Мосты

Это и есть страсть, одержимость человеком: когда ты создаешь в воображении его образ, мало соотносящийся с действительностью.© Пауло Коэльо

Громко тикают большие старинные часы. Тяжёлый маятник отстукивает стройный ритм. Слушает профессор их ход, мысленно считает секунды и складывает числа, выстраивая получившиеся значения в ровную цепочку на меловой доске. Счёт его успокаивает, помогая найти все недостающие переменные в хаотичном уравнении подступающей паники. С каждым ударом всё сильнее трясёт профессора где-то под коленями, того и гляди грохнется, как лошадь, сбитая на перекрёстке несущейся телегой. Болят виски, словно сдавливает их что-то. Ладони потеют, а рубашка противно липнет к телу. Давление, лениво размышляет Тельман. Всё это от изменчивой погоды, то тепло то промозгло. От стен в его квартире дует почти как в аудитории под крышей, где он до сих пор читает свои бессмысленные лекции. А тут не холодно, скорее пыльно, и книгами пахнет. Дурно. Чтобы отвлечься, он глядит на безмолвную девушку-секретаря, работающую в этой тесной приёмной с раннего утра до позднего вечера. Лидочка, в замужестве Кайзер, ровненько сидит за столом, как студентка на зачёте, и аккуратно заполняет очередной бланк, выданный ей начальством. Слюнявит палец, перелистывая страницы. На рукаве расплывается свежее чернильное пятно: заметив его, Лидочка недовольно цыкает, вздыхает и сдувает со лба чёрную кудряшку, выбившуюся из высокой причёски. На Тельмана она не смотрит, как будто бы его совсем не существует. Тикают часы. Лениво витает в воздухе пыль, вырисовывая чёткие полоски солнечного света, пробивающиеся сквозь высокие ставни. Профессор начинает нервничать. — Вы бы присели, — хрипло произносит Лида. — А то так можно час простоять, пока кто-нибудь позовёт. Тельман хрустит костяшками пальцев, вежливо кивает на предложение, и проходит ближе к окну, где наконец опускает свои ноющие кости на высокую скамью. Борясь с ощущением дежа вю, профессор старается смотреть чётко прямо, смазывая слепым пятном и Лидочку Кайзер с её испачканной рубашкой и жутковатые часы, отсчитывающие растягивающиеся в пространстве секунды. — А вы по какому делу? — задаёт ему вопрос Лида. — Кое-какие тетради забрать. И работу одного моего коллеги, что осталась в архиве, хочу сохранить её у себя в коллекции. Тельман проглатывает обезличенное «коллега», как горькую пилюлю, и на краю зрения ему видится еле различимая фигура. Будто сидит с ним рядом мужчина средних лет в строгой тройке и при галстуке. Нога на ногу, в руках часы на серебряной цепочке, на вид очень дорогие, на шейном платке рубиновая брошь в виде оливковой ветви. Руки в перчатках, мёрзнет, но это, говорит, от нервов. Он так ярко видится ему, что профессору тоже становится зябко. Словно по пути привязался к нему беспокойный призрак, застрявший между миром живых и мертвенной пустотой. — Так вы за бумагами Данковского сюда? — Лидочка поднимает глаза цвета рыбьей чешуи, и Тельман вздрагивает, от звуков знакомой фамилии впадая в оцепенение и лихорадочно выискивая пути к отступлению. — Мне говорили, что вы к обеду придёте, что ж вы сразу не представились? — Кто говорил? — на выдохе спрашивает профессор. — Начальство, — спокойно отвечает Кайзер, окуная перьевую ручку в чернила и в который раз цыкая при взгляде на некрасивое чёрно-синее пятно на рукаве. — Сказали, чтобы провела вас. Подождите тут ещё минут пять. Тельман холодеет, от волнения прикусывая щёку, и откидывается назад на бархатную портьеру, от которой тоже пахнет пылью. Лидочка же, закатав испачканный рукав, скрипит стулом, отодвигаясь от стола, и, цокая острыми каблуками, удаляется за массивную дверь из красного дерева. Из застенка Тельман слышит: — Катя! А работы Даниила Данковского принесли? Да? За ними пришли. Мне звать? Стук каблуков на время отдаляется от него вглубь помещения. Тельман, судорожно сжимая края сюртука с высоким воротом, прикрывает глаза и с силой трёт своё запястье, когда рядом чудится ему дуновение ветерка, как будто прошёл мимо него тот самый человек в костюме-тройке. Блестят на задворках сознания часы на цепочке, режет глаза сквозь прикрытые веки змеиный узор на штанинах, рубиновая брошка на платке тускло мерцает. Тельман хватает ртом воздух и в очередной раз оглядывается в немом ужасе. Он один в этом пыльном коридоре. Тикают часы. За дверью резво цокают каблуки Лиды. Она выскальзывает наружу и сдувает со лба прядь волос. Немного раскраснелась, как если бы пробежала марафон. Вперившись взглядом в растерянно вцепившегося в свои ладони профессора, Кайзер задумчиво кусает губу и говорит: — Документы под арестом, выносить их нельзя. — Как нельзя? — Тельман изображает удивление. — Комиссар передал. Только к ознакомлению. Вы заходите, вам уже всё выложили. Лида садится обратно за стол. Ощущая за своей спиной незримую тень, профессор на негнущихся ногах медленно доходит до дверей, дёргает за ручку и проскакивает внутрь, будто вор, замышляющий дерзкую кражу. В ушах у него звенят строчки им же написанного доноса: «Бакалавр Даниил Данковский в стенах своей лаборатории проводит запрещённые законом эксперименты и практикует методики, не задокументированные в регламенте Академии. В своих свидетельских показаниях уверен. Претензий не имею. Готов содействовать следствию и Инквизиции в лице комиссара Филина в обмен на смягчение наказания. Все доказательства прикладываю в виде писем и стенограмм лекций». Внутри архивов пахнет старой бумагой, мокрыми тряпками и женским парфюмом. Пройдя мимо высоких, уходящих под темень потолка шкафов, Тельман теряется в поисках читального зала, а тень скользит за ним, сверля его загривок недобрым взглядом. При одном только звуке чужого имени профессора бросает в жар. Руки тянутся к вороту рубашки, оттягивают шейный платок, но легче не становится. Миновав наконец ряды бесконечных отчётов и личных дел, он ускоряет шаг и, ступив в полумрак внутренних Архивов, мучительно долго высматривает нужный ему стол. Дневники, книги, записные тетради — всё лежит у занавешанного окна на зелёном сукне. Где-то в отдалении в закрытой секции стучит каблучками неизвестная ему Катя, расставляющая букинистические издания в специальные шкафы для хранения ценных экземпляров. Зябко. Осторожно наступая на скрипучие половицы, Тельман касается ладонью прохладной столешницы, обходит по касательной стул с длинной резной спинкой и наконец тянет руку к самой верхней папке. Едва кончики пальцев профессора оглаживают аккуратный переплёт, как снова появляется призрак его немого попутчика, на этот раз облачённого в змеиный кожаный плащ. Всего лишь давление, думает Тельман. Просто игра его разума, от недосыпа немного нестабильного. Но разве галлюцинации могут быть настолько реальными? — Так значит… Это правда? — спрашивает иллюзорный Даниил Данковский. — Предательство не поощряется в Инквизиции. Повесят тебя. Слышишь? Стараясь игнорировать воплощение своего бесконечного чувства вины, Тельман раскрывает папку на середине и пробегает глазами по ровным строчкам рукописного текста. Ведёт пальцем между расписанными стадиями умирания, морфологическими проявлениями постепенной ликвидации организма. Останавливается на разделе про реанимацию. Призрак следит за ним с видом покорно отдающегося во власть правосудия грешника. — Тельман. Профессор поднимает покрасневшие от пыли глаза. Он помнит Даниила именно таким. Помнит его испуг, быстро сменяющийся какой-то фанатичной верой в собственную правоту. Помнит эту рубиновую брошку. Помнит губы, шепчущие ему о том, что если лабораторию посетит правительственный комиссар, то всему их делу придёт конец. Губы он помнит особенно чётко. — Ты можешь говорить открыто. Сам же понимаешь, меня не существует, — Данковский медленно огибает стол, заходит профессору за спину и вздыхает, дыханием своим тревожа пыль на плотных шторах. — Я всего лишь квинтэссенция твоей совести. Medicus medico amicus est. — Даниил, я, — хрипит Тельман и кашляет в кулак. Катя в секретной секции двигает стулья и удаляется в сокрытые дебри книжного королевства, не услышит. — Я сделал то, что должно. Призрак молчит, но профессор его чувствует. Перелистывает страницы незаконченной книги о борьбе со смертью, набрасывается на черновики лекций и только тогда замечает постановление Инквизиции об изъятии запрещённой научной литературы из Архива. Теперь ничего не сохранить, само имя Даниила Данковского сотрётся из списков студентов, из числа преподавателей, из истории Столицы. Ведь именно так поступает Инквизиция — она уничтожает неугодных. Превращает честного человека в научного диссидента. Но настолько ли Данковский честен? — А о других ты подумал? Внутри Танатики работают доверенные тебе люди. Их арестуют. Приведут на допрос. Затем казнят. Каково станет твоей совести, а, Тельман? — призрак бакалавра возвращается к столу, касается обложки «Наблюдений за процессом разложения тканей» и смахивает пыль со статьи о женщине, воскресшей после клинической смерти. Лицо Данковского выражает абсолютное безразличие. — Я просил снисхождения для тех, кто подвергся твоему влиянию. Часть успела сбежать до моего доноса, — Тельман неспешно закрывает папку и тянет руку к плечу Даниила, но замирает. Его сковывает животный ужас. Он что, сходит с ума? Верит в то, что воплощение его разума реально и поддастся ему? Станет покорным, скажет с фирменной хрипотцой: — О, профессор. Зря я вас не послушал. Надо было соглашаться на ваше предложение ещё тогда, на семинаре по патанатомии. Мёртвые должны оставаться мёртвыми, а живые — важнее, не стоит лезть на запретную территорию, — Даниил с каждым словом подходит всё ближе, в глазах его мелькают надуманная Тельманом преданность и неподдельное восхищение. Но проходит секунда. И они меркнут вместе с улыбкой на лице бакалавра. — Сам-то себя слышишь? — шепчет совесть профессора. — Ты просто хотел забрать то, что выгрыз я из гранита научной мысли, — Данковский касается своего виска. — Мечтал сделать меня своим и подмять под свой жалкий авторитет, который после суда не будет стоит и ломаного гроша. — Замолчи, — просит Тельман, находя в себе силы отвести взгляд. Ладони у него холодеют, а внутри болезненно дёргает уставшее сердце. — О чём ещё ты мечтал, когда писал донос? О том, что я приду с повинной? — давит на него Даниил, приоткрывает губы, чтобы продолжить, но его перебивает появившаяся из-за конторки женщина. Катя, наверное. — У вас всё в порядке? — спрашивает она, поправляя очки в тонкой оправе. — Побледнели так нездорово. — Погода, милочка, — дрожащими губами, заикаясь, произносит Тельман. — Голова закружилась. Вытащив стул, профессор садится, придвинув к себе толстую стопку тетрадей, и, бросив на постановление об аресте данных трудов беглый взгляд, нервно шевелит бровями. Катя молчит. Убедившись, что гость не собирается скончаться в её смену, она со стуком, эхом отражающимся от стен, уходит обратно в глубины архивов, а Данковский возвращается к Тельману, склоняясь к его взмокшему виску. — Когда Танатику предадут праведному огню, кем ты станешь? — шепчет он. — Всего лишь жалкой крысой. Тебя самого приведут на суд и застрелят в затылок, едва ты увидишь меня в тюремной камере. Потому что за предательство одно наказание в военное время — смерть. Даже если предал ты не своё отечество, а коллегу, друга, в котором видел своё будущее. Холодные ладони в перчатках мягко нажимают на плечи Тельмана, когда тот судорожно вдыхает запах пожелтевшей бумаги. Профессор представляет, что от рук Данковского пахнет книгами и едва подсохшими чернилами, а от шеи — влажными после дождя соснами и еловыми шишками. Совесть давит ему на спину, прижимается сзади, превращая и без того тяжёлый груз в неподъёмную ношу. — Я доверял тебе, — отчаянно продолжает бакалавр. — Пропусти через себя эту фразу. Почувствуй её металлический привкус на кончике языка. Что ты ощущаешь? Тельман неровно дышит, глядя прямо перед собой на бесконечные ряды потрёпанных диссертаций, докторских и научных опусов. В его руках самые лучшие работы, он знает это. Невозможность обладать ими, как и самим Данковским, грызёт его изнутри, как паразит, питаясь его беспомощностью. — Стыд, — отвечает он совести. — А ещё? — вопрошает призрак Даниила, сминая его плечи. — Что ты чувствуешь внутри? — Жалость, — послушно шепчет Тельман, зажмуриваясь. — Какой же ты отвратительный лжец. Самому себе врёшь. Бакалавр слегка толкает его в спину, и профессор склоняет голову к лежащим перед ним исписанным листам. Его бьёт мелкая противная дрожь, рубашка взмокла под сюртуком, а сердце источает жар тысячи костров Инквизиции. Он с нежностью гладит теплые тетради, касается книг, как если бы перед ним было нечто желаннее безжизненной бумаги, и внезапно широко ухмыляется. — Сгорит твоя Танатика, Даниил, — сдавленно сообщает он наконец. — И ты вместе с ней сгоришь. Сгоришь, как миленький. А я приду станцевать на твоей могиле. Бакалавр долго безмолвствует, и плащ его начинает медленно рассыпаться на мириады пылинок, отчётливо пахнущих раздробленными человеческими костями. — Не спасут тебя ни Карминский, ни Власти. Ты исчезнешь, и дела твои исчезнут, — кивает самому себе Тельман. — И разум мой наконец освободиться от твоего тлетворного образа. — Ой ли, дружище, — Данковский улыбается, сцепив руки за спиной в замок. — Мы ведь с тобой взрослые образованные люди. Сам должен понимать, что я никуда не денусь. В глазах Тельмана можно прочитать испуг, но он борется с ним и отчаянно отмахивается от морока, чтобы наконец уйти прочь из Архивов со спокойным сердцем. Поддаваясь желанию обладать хоть чем-то, он аккуратно вытаскивает из тетрадей листы, складывает их и прячет во внутреннем кармане, потому что в действительности не хочет терять своих воспоминаний о Данииле Данковском. Призрак его внутренних противоречий застывает иллюзией на краю зрения. Блестят во мраке серебряные часы. Мерцает рубиновая брошь. Бакалавр улыбается, наблюдая за тем, как Тельман прижимается губами к очередной вырванной странице — Я — воплощение твоего чувства вины. Твоего влечения. Твоего стыда. Уничтожив человека, ты от меня не избавишься. Костная пыль вместе с пылью книжной заполняет лёгкие Тельмана, когда он делает глубокий вдох. — Я всегда буду с тобой. Ты будешь носить меня, как крест носит праведник, и молиться на каждую украденную мелочь. Не будь дураком. Огню не стереть меня из твоего разума. Профессор не может с этим поспорить. До него доносится тиканье старинных часов из приёмной. Стучат каблуки Лидочки Кайзер. Ветер колышет тяжёлые плотные шторы на высоких витражных окнах. Продолжая улыбаться, галлюцинация отступает на шаг назад в темноту и растворяется в аккуратно расставленных книгах и фолиантах. Тельман облизывает пересохшие губы и, прижавшись к тетрадным страницам, делает глубокий болезненный вдох.