Мосты

Промозглая тьма за окном сгущает краски, подбираясь к стоящей на подоконнике масляной лампе, к кончику зажженной сигареты, к пятну света на поцарапанном полу комнаты, где каждодневно двигают мебель. Неспокойная квартира двух архитекторов вот уже два месяца гудит, гремит разбившейся посудой, стонет надрывной скрипкой и вывернутыми наизнанку шкафами. Сегодня там исполняется адажио. Который день тихо после жуткого крещендо. В ушах звенит от медленного такта напольных старых часов, и Стаматин, поднявшись с табурета, тушит бычок в гранёном стакане. К телу липнет пробившийся сквозь занавески ветер, несущий с собой запах мокрого кирпича, отчего Андрей морщится и ведёт плечами, силясь скинуть неприятное ощущение вместе с табачным дымом. Когда с кухни доносится металлический звон, он перестаёт дышать на несколько долгих секунд. Все ножи заперты в гостиной. Ножницы на кухне в нижнем ящике — он помнит, как спрятал их под коробкой с медикаментами. Иглы за мусорной корзиной в портсигаре. Бритва в сейфе, а сейф в его мастерской. Мысленно пересчитывая все найденные в квартире острые предметы, Стаматин шарит рукой по карманам, и шепчет в пустоту побледневшими от ужаса губами: — Петя. Держась за стену, он проводит пальцами по узору на желтушных обоях и выходит в тёмный коридор, ведущий к кухне. По совету Фархада Андрей глубоко и медленно дышит. Давит в горле эмоции, постепенно подготавливая себя к худшему. Страшные картины, выползающие прямиком из мрачного прошлого, режут ему сердце, с каждой просочившейся в мозг фантазией спицами пронзая податливую плоть. Он чувствует себя Десяткой Мечей, в то время как Пётр представляется Повешенным. Дышать. Главное, дышать. В коридоре пахнет спиртом. Перешагнув через опрокинутую вешалку, Андрей наконец ускоряет шаг и на выдохе врывается на кухню, где в мягком свете потолочной лампы сидит на полу его брат — вокруг разбросаны пузырьки из докторского чемоданчика, ножницы, покрытые кровью, блестят заточенными лезвиями у старой деревянной тумбы, и стелятся от них дорожки бинтов, неаккуратно размотанных и испачканных красным. Пётр поднимает на Андрея растерянный взгляд, прижимает к ладони пропитанную спиртом самодельную повязку, и, заметив во взгляде брата леденящий душу ужас, спешит оправдаться: — Я случайно. Богом клянусь, Андрей, не гневайся. Это я не ножницами так, а об оградку на улице. Пётр пьян. — Знаешь, с зубчиками такая? — он рисует в воздухе невидимые стрелочки. — Будто наконечники. Споткнулся, упал, ухватился было, а она острая, зараза. Ладонь мне разрезала. Как думаешь, рисовать смогу? Андрей подходит ближе, присаживается на колени напротив Петра и, стараясь не глядеть на окровавленные лезвия ножниц, неровно выдыхает, не находясь с ответом. — Дай, — говорит. — Посмотрю. Трепетно перехватив доверчиво протянутое запястье, Стаматин убирает от ладони брата марлю и морщится, разворачивая её к источнику света. Разрез неглубокий, но крови с него натекло немало. Пьяному боль не угроза, поэтому Пётр молчит, даже не кривится, когда шевелит длинными пальцами. — Рисовать сможешь. Но останется шрам. Оглядев устроенный Петром медицинский хаос, Андрей раздражённо вздыхает и прикрывает глаза, собираясь с мыслями. Попытки брата отдать свою жизнь вечности прекратились с пару месяцев назад, но отчего-то трясёт до сих пор только его. Он прячет острые предметы по шкафам, боится прикоснуться к обычным ножницам. При одной мысли о том, чтобы взять в руки кухонный нож его сковывает судорогой необоснованной ничем тревоги. Андрей помогает брату подняться на ноги, усаживает несчастного за стол, осматривая грязную одежду, всю покрытую разводами от масляной краски. Не углядел за Петром, ох, не углядел, проклятый, прям как в детстве на загородной террасе, когда тот едва не провалился сквозь прогнившие доски в тёмный колодец. Видела бы их маменька сейчас, думает Андрей, собирая разбросанные пузырьки и остро пахнущие больницей коробочки медикаментов. На ножницы Стаматин принципиально не смотрит. — Что с тобой? Ты будто призрака увидел, — спрашивает Пётр до невероятности чётко. — Ты прости меня, брат. Молю, прости. — Ты к Головлёву ходил опять? — с нажимом отвечает на это Андрей. — Говорил я тебе, держись подальше от этого проклятого места. Они в войнушку играют, будто дети малые, как мотыльки на огонь летят. А ты выше их. Ты лучше. Пётр вновь протягивает руку и позволяет брату стереть кровь со своих драгоценных пальцев. Раздобыв на дне чемоданчика нетронутый чистый бинт, Андрей накладывает поверх разреза получившуюся повязку и туго заматывает её. Показать бы Петю врачу, тот зашил бы, но идти сейчас до Данковского нет никакого желания. Студентик-то прогонит их наверняка на ночь глядя, чего тревожить учёного змия зазря. — Андрей, — едва слышно зовёт Пётр. — Коли они мотыльки, тогда я — та букашка, которая сгорит первой. — Не говори ерунды. Ты создашь шедевр, а я проложу дорогу к небесам, так ведь мы с тобой договаривались? — завязав получившийся узел, Стаматин тянет ладони к лицу брата, так похожему на его собственное, и убирает со взмокшего лба спутавшиеся волосы. — Мотыльки крылья ломают об стёкла, а мы воспарим над домами. Слышишь меня? У Петра наворачиваются слёзы, он вытирает их кончиками больших пальцев и отводит взгляд — Андрей всё пытается заглянуть в его глаза, но натыкается на отказ, на стену абсолютного отчаяния. Ножницы угрожающе блестят на полу у деревянной тумбы, будто свернувшаяся ядовитая змея. Скалятся. Стаматин глубоко дышит, обращая всё своё внимание на брата, и успокаивает натянутые струны нервов, по которым надрывно скользит смычок чужого пьяного откровения: — Всё так легко звучит из твоих уст, брат. И что летать — это просто. И что создам я нечто удивительное. А на наброски мои погляди, сплошная пресная пошлость, — Пётр облизывает губы и указывает в сторону коридора, намекая на разложенные по своей комнате стопки незаконченных чертежей. — Оттого и пью горькую. Глушу в себе этот мерзкий голос, что каждый день твердит мне об одном и том же. Взгляд его стекленеет, одинокая слеза катится по бледной щеке. Андрей стирает её ладонью и чувствует, как ком братского несчастья застревает в пищеводе острой косточкой. Настолько острой, что сводит клетку рёбер. — О чём, Петя? — вполголоса произносит он. — О том, что сдохну я непризнанным. И хоронить меня будет только стая дворовых собак. Не создать мне неземное чудо, хватит, Андрей… хватит меня жалеть, — Пётр опускает плечи, сгорбившись в дугу, и под действием опьяняющего алкоголя кренится вперёд в объятия любимого брата. — Таким талантам место — яма на помойке. Так они и сидят. Андрей хлопает навзрыд рыдающего Петю по спине, и острыми спицами озлобленности на весь внешний мир, покрытый туманами и промышленными выхлопами, протыкает своё сердце-игольницу. По щекам его тоже катятся крупные слезинки, но не от печали, а от невозможности что-либо изменить здесь и сейчас. Поэтому он просто забирает боль Петра себе. Она острее любых запрятанных по шкафам предметов и ранит сильнее. — Помнишь, Фархад нам про письмо от Каиных говорил? — сдавленно спрашивает Андрей. — Может, поедем в глушь? Тихо там, в отличие от Столицы, не гудит человеческий улей. Авось пить перестанешь. — Город, стоящий на Горхоне, — проглотив плач, Пётр хмурится и прижимается щекой к плечу брата. — Слыхал о нём, да. Ты рассказывал. Сравнивал его с чистым полотном. — На котором ты нарисуешь свой шедевр, да, — Стаматин чуть отстраняется и целует Петра в острую скулу, ощущая соль слёз на губах. — Прямо поверх улиц. Поверх крыш. Мы с Фархадом создадим мир, откуда воспарить будет так просто. Вот поверь мне. Пётр недоверчиво хмурится и накрывает ладонью грудь Андрея. Сердце его слушает, чтобы распознать ложь, но лишь глубже вгоняет спицы болезненной немощи. Кажется, будто они вот-вот выйдут с другой стороны между острых лопаток. — А мосты нарисовать смогу? — задаёт он тихий вопрос. — И мосты. На любые берега, брат. И никто не разрушит их ни словом ни делом. Прижав ладонь Петра к своей щеке, Андрей морщится, косясь на одиноко лежащие на полу ножницы. Досчитав до десяти, он глубоко дышит, успокаивая сердце-игольницу. И, вздрогнув, слышит рядом хриплый шёпот родного брата, часть от целого: — Обещаешь? Они глядят друг на друга долго и преданно. Хрупкий гений Пётр и решительный грубый Андрей. Звенят поднятые с пола испачканные канцелярские ножницы, при ближайшем рассмотрении не такие уж и острые. — Обещаю, — раздаётся в тишине затихающих часов. — Обещаю, Петя. И просочившаяся в окна городская тьма в ответ издаёт едва слышный неверящий вздох.