Who can it be now?

      Он не приходил к Палермо ночью. Только утром, чтобы поднять на завтрак, чтобы заставить немного поесть. Стокгольм ему помогала с уговорами.       И он шёл. Садился рядом с Боготой, но больше половинки кислого яблока осилить не мог, не специально, не для того, чтобы привлечь к себе внимание, хотя ему определённо нравилось, как здоровяк заботился о нём.       Здоровяк будет заботиться любом из них, потому что они, блять, семья.       Когда они сидели за партами, Палермо сидел позади Хельсинки, не прекращая думать о том, как было бы здорово, если бы они могли сидеть ближе, чтобы можно было его обнимать, класть голову ему на плечо или шептать шутки. На фантазии у него время ещё будет, так что он внимательно слушает Серхио и Лиссабон.       В свободное время Хельсинки поддерживал его фантазии, делая разные милые вещи, рассказывая забавные истории, подбадривая, помогая. Задерживая ладонь на его плече или колене дольше дружеского.       Руки у него всегда тёплые и приятные. С безумными татуировками, каждую из которых хотелось рассмотреть, как картину в галерее. Может, прикоснуться. Или даже украсть — ведь это именно то, что он обычно делал с картинами и прочими ценностями.       И редко ценности приходили к нему сами.