, и, стоило ей вновь посмотреть на него, она увидела только это: пламя, которое рвёт его на части. И туман одиночества с «Без названия», что наползает со всех сторон. Она не позволит тому же случиться и с нею. Кровь с его руки капала на пол. Он обернулся и посмотрел в направлении Рей. Что-то он видит, глядя в пространство, которое она занимает? Что-то нарисовал бы теперь, думая о ней? — Убирайся, — сказал он. Она не извинилась, не проронила ни слова, даже не кивнула. Она похватала в спальне свои вещи и вышла за порог квартиры.

_______

Кайло Рен убрал стёкла со столешницы и пола, затем осторожно вынул из ладони все осколки. Смывая кровь, он увидел своё лицо в зеркале и выбросил вперёд кулак. Оно потрескалось, но не осыпалось, и тогда он стал лупить по нему до тех пор, пока стекло не разлетелось по ванной. Там, где раньше висело зеркало, теперь была просто чернота. Он испустил вопль, в котором не было ни проклятий, ни имён. Тот был лишь звуком, оглушительным, отскакивавшим от кафельных стен, что ещё несколько секунд звенел в барабанных перепонках. Звук исчез, и теперь Кайло слышал лишь полный ужаса вскрик, который она издала, когда разбился стакан. Даже теперь этот вскрик отдавался в голове эхом. Он не мог дышать. Он бесцельно блуждал по квартире, неистово тщась найти хоть что-то, что осталось после неё. Его разрывало на части.

_______

На улице всё так же лил дождь. Рей часами бродила под ним, пытаясь найти дорогу домой.