Вдохновляющая

Нет, это твое решение. Один только вопрос:

страшнее проиграть сопернику или себе?

      Мне душно, хотя пушки в манеже выключены, а от куртки я избавилась, еще не забравшись в седло. Устремив взгляд вниз, вижу, как из ноздрей рыжего вырываются клубы пара. Жеребец не вспотел, что было вполне нормально для прохладного помещения и нашей пятиминутной разминки. Я же чувствую, как горячие волны то и дело прокатываются по всему телу.       – Покрутись на маленько восьмерке шагом, погнись, – командует Таня, когда я перевожу Яркого в шаг.       – Одно такое упражнение, и меня вырвет.       И я не шучу. Не до шуток мне было сегодня с самого утра, когда я по собственной невнимательности, погруженная в мысли о соревнованиях, чуть не догнала большую фуру по дороге на конюшню. А сейчас у меня так крутит живот, что мысль «лучше бы догнала» кажется вполне уместной.       – А ты что-нибудь ела?       – Нет.       – Тогда не вырвет.       Я нервно сглатываю, в очередной раз подтягивая повод. Яркий вздрагивает, услышав, как рядом щелкает хлыст. Пробегающая мимо кобыла хвостит на касание палочки совсем рядом с носом моего подопечного, от чего тот лишь отшатывается в сторону. Рыжий, мягко говоря, в шоке. Напрягся он еще в тот момент, когда я принесла белый вальтрап. В манеже ему тоже непривычно – очень много лошадей. Вместе со мной разминается восемь спортивных пар, в основном, взрослые спортсмены на молодых лошадях. Молодых и горячих. Мой же напарник, посмотрев на пару выходок собратьев, как будто «потух» и вел себя как-то слишком тихо. Как будто вся эта нервная обстановка вокруг задавила его в дальний угол.       Надо отдать должное спортсменам – они близко ко мне не подъезжают, разве что Гроздева постоянно трется на одном со мной вольту со своей шестилетней кобылой. Благо, Яркий совсем забывает, что никто его не кастрировал – даже ни разу не подает голоса.       – Таня, я даже езду не помню.       – Начинается. Ты эту езду с Леной уже два года катаешь. А до этого сколько по ней сама каталась?       – Ты не понимаешь, это другое.       Странно смотреть на наш с Ярким силуэт в кривоватое зеркало – сегодня нет бинтов с высокими ватниками на длинный ногах, которые были привычным тренировочным атрибутом. Зато белый вальтрап под седлом в тон проточине и ногам. Слишком мой партнер выделяется на фоне остальных лошадей – от этого мне еще более некомфортно.       – Я понимаю, что ты опять ведешь себя, как маленький ребенок, вместо того чтобы нормально разминаться, – фыркает Таня. Она сегодня приехала не менее взволнованная, чем я. Благо, наши дети уже отстартовали, так что теперь подруга более расслаблена, хотя я уверена – за меня она переживает не меньше, чем за своих учеников.       – Мам, ну не ругайся, – хмыкаю я, поднимая коня в галоп легкой командой шенкеля. Белые бриджи, которые я купила с рук пару дней назад, неприлично скользят, намекая на нерабочее состояние своей леи. Мне приходится с большим трудом искать баланс, с которым и так имеются проблемы – вцепляться намертво коленями в седло нельзя, а полностью подхватить и привыкнуть к темпу движения я за эти несчастные две с половиной недели так и не успела. Нахожу свободные участки разминочного поля и влезаю в них с элементами. Пару раз случайно, но уверенно оттесняя поглубже в угол мою прямую конкурентку на сегодня – Гроздеву. Случайно потому, что рыжий оказывается танком, как только включается в работу. Уверенность, исходящая из той толики наглости, оставшейся с разминок во время спортивной жизни, появляется, как по щелчку пальцев. Будто никогда меня и не оставляла.       Наглость – это не всегда плохо, этот урок я усвоила давно. Она мне и сейчас помогает – я даже отвоевываю себе свободные короткие диагонали, на которых повторяю одиночные менки. Работаю уже одна, без Тани, потому что здесь слишком шумно, чтобы находиться в постоянном контакте без рации. Подруга непременно за мной наблюдает. Сделаю еще связку и спрошу, есть ли косяки.       Но, подняв взгляд на трибуны, от работы я все же отвлекаюсь. Перевожу жеребца в шаг и позволяю тому выдохнуть. Рядом с Таней сидит Глеб, наблюдая за мной не менее внимательно, нежели подруга. И мне вдруг снова становится страшно – крутит живот, кружится голова, а последние десять минут разминки кажутся каким-то далеким сном.       – Все хорошо, не переработай, – согласно кивает Таня, когда видит, что я распускаю повод. Я оглядываю манеж и понимаю, что в старт листе я следующая – сразу после Гроздевой, решившей в самый последний момент поехать на одной из своих лошадей предварительный приз. В зачете нас было всего двое, даже смешно, что я так переживаю из-за подобного уровня соревнований.       Рыжий опускает шею вниз, перебирая во рту железо. На мундштуке работать оказалось гораздо легче, хотя даже сейчас я чувствую, как у меня ноют руки. Замечаю маленькую неприятность в виде развалившейся шишечки. Ее и заметить со стороны не реально, она находится практически у седла, но я все-равно вытаскиваю из кармана резинку и прямо на ходу, пока Яркий двигается активным шагом, все исправляю. А еще подмечаю для себя, что буду пользоваться только ниткой – лучше уж потрачу чуть больше времени, но буду уверенна, что все останется целым. Мысленно рисуя в голове элементарную езду, не замечаю, как Таня оказывается рядом со мной.       – Дай-ка я тебе мундштук подтяну, – произносит она, протягивая руки к морде рыжего. Тот уверенно ей поддается и делает попытки почесаться.       – Ну зачем? Это вообще не выход. Тем более перед самым стартом.       – Цыц, сегодня я тобой рулю, по крайней мере, до выхода в большой манеж.       В руках после Таниного эксперимента комфорт, но теперь я боюсь сделать резкое движение. Пальцы слегка слабеют и трясутся, а мои попытки унять тремор только ухудшают ситуацию, теперь я даже дышать боюсь.       – Вот и не двигайся, – пожимает плечами Таня, когда я делюсь своими мыслями. – Ты слишком много суетишься, это сильно бросается в глаза. Дуй давай к выходу.       Вижу, как двери, соединяющие большой и малый манежи, открываются. Понимаю, что на исправление мундштука времени не осталось. Чувствую противную слабость в ногах, но не медлю – двигаю жеребца вперед и, разминувшись со всадницей, выступавшей передо мной, заезжаю на боевое поле. Яркий щелкает зубами, толи почувствовав, что меня всю затрясло, толи от того, что он резко остался один в большом помещении. Двери за нами закрываются, а мой партнер звучно кричит, пытаясь вскинуть голову. Я стараюсь слегка успокоиться, но Яркий, встретившись со строгим мундштуком, дергается и начинает осаживать назад, прижимая нос к собственной груди.       Чувствую, как мутно становится в голове, но быстро соображаю – протягиваю руки вперед и ощутимо колю рыжего шпорами с двух сторон. Конь импульсивен и чувствителен, подобное действие для него сродни хорошему удару шамбарьера. Яркий резко поджимает под себя зад, выключая заднюю передачу, и делает несколько широких темпов галопа вперед, натыкаясь на мою руку. Я хмурюсь на отсутствие у себя настойчивости. Знала же, что нельзя ничего менять перед стартом. Пока мы объезжаем поле, выставленное в середине большого манежа белыми бортиками, жеребец немного успокаивается, по моей команде переходит в эффектную рысь. Так старательно поднимает ноги, что я почти готова молиться – лишь бы не вывалиться из седла.       – На старт приглашается…       Волна адреналина накатывает с новой силой, хотя предыдущее мое полуобморочное состояние, связанное с неповиновением рыжего, до сих пор полностью не отступило. Я даже не слышу, как судья произносит мое имя, так громко колотится сердце в груди. Понимаю, что меня ждут, когда вижу, как конюх отставляет в сторону один из бортиков, прямо у буквы А. Прикрываю глаза на пару секунд и медленно выдыхаю. Оглаживаю мощную рыжую шею, сама до конца не понимая, хочу успокоить этим себя или своего партнера.       Прижимаю шенкеля, почти не касаюсь коня, но тот все-равно поднимается в галоп, будто сделал это от силы моей мысли. Делаю глубокий заезд, насколько это позволяет пространство манежа – так я уверена, что по средней линии буду двигаться прямолинейно. Эффектный выезд – это чуть ли не счастливый билет. У рыжего красивые аллюры, не сравнятся с теми, что имеют другие местные лошади, но я-то знала, что это еще не все. Таким лошадям нужно соответствовать, уметь показывать их максимум.       Нужно гораздо больше, чем я могу сейчас.       Яркий плавно сокращается к середине манежа, причем делает это совершенно самостоятельно. Мне даже приходится слегка двинуть его вперед, чтобы тот не остановился раньше времени. Когда его передние ноги замерли в точке «Х», я переложила повод в левую руку и отдала какое-то до жути нелепое приветствие. А потом меня отпустило. Желудок, который нещадно крутило с самого утра успокоился. Голова, загруженная огромным количеством мыслей, опустела, ушел жар с лица, давление с груди тоже куда-то делось. Впервые за день я почувствовала, что втянула в себя прохладный, такой приятный воздух. Адреналин оставил место знакомому, какому-то родному спокойствию.       Спокойствию и сосредоточенности.       Я улыбаюсь. Не только потому, что всегда так делала во время выступления – мое лицо никогда не покидала улыбка, чтобы не происходило вокруг. Я рада тому, что попала обратно, в своей маленький мир.

В котором чего-то не хватает.

      И куда мне в «С»? Налево или направо?       Но в рысь я поднимаю Яркого еще до того, как успеваю ответить на свой вопрос. Тот внимательно вслушивается в мои команды. И я получаю удовольствие от начала езды – честно. Равномерность, пластичность, сгибание. Я чувствую каждое движение своего партнера. И он так же внимателен ко мне.       Но меня на такого сильного коня катастрофически не хватает. Это чувствую не только я, но и жеребец, который работать за двоих не намерен. Мое дыхание сбивается между связками на рыси, потому ездой направо я чувствую, что мешаю рыжему, сбиваясь с ритма его движения. Мне не удается без суеты подобрать повод после прибавленного шага, что приводит к сбоям, я боюсь показать даже средний галоп, потому длинные стенки на этом аллюре у меня ничуть не отличаются от коротких.       Конец езды и вовсе выходит у меня из-под контроля. После первой менки по короткой диагонали Яркий слегка закусывает правый повод и подхватывает меня. Я кое-как вывожу его на вторую диагональ, стараясь отцепить жеребца от руки, но тот лишь уходит за повод, подпрыгивает вверх всеми четырьмя, сменив ногу во второй раз. Времени на возвращение своего подопечного в нормальное положение у меня нет – тот начинает разгоняться, и я, с горем пополам, заруливаю на среднюю линию. Скорость галопа намекает на остановку прямо в судью, но в букве «Х» Яркий будто опомнился – резко врылся в землю, пролетев вперед всего один лишний метр. Меня хорошенько встряхивает.       Я поднимаю на судий округлившиеся глаза и наскоро отдаю приветствие. В полной тишине слышатся неуверенные хлопки, постепенно перерастающие в шумные аплодисменты – трибуны сегодня почти полные, весь коллектив обещал прийти, чтобы посмотреть на мою езду. И они сдержали обещание.       Бросаю повод, глажу Яркого по шее, а тот самостоятельно разворачивается и шагает к выходу с поля, шумно выдохнув. «Отстрелялся».       – Ну вы огонь! – произносит стюард, проверяющий на выходе рот и бока коня. Да уж, хотела эффектный выезд – получила. Как только работник убеждается, что все в порядке, а рыжий оставляет на его куртке белые следы, нас отпускают в разминочный манеж, отшагиваться. Там меня уже перехватывает Таня.       – Офигеть. Конь у тебя, конечно, невероятной красоты… ты реветь что ли собралась?       С момента отдачи последнего приветствия я потеряла то знакомое чувство сосредоточенности и спокойствия, а в горле встал ком такой величины, что даже сглотнуть не получается. Но только сейчас, когда Таня спросила, я замечаю, что глаза заволокла пелена.       – Нет, – с трудом выдавливаю я, спускаясь на землю и отворачиваясь от подруги. Я честно плакать не собиралась, это просто были эмоции. Ноги подкосились – я так ослабла на адреналине, что боюсь отцепиться от седла первые секунды. Хорошо, что ко мне быстро подскакивает Лиза, чтобы забрать у меня жеребца.       – Ой, Романова, иди к черту. Сейчас молодые отстартуют – начнется награждение, а у тебя тушь потечет! – подруга пихает меня в плечо, но я так сильно отшатываюсь, что она сменяет веселость на испуг.       Я слабо улыбаюсь, демонстрируя, что слез как будто и не было. Выгляжу я, скорее всего, ужасно – не живее привидения. Отмахиваюсь от этой мысли, наблюдая, как к нам двигаются наши ученики.       – Все в порядке, – я поправляю редингот. – Там, наверное, есть результаты по детям уже. Пойдем смотреть.