Holding On To Smoke

«Да пошёл ты! Пошёл на все четыре стороны! Мне противно от тебя, Рик!» — эти мысли сжирали меня изнутри, поглощая в один большой комок, которому не было видно ни начала, ни конца. Меня донельзя раздражало, что я действительно пытался помочь, относился внимательно, пытаясь завести нового друга, давил в себе отрицательные эмоции и боролся с самим собой каждую секунду. Результат? «Ты меня не знаешь», «Пошёл вон». Да к чёрту тебя! К чёрту меня… Ах да, Винни, напомню, это не первый человек, который не хочет иметь с тобой ни капли общего. Все, как один, в первую же секунду делают вывод. Правильный вывод: «Ты — невозможный человек. Слишком резкие смены, это пугает. Ты обязан пить таблетки каждые четыре часа. А если не выпьешь? Ты опасен? Да, точно, так и есть, ты же ненормальный. А вдруг ты убьёшь меня? Кто знает, что у тебя в голове. Твоя самоненависть губительна для окружения, ты — токсичен.» Я не винил людей, никогда этого не делал. Они хотят лучшего для самих себя, они не хотят связывать себя по ногам и рукам рядом с больным человеком. Психически больным. «Что же у тебя в голове?» Я не знаю, не имею ни малейшего представления. Это всё одна большая каша из мыслей и эмоций. Я искренне ненавидел район, в котором сейчас находился. Я оглыдывался вокруг — везде были лишь жилые высотки и серые дворы, в которые и без того почти не попадал солнечный свет, а сейчас, как на зло, моросил противный дождь. Поднимая голову вверх, я только сейчас понял, что небо затянуто тучами, оттого-то вечер и казался таким тёмным, я бы даже сказал мрачным. Меня раздражало даже то, что я не могу сформулировать свои мысли о погоде. Простой погоде! То, что сейчас вокруг меня, что-то очевидное. Будучи одномоментно рад, что небо словно соответствовало моему настроению, а вместе с тем, я чувствовал себя совсем тошно, хотелось, чтобы прямо сейчас вышло солнце и осветило хотя бы что-то, но я понимал, что даже если этот расклад станет частью данности, то я каждой клеткой своего тела буду ненавидеть эти яркие лучи. Мысли. Запутанные, непостоянные, неразборчивые. Закутавшись в ворох своих внутренних проблем, я всё-таки добрался до дома. Только переступив его порог, я лишь сейчас заметил, что с меня буквально бежит дождевая вода, да и промок я до нитки. Но было всё равно. Мои рассуждения не давали покоя, я перемывал кости одной и той же теме, вновь и вновь пытаясь понять: неужели в целом мире нет ни одного человека, кто бы принял меня нормально? А нет, есть. Только успел я поднять голову, как тут же увидел, что в дверном проходе на кухню стоит мама. Она медленно вытирала руки полотенцем, небрежно перекидывая его через плечо, позже тут же посеменила ко мне. А я хотел расплакаться прямо здесь и сейчас. Беспомощно вышагнув из обуви, я всё ещё стоял посреди коридора, наблюдая за тем, как капли воды стекают сначала с волос на куртку, потом с куртки на джинсы, а затем падают на пол. У меня опустились руки. Я понимал, что нужно всего лишь снять с себя верхнюю одежду, повесить её и отправиться в свою комнату, не докучать никому. Но не мог. Не в силах выполнить простые действия, взять себя в руки. И вместе с тем, я сжирал себя за то, что прямо сейчас маме приходится вновь и вновь разочаровываться, убеждаться в никчёмности сына, в которого она вложила сердце и душу, а после снова бежать на кухню, хватая набор из четырёх таблеток и стакана воды. Раз за разом эти стабилизаторы, транквилизаторы, антидепрессанты и успокоительные. Раз за разом это - белая, зелёная, синяя и красная таблетка, которые она всегда держит в руке, подставляя ее к моему рту, а позже почти заливая беспомощному уроду стакан воды. А я постоянно закашливаюсь, делая всё будто назло, издеваясь снова и снова. Взяв меня за руку, мама повела меня на второй этаж, чтобы просто оставить в покое. Зачем-то я повернул голову на кухню, где сидела вся семья, и тут же пересёкся взглядом с папой: это было обычное дело, он не удивлён, уже не шокирован и даже не испуган. Он знает, что это навсегда. Он знает, что маме придётся вечно заставлять пить меня таблетки, вечно отводить за руку в комнату, вечно забывать о себе, волнуясь лишь о больном сыне. Он знает, что у них никогда не будет последствий шумной вечеринки от сына, никогда не придёт невеста на знакомство, никогда не будет сильного плеча рядом. Он всё это знает и он уже не разбит. Он смирился. Как и мама. Как и вся моя семья. Минуты тянулись слишком долго и вместе с тем моменты вылетали из головы. Я уже и не помнил, как пришёл домой, и что было до этого. Лёжа на кровати, я лишь молча рассматривал маму. Она выглядела такой уставшей и вымученной. Когда я был младше, то почти каждый день слышал тонны комплиментов в адрес мамы. Она всегда была самой красивой женщиной, самой заботливой и вместе с тем успешной. Она успевала всё и всегда была на высоте. А потом я загремел в психушку, и она начала угасать на глазах. Потратила огромное количество времени на врачей, которые разводили руками, ставили временные диагнозы и, чего хуже, абсолютно неверные. Моя семья до сих пор не знает, почему врачи не могли определиться с диагнозом — в моей карточке красовалось всё: от синдрома гиперактивности до тяжёлой стадии депрессии, а лишь потом, рядом с надписью «Пограничное Расстройство Личности», появилась официальная печать. Я помню лицо отца и матери и их слова «Это навсегда? Вы лжёте, мы сможем вылечить, все не так сложно». Они действительно не хотели верить. А потом моё состояние на глазах стало приобретать фазы. Как говорил мистер Бэкс: «Уникальный мальчик: от депрессивной до маниакальной за секунду», а я был ни сколько не рад этой уникальности. Таблетки взяли моё состояние под контроль, как обычно зазвенело в ушах, а виски как-будто с силой сдавили, по телу же отдало неприятной дрожью. Всё как обычно, как по сценарию. Прошло 20 минут? Я не удивлён. Потянувшись к телефону, который всё ещё лежал в кармане штанов, я лениво разблокировал его, при этом не на секунду не погружаясь в содержание того, что листаю прямо сейчас. Я не видел ни букв, ни слов, ни их значения, все проходило будто мимо. Что бы тут не было — все это полная, не имеющая ничего важного, чушь. Противореча самому себе, я всё-таки перестал проматывать всё на свете, останавливая своё внимание на небольшом тексте и пытаясь действительно понять его суть: «Птицы… Они такие красивые. Вы когда-нибудь задумывались о том, почему любите их? Наверное, сложно назвать что-то одно. Но, если вдуматься, птицы — это свобода. Представьте, что будет с птицами, если их лишить этой свободы. Они будут сломлены. Разбиты. Больше не смогут летать. Они будут готовы разбиться, потому что смысла жить не будет. Так и со мной. Я не знаю, что делать. Мне чертовски не хватает этого. Любви. Свободы. Честности. Я не знаю, как быть. В один день, мне кажется, я не смогу расправлять крылья и упаду.» Красиво. Чертовски красиво. Тут же добавляя эту запись к себе на страницу, я пробежался глазами по тексту ещё раз, пытаясь зацепиться за каждую фразу снова. По руке отдало вибрацией, которую я чувствовал так плохо, что я тут же на автомате взглянул на верхнюю часть экрана: «horrorx отправил вам заявку на сообщение» Какого чёрта ему от меня надо? Что бы это не было — добро пожаловать. В секунду же мне пришло второе уведомление: «Я понятия не имею, зачем ты читаешь и добавляешь к себе мои старые очерки, но, если тебе совсем скучно, можешь приехать. Адрес знаешь.» Я подумал, что мне привиделось, что я просто начал бредить из-за таблеток, но тут же перечитав строчку «…можешь приехать» я таки понял, что мой собственный мозг не играет злую шутку, а это действительно написал Рикки. Даже не знаю, какое помутнение рассудка случилось со мной в тот момент. Мания? Она самая. Вскочив с кровати, я тут же побежал вниз по лестнице, двигаясь к выходу. — Милый, ты уже лучше? — тут же окликнула меня мама, вновь выглядывая из кухни. — Лучше я никогда не буду, но мне надо идти, — отмахнулся я, надевая обувь. Она чуть склонила голову на бок и подошла ближе ко мне: — Ты куда? Ну и что я должен ей ответить? Ни одного хорошего расклада. Я пораскинул мозгами лишь пару секунд (мне казалось именно так, я не силен в определении времени), и мне пришлось таки ответить: — К другу, ненадолго, — кинув эти слова, я благополучно выбежал из дома. Понятия не имею, почему я так торопился, будто от этого зависело хоть что-то, но отчасти потому, что походка у меня всегда довольно быстрая, а горбатого, как известно, исправит только могила. И вот, я снова стоял прямо напротив этой двери, вновь и вновь прокручивая события, произошедшие не так давно. Что я тогда тут делаю? Самое время вспомнить о чувстве гордости и, развернувшись, уйти отсюда. Но нет. Потянув дверь на себя, надеясь, что он вновь её не закрыл, я понял, что это не сработает, и дверь заперта намертво. Нажав на кнопку звонка, я стал молча ждать. Ждать, когда откроется дверь, ждать, когда я услышу звук замка, ждать, когда в квартире появятся хоть какие-то звуки. Но ничего. Там будто и вовсе никого не было. — Ты живой? — крикнул я в запертую дверь, пиная ее ногой. В ответ ничего. Продолжая ждать ещё с пол минуты, я услышал лёгкое шевеление и, наконец-то, поворот ключа. Один, второй, третий… Зачем?! Только я успел задать вопрос самому себе, как дверь распахнулась лишь на маленькую щёлочку. Я узнал эти ледяные глаза: — Ты? — тихо, шепотом. — Просил сам ты прийти, — я снова разнервничался, но абсолютно не понимал, что происходит. Дверь открылась чуть шире, и оттуда выглянул Рик: он был в тёплой кофте и куртке, а поверх накрыт одеялом, что меня изрядно удивило. Но больше всего меня пугали его глаза: прежде ледяные и унылые, сейчас они были до ненормального широко раскрыты и пугающие красные, парень будто не спал огромное количество времени. — Заходи, быстрее, заходи, — шепнул он мне, а я тут же сделал шаг вперед, оказываясь в квартире. В секунду за мной были закрыты те самые три замка.