Вдохновляющая

      Тишина по-хозяйски развернулась в помещении и прерывать ее желания нет, потому по деревянным ступенькам я ступаю с максимально возможной в подобной темноте аккуратностью. Воздух здесь суховат – большой недостаток местного манежа в зимние месяцы. Работающие днем пушки с шумом гоняют по помещению теплый воздух и сильно при этом сушат грунт.       У руководства клуба была неплохая попытка создать спортивный объект, но недочеты, все же, читались везде – экономия на еврогрунте, системе автополива, отоплении в самой конюшне. Да и территорию можно было благоустроить куда лучше. Естественно, все упиралось в деньги, причем достаточно большие. И я это прекрасно понимал.       Сейчас пушки не работали, потому в стенах манежа и не стояло привычного гула. Скорее всего, их выключили не так давно, но холодный воздух, проникающий сюда через множественные щели в стенах и крыше, уже успел выстудить помещение в ноль.       Темно, холодно и тихо.       Я бы не назвал это самым привлекательным местом для того, чтобы побыть наедине с собой.       Но Олесю в гордом одиночестве я нахожу именно здесь, на самом верхнем ряду трибун.       Я поднимаюсь наверх нарочито медленно, усиленно всматриваясь в женский силуэт, но в помещении так темно, что издалека я даже не до конца понимаю, в какой именно позе она сидит. Олеся не двигается, но я более чем уверен, что меня она заметила уже давно.       – Можно к вам? – спрашиваю я, останавливаясь на последней ступеньке. Различаю кивок головы и аккуратно опускаюсь на соседнее пластиковое сиденье. Еле сдерживаюсь от того, чтобы не вскочить обратно – отвратительно холодно.       И холодно не только мне. Хотя Олеся и не двигается, тело ее слегка подрагивает от напряжения. Руки спрятаны в карманах, лицо до самых глаз скрыто под воротом водолазки, торчащим из-под куртки. Она шмыгает носом, нарушая тишину, и я вновь решаюсь задать вопрос:       – Вы в порядке? Татьяна, кстати, решилась резать торт без вас.       – Да. Просто холодно, – чуть поколебавшись, тихо отвечает Олеся. К сожалению, я не вижу ее лица. А, открыв рот, не успеваю продолжить. Девушка поднимают тему первая:       – Она решила, что не будет заниматься по возвращении из больницы?       Я, вздыхая, следую примеру девушки – облокачиваюсь на спинку стула и прячу собственные руки в карманах пальто.       – Практически. Но я ждал и до сих пор жду, что она передумает.       – А если не передумает? – Олеся, кажется, не настроена плавно развивать беседу, что слегка сбивает меня с мирного течения, которое за этот месяц успело пригреть. Конечно, я уже просчитал все варианты, но не могу сказать, что сделать это было просто.       – Что же, это будет её выбор. И я поддержу любое решение. Но я бы не спешил предполагать – у Ани достаточно времени хорошенько все обдумать, она знает, что я не посмею на нее наседать.       На некоторое время вновь воцаряется тишина.       – Может быть, даже хорошо, что она задумалась обо всем этом сейчас. Я знаю одну девушку, которая принимала подобное решение очень поздно и далеко не при лучших обстоятельствах.       – Звучит как нечто грустное. Вы были хорошо знакомы с этой девушкой?       – Даже слишком. Хотя, временами мне кажется, что я и вовсе её не знала.       Я не знаю, что ответить на эти неоднозначные слова, потому стараюсь перевести тему:       – Не хотите вернуться? Я раньше не замечал, что в манеже так холодно.       Олеся уже не подрагивала – её натурально била дрожь, которую девушка тщетно пыталась унять. Но мое предложение она пропускает мимо ушей.       – Что вы будете делать с Ярким?       – Пожалуй, ждать. Не терять надежды, что рано или поздно найдется безбашенный человек, который возьмет его в работу. И, конечно, я не исключаю, что Аня еще передумает.       Я замолкаю на некоторое время, изучая профиль тренера и, когда ответа не поступает, добавляю:       – У вас не появилось желания попробовать? Аня говорила, что вы с Ярким нашли общий язык.       Олеся вздрагивает, возможно, холод все-таки пробрал ее до костей, мне сложно назвать точную причину. Она вдруг поднимается на ноги и аккуратно просачивается в свободное пространство между моих ног и сиденьем спереди, чтобы оказаться на ступеньках.       – Здесь действительно слишком холодно. Предлагаю попробовать отвоевать хотя бы один кусочек торта. В магазине сказали, что его разбирают в первую очередь, – и она спускается вниз, чтобы через один из проходов вернуться в административное помещение. Оборачивается девушка только на последней ступеньке.       – Здесь вполне можно примерзнуть к сиденью даже с включенным отоплением. Информация проверена.       Её голос эхом отскакивает от стен, заполняя собой все пространство. Звучит он уверенно и гораздо больше подходит под образ девушки, напугавшей меня в тренерской во время соревнований, нежели тихий, хоть и прямой разговор, царивший на верхнем ряду трибун всего пару минут назад.       Ни растерянности, ни задумчивости.       Олеся дожидается меня, спускающегося вниз, и мы вместе двигаемся в тепло комнаты отдыха и шум веселой компании. И, не сговариваясь, откладывает наш разговор в дальний угол памяти, разрешая тому пылиться и зарастать паутиной.

***

***

«Ты будешь каждый раз биться о потолок собственных возможностей, пытаясь приблизиться к мечте. Подумай, стоят ли эти несчастные попытки твоего проломленного черепа».

      – Слушай, ты хуже пятилетнего напуганного ребенка, – цедит сквозь зубы Таня, старательно уворачиваясь от рыжего, так и норовившего ухватить девушку за пальцы.       – Ты обращаешься к нему или ко мне?       – Оба хороши! Но ему это хотя бы простительно, Олеся, – вздыхает подруга.       Стоя на нижней ступеньке монтуара, я заламываю пальцы, скрытые под тканью черных перчаток. Сапоги упираются под колено, непривычно фиксируя голеностоп. Шлем сдавливает голову, а застежка под подбородком как будто пытается задушить. Перчатки совсем новые и несмотря на то, что размер мне великоват – пальцы в них плохо двигаются. Нервно сглатывая, я поднимаюсь на ступеньку выше. Яркий, все это время переступавший передо мной с ноги на ногу, не выдерживает и дергается в сторону, утаскивая за собой Таню.       – Да чтоб тебя! – за мое бесчисленное количество хилых попыток пересилить себя и сесть верхом рыжий успел уже раз шесть утащить девушку, словно та весила не больше воздушного шарика.       – Слушай, может, ты все-таки с Лаванды начнешь? Зачем пытаться усложнить жизнь еще больше? При чем не только себе, но и мне.       Я спускаюсь со ступенек на плохо гнущихся ногах. Пытаюсь успокоить сердцебиение с помощью глубокого дыхания, но от этого лишь начинаю чувствовать легкое головокружение. Таня же шагает коня по небольшому вольту и обратно вставать не спешит.       – В конце концов, у нас есть пони. В тебе не ста шестидесяти роста, ни пятидесяти килограмм веса – вполне могла бы…       – Таня, ты не помогаешь, – усмехаюсь я, но получается больше похоже на начинающуюся истерику. Какое-то время тишину, воцарившуюся в манеже, прерывает только щелканье стремян по подпруге и фырканье жеребца. Я прикусываю нижнюю губу. На самом деле, больше, чем Таня, мне никто не помогает.       – Таня, прости, я…       – Вот что, – прерывает меня подруга, подходя к монтуару и вкладывая в мою руку повод. – Уже почти девять вечера, я поехала домой. Разбери его, отправляйся отдыхать и выкинь из головы эти дурацкие идеи. Тебя же все устраивало в своей жизни.       И она уходит. Торопливым шагом двигается к выходу на улицу, даже не оборачиваясь. Я же перевожу свой растерянный взгляд с удаляющегося силуэта на свои руки, сжимающие кожаный повод. Рыжий, вытянув длинную шею, активно шарит верхней губой по моим карманам.       Медленно выдохнув, я перехватываю повод поудобнее и двигаюсь вдоль длинной стенки. Яркий не так уж сильно мне докучает – болтающийся шпрунт занимает все его внимание. Вздохнув, я с силой оттягиваю застежку, крепившую шлем на моей голове. Только зря обокрала Таню на конные вещи. Сама я, помнится, с большой неохотой делилась собственной экипировкой – слишком большого труда мне стоило ее получить. На любимые потрепанные сапоги, купленные с рук, у меня распространялось только одно правило – даже потрогать ником не давать.       Это же правило распространялось и на стартовую одежду. У меня и редингота-то не было, лишь похожий на него пиджак из секонда, но вещь мне эту все-равно было жалко. Толчок в спину возвращает меня в настоящее. Отшатываясь по инерции, я оборачиваюсь к рыжему, которому, кажется, шпрунт успел надоесть.       – Ты-то, небось, всегда в топовых шмотках бегал, – хмыкаю я, оглаживая жеребца по лбу. Окидываю взглядом манеж – рано или поздно директор сделает мне выговор за то, что я здесь в полном одиночестве жгу свет.       Яркий утыкается носом мне в плечо, устало вздыхая. Я закрываю глаза и делаю пару глубоких вдохов, а при последнем выдохе чувствую напряжение в ребрах.       – Ну правда, не убьешь же ты меня.       Каждый когда-нибудь сталкивается со своими страхами. Но все ли способны хотя бы попытаться их преодолеть?       Рыжий идет за мной активным шагом, не задерживаясь ни на долю секунды.       И можем ли мы быть честными перед собой, если избегаем своего страха и даже не думаем заглянуть ему в глаза?       Снаружи что-то трещит от холода и ветра, но погода так привычна, что подобные звуки ощущаются как фоновый шум.       Страх загоняет нас в рамки. Но определяет ли он нас?       Я замираю только на верхней ступеньку монтуара – Яркий уже припаркован в нужном месте, а повод подобран для посадки.       В конце концов, Гроздева права – как ты можешь тренировать, если верхом сесть боишься?       Секунда – я нахожу опору в левом стремени и, отталкиваясь правой ногой, приземляюсь в седло. А затем цепенею от ужаса и собственной решительности.       Рыжий, впрочем, во врачеватели психотравмированных или просто травмированных всадников не нанимался. Как только я оказываясь верхом, он резко наклоняет голову вниз, выдергивая из моих рук повод, который мне удалось подобрать во время посадки. А затем трусит подальше от ступенек.       Полноценной рысью это не назовешь, но и для шага слишком некомфортно. Я с трудом борюсь с желанием схватиться руками за седло и, быстро перехватывая повод, тяну тот на себя. Потом злюсь на собственные неправильные инстинкты и начинаю делать полуодержки прежде, чем жеребец в ответ цепляется за повод. Не сразу, но рыжий реагирует и останавливается. Я шмыгаю носом, чувствуя, что за последние десять секунд меня обдало жаром этак раза три. Судорожно ловлю второе стремя, пытаясь расслабить мышцы ног.       – Боже, я верхом, – произношу я, чувствуя, как в одной фразе сталкиваются радость и отчаяние. – Теперь главное – не отстегнуться от коня.       Пока жеребец стоит на месте, я осторожно подтягиваю шпрунт и повод покороче, предусмотрительно не доверяя ни коню ни себе. Длина стремян кажется неудобной, но исправить их верхом я не решаюсь из соображений собственной безопасности, а слезть и переделать из неверия в то, что я смогу заставить себя сесть обратно.       То, что рыжий чувствителен на шенкель, я понимаю практически сразу – достаточно было чуть напрячь икру, чтобы конь двинулся вперед сначала активным шагом, а потом рысью. Второй аллюр, правда, он предложил и исполнил самостоятельно, но мешать ему я не стала – пока все, кажется, было под контролем.       Мне никогда не приходилось ездить на таких конях. Ритмичных, толкающих, работающих спиной. С очень хорошей работой задних ног – пары темпов на учебной рыси мне вполне хватило, чтобы пожалеть себя хотя бы сегодня. Зато облегчаться было вполне комфортно – всю работу за меня выполнял жеребец. Я же просто удивлялась, что смогла вообще сидеть верхом.       Тело все помнило. Мозг сопротивлялся, отправляя команды мышцам к зажимам, но я изо всех сил стараюсь хоть немного расслабиться, наворачивая круги по манежу. Рыжий нервно фыркает, подергивает головой, иногда со слишком большим рвением начинает двигаться вперед или сильнее необходимого отталкивается от грунта вверх, заставляя мое тело далеко отставать от седла. Такие они – настоящие выездковые лошади?       Со ртом, правда, все было гораздо хуже – рыжий то и дело вламывался в повод, закусывал трензель и просто повисал на моих руках, после чего начинал ускоряться. В какой-то момент я даже начала отдавать шпрунт, предполагая, что конь так себя ведет именно из-за него, но от этого ничего не поменялось. Новый укол страха достиг меня при подъеме в галоп. Я никак не ожидала, что рыжее тело, предварительно присев, понесется вперед сломя голову и первый круг даже не пыталась ничего предпринять, ненужным балластом повиснув на его рту. В повороты он заходил очень страшно – меня замутило от воспоминаний о своем последнем коне, но с горем пополам я заставила себя усесться на пятую точку и отцепиться от повода. Затем и жеребец слегка угомонился, сменив свой аллюр на нечто, напоминающее средний галоп. Позволил мне завести себя на небольшие вольты и сократился окончательно, хотя и продолжал падать мне на руки с прежним рвением.       Закончила я довольно скоро – мне вполне хватило одной менки ноги и парочки вольтов в другую сторону. Надо отдать должное Яркому – при всех своих проблемах тормозился он исключительно корпусом. Длинные ноги резко врылись в грунт, поднимая в воздух облака пыли. Я бросаю стремена и медленно сползаю вниз, крепко ухватившись за седло. Облегченно выдыхаю, почувствовав под ногами твердую почву, и не могу игнорировать мелкую дрожь в коленях. Ощущения в мышцах ног схожи с теми, что испытывают люди, приехавшие на первое занятие, когда слезают с лошади.       Слышатся одинокие аплодисменты справа. Оборачиваюсь и вижу сидящую на верхнем ряду трибун Таню, поднявшую руки высоко над головой и звучно соединяющую ладони.       Я обессиленно вздыхаю, упираясь козырьком шлема в крыло седла. Чувствую, как по щеке стекает предательская слеза и не могу убрать с лица глупую улыбку.