Мосты

Предновогодняя пора в Столице с её длинными морозными ночами и бесконечным звёздным небом над далёким горным перевалом всегда нравилась бакалавру Данковскому гораздо больше, чем удушливая летняя жара или уличная осенняя слякоть. Родной город укрывало белым пологом снега, улицы украшали гирляндами, каждая ель в городском парке пестрела шариками, бумажными фонариками и записками, перевязанными яркими атласными лентами. Горожане загадывали желания, улыбались чаще обычного, отовсюду звучали благодарности, тёплые воспоминания об ушедшем и нежные признания в сокровенном. Сыпались поздравления пушистым снегом с еловых ветвей. Немного иронично было вернуться в канун Нового года. Без суеты, пышного празднества и пустых обещаний. Без вина. Без верных товарищей, предлагающих тост за непременный успех на ближайшем медицинском симпозиуме. Без случайных встреч и вежливых улыбок, выдавленных через силу. Не сказать, что Данковский жалел о том, что его не встретили на вокзале. Два года, проведённые на Горхоне, пошли ему на пользу. Было время и подумать и успокоиться, обсудить важные вопросы бытия, выстроить какие-то планы. Уладить дела со столичными властями в конце концов. Пришлось пережить не самое приятное судебное разбирательство, унизительно признать свою неправоту и смиренно принять запрет на всякую антинаучную деятельность, но зато домой пустили без петли на шее. Ему вернули место в университете, предложили преподавать — Люричева хотела позвать Даниила вместе с ней читать доклады о чудесном городке в степи, о тайнах Уклада и чуме, но он вежливо отказался. Не до лекций было столичному доктору. И не до работы, чего греха таить. Его тянуло гулять. Забавно, раньше на подобные променады времени у него попросту не было. Некогда и незачем слушать чужие разговоры, пить домашний глинтвейн — что за чушь? Проще ведь просидеть все праздники с верными сподвижниками, пропагандируя революционное заявление о том, что смерть — всего лишь социальный конструкт, навязанный людям для поддержания равновесия между миром живых и мёртвых. После встречи с Чумой на Горхоне это уже не казалось истинно верным. Доказательств бессмертия Данковский не нашёл, его научную теорию подвергли жёсткой критике, душу изгрызли сомнения. А что ещё он ожидал от Властей, всю свою карьеру укладывающих мироздание в непроницаемые ящики запираемых на несколько замков картотек? Они писали свою историю и продвигали свою науку, чего он хотел добиться? Чушь же. Всё это чушь. Со студенческих лет не заглядывал бакалавр зимой на городской каток, обустроенный на парковом озере. Наблюдение за уставшими от войны жителями Столицы, что свободно рассекали по льду на начищенных коньках, умиротворяло — о, раньше Данковский ни за что бы не пришёл сюда даже ради праздного любопытства. Тем более в праздники, когда только дурак или безумец будет сидеть дома в обнимку с трактатами греческих философов. Казалось, все вырвались из душных квартир на разноцветные улицы, наплевав на дела, политические интриги и заботы рутинных будней. Глядя на радостную толпу празднующих, Даниил впервые задумался о том, что до эпидемии Песчанки и не жил вовсе, так — существовал. Грызся даже не с Властями, а с земными правилами, которые упрямо отвергал всю жизнь. Разочаровался ли его тёмный гений? Нет. Просто он понял, что всё это время искал ответ не там, где следовало. — Звать меня на каток в моём положении — довольно жестоко, не находишь? Поправив шарф и приподняв воротник мехового плаща, Данковский усмехнулся и, потушив сигарету об снег, выбросил бычок в урну. — Прости… Как-то не подумал. Не принимай на свой счёт. Отвечать собеседнику было боязно. Не то из-за прошедших лет. Не то из-за неловкости ситуации. Сделав вид, будто поправляет манжеты перчаток, Данковский опустил глаза и, скрипнув снегом под подошвами новеньких зимних ботинок, обернулся. На выдохе. Спокойно встречая направленный в свою сторону насмешливый совершенно не генеральский взгляд. — Ну, здравствуй, Даниил, — Блок улыбнулся и повесил трость на сгиб локтя. — Поздравляю с возвращением в родную Столицу. Бакалавр немного замешкался, резко выдыхая, но всё-таки протянул руку для рукопожатия. Александр опирался на правую ногу, левую берёг — скованность в некогда сильной фигуре ожившей военной легенды не укрылась от пытливого докторского взгляда. — И тебя тоже, полагаю? — спросил он вместо приветствия и добавил: — Генерал Пепел. Обескураженный, но польщённый, Блок крепко сжал его ладонь и улыбнулся, вскинув брови. На его висках белела седина, слишком ранняя для его возраста, от век расходились морщинки — так и не скажешь, что они почти ровесники. — Брось, Данковский, меня уже год так не называют. Миротворцем кличут, — он поморщился, вновь опираясь на трость, и как-то неуютно повёл плечом, словно сбрасывая погоны. — Не думаю, что я вообще нуждаюсь в каком-либо прозвище. — Таково уж наше общество, Саша. Если не повесят ярлык, то закрепят данное по праву первой роли амплуа. Так я, например, навсегда останусь бакалавром, даже если возьму новую учёную степень, — Даниил сделал шаг назад, кивнув на аллею, ползущую среди сугробов вдоль огороженной набережной, и медленно пошёл вперёд, продолжая: — Значит, это тебе стоит сказать спасибо за мирное небо? Блок громко вздохнул, намекая, что это не самая лучшая тема для дружеской беседы, но тем не менее ответил, провожая взглядом группу молодых людей, спешащих на каток: — Полагаю, что да. Осенью прошлого года взяли Зарницу и встали на границе с Рагеном. Как и предполагало Бюро, вид новейших орудий внёс сумятицу в ряды врага, поднялась паника, — Александр мрачно поглядел на Данковского, который на удивление внимательно его слушал, и усмехнулся. — Приказывали вести огонь на поражение, но я… — Не стал, — уверенно закивал бакалавр. — Это я прочитал в газетах. Что тебя почти приговорили к расстрелу за дерзкое нарушение приказа. Ожидаемо. — Скажем, не почти, — сощурился Блок. — Подписанная депеша уже летела в руки Карминского. Едва не повесили на меня гордое звание предателя Родины. От Столицы до Рагена двое суток пути и, клянусь Богом, я уже видел, как Марк снаряжает всю королевскую рать из комиссариата, вооружившись форменной винтовкой, чтобы организовать мне и моим солдатам пышные похороны. Александр рассмеялся. Смех вышел таким задорным, что страшная история о расстреле, озвученная отставным генералом, превратилась в анекдот. Данковский неиронично выгнул бровь. — Ты говоришь так, словно не был напуган до чёртиков, — с едва скрываемым восхищением заметил он. — Самое время сочинять песни о стальных нервах прославленного народного героя? Александр перестал улыбаться и, красноречиво покосившись на спутника, чуть отклонился в его сторону, признаваясь: — Нет. Я правда был напуган до чёртиков. Любой бы испугался. Разве нет? Со стороны озера донёсся заразительный женский смех. Барышня в белом пальто, неуклюже цепляясь за своего кавалера, заливисто хохотала, пытаясь устоять на коньках. Вспоминая себя в студенческие годы и таких же звонких барышень рядом на этом самом катке, Данковский покачал головой и хмыкнул. — И что же спасло тебя от Марка Карминского? — спросил он, возвращаясь всем своим вниманием к замолчавшему Блоку. — Чудо? Остановившись у скамейки, Александр поправил рукава пальто и, переведя дух, медленно проследовал за терпеливо ожидающим его бакалавром. — Моё шаткое положение спас Герман Орф. Ты прав, своего рода чудо. Приехал на Раген лично, без оружия, держа Марка на привязи, спокойный, как айсберг, — стряхнув снег с плеча, Блок серьёзно нахмурился, намекая, что сейчас не время для циничных медицинских шуток. — Вступил со мной в переговоры, которые длились почти двое суток с редкими перерывами на короткие перестрелки с врагом. Просидели, как два индюка, в палатке под перекрёстным огнём, он даже не вздрогнул, когда недалеко от нашего лагеря разорвался снаряд. Гранитное изваяние, ей богу, не человек. — Тебя не устраивали требования? — поинтересовался Даниил, уже было дёрнувшись в сторону Александра, чтобы поддержать его под локоть, но спонтанно передумал, сунув руки в карманы. — На моей памяти только ты не боялся спорить с Орфом. — Не то чтобы мы спорили. Скорее, — Блок спрятал под шарфом кривую усмешку. — Беседовали. Наш общий враг был готов капитулировать, Власти бы с радостью сдвинули меня с пути, если бы запахло порохом. Но, как говорится, — он цыкнул. — На войне пишутся свои законы. Составили с Орфом мирный договор. С оружием у границ выдвинули условия. И вскоре уже обменивались военнопленными, вот ведь… Германовская магия слова. Данковский услышал в голосе Александра недобрую иронию и не стал допытываться. Молча они обогнули озеро под некогда пышными вязами и свернули в тихий заснеженный сквер с памятником композитору Ковальскому, где Блок жестом предложил Даниилу пройти парк насквозь и выйти к широкой Адмиральской улице. Бакалавр отметил, что военные привычки не стереть уходом в отставку — жест этот получился волевым и резким. Аж захотелось встать по стойке смирно. — Ну, а ты? Два года в ссылке, я слышал, — осторожно начал Александр, обращаясь к нему. — Сложно назвать это ссылкой. Я просто подумал, что остаться в Городе-на-Горхоне — отличная идея, — вздохнул бакалавр. — Небольшое хозяйство, перспективы роста, организация нормальной человеческой больницы, а не скотобойни. Я уже спал и видел, как Каины выделяют мне последние деньги, чтобы выстроить госпиталь получше заброшенного театра и опустевшей мертвецкой на Складах. — Что-то мне подсказывает, что ты бы не смог жить на Горхоне. Мелковато для твоих амбиций, — прервал Блок набирающую обороты речь Данковского, и тот закатил глаза: — Саш. Остановившись, Даниил поджал губы и вздохнул. — Город скорее, — через силу признался он. — Был для меня великоват. Да и климат там скотский. Головные боли во время цветения трав. Антисанитария в Кожевенном. Люди, способные переломить тебя, как тростинку, если им поперёк дороги встанешь. Средневековье. Он почувствовал на себе внимательный взгляд и прикусил язык. Да, от Блока правды не скрыть — всё видит генерал. И ложь в голосе распознает, даже если держать на лице непроницаемую маску и говорить на одном дыхании. — Впрочем, да. Новую Танатику я бы там не развернул при всём желании. Без Многогранника, сам знаешь… Нечего создавать. Только разрушать остатки. Блок мгновенно помрачнел. Видимо, ещё свежи были воспоминания о том, как он, послушав Бураха с его приказом от инквизитора, разворотил в пыль величественное изваяние, штыком рвущее самое сердце Города. Данковский по прошествию двух лет уже и перестал на него злиться — что возьмёшь с человека, который привык исполнять чужую волю, когда дело касалось судьбы всей страны. Да. Даниил больше не горевал. Оттого и улыбнулся, заметив, как Александр нахмурился, как приподнялись его плечи. Доктор протянул руку, стряхнул с рукава Блока снег и легкомысленно отмахнулся. — К чёрту. После драки кулаками не машут. Там ведь впереди Адмиральская, да? — бакалавр сощурил глаза, вглядываясь в полумрак парковой аллеи. — Она с Кровельной пересекается, я правильно помню? — Правильно, — немного расслабился от смены темы Блок и просиял. — Пока нас обоих не было, Кровельная стала пешеходной. Перекрыли там всё и открыли музей Александрийского бюро в бывшем здании почтамта. — Надо же, — бакалавр фыркнул, убирая мёрзнущие руки в карманы. — И что же там за экспозиция? — Военная техника, обмундирование солдат, планы маневров, отдельный зал, посвящённый военной медицине. Интересуешься? — Александр смело ускорил шаг, почти обгоняя доктора, но вскоре решил поберечь ногу. Даниил пропустил мимо ушей явное предложение сходить на просветительскую экскурсию и, не спуская цепкого взгляда с простой деревянной трости, спросил: — А это… Сувенир с войны? Не сразу смекнув, что Данковский имел ввиду, Блок скривил губы и язвительно ответил: — Скажешь тоже, «сувенир», — фыркнув, он выпрямился и повёл плечом: — Все мы с войны что-то привезли. Ожоги, ссадины, порезы. А мне пуля угодила в бедро. Вот, врач сказал не нагружать, до сих пор болит, зараза. — Плохой у тебя врач, — буркнул Даниил. — Боли, естественно, никто не отменял, но я уверен, что дело было в недолжным образом оказанной первой помощи. Резко выдернули пулю или наоборот оставили внутри осколки. Я бы осмотрел при случае, если позволишь. Встретив взгляд Александра, бакалавр опешил, заметив в нём тёплую насмешку, и приосанился, ничем не выдавая лёгкого смятения в потемневших глазах. Только слепой не заметил бы страстного желания Данковского вернуться к частной практике. И к Александру. — Позволю. На этом уверенность Даниила как ветром зимним сдуло. — Позволю, только не ворчи. Блок тихо рассмеялся и легонько боднул бакалавра плечом. — Даже если бы не позволил, ты бы всё равно навязался. Тебе только повод дай. — Неправда! — воскликнул Даниил. — Просто не могу смотреть на то, как жутко ты хромаешь, в голове не укладывается. Он ощущал на себе его пытливый взгляд, исподтишка любовался улыбкой, столь редко появляющейся на строгом волевом лице. Странно было видеть Сашу таким после Горхона, вытянувшего из сломленного войной генерала последние силы для борьбы с собственными демонами. Когда карантин спал, Даниил провожал его на вокзале — глядел в спину, прокручивая в голове воспоминания о былом и стараясь не думать о смерти тех, кто все эти долгие годы был ему дорог. Так уж сложилось, что Александр входил в этот список обречённых с вычеркнутыми именами. Но его, благо, минула участь смертника. Даниил мотнул головой, ёжась от холода, и поджал губы, насильно срывая с себя маску виноватого. Праздник же, а он отчаянно поддавался меланхолии, как какой-нибудь пьяница в подворотне. Взгляд ещё этот Сашин, такой напряжённый, взволнованный. Того и гляди расспрашивать начнёт. — Ну, — доктор кашлянул в кулак и покосился на Александра. — И какие у тебя планы? Политика? Они свернули на Адмиральскую. — Ой, да брось, из меня политик, как из пингвина сокол, — хрипло отозвался Блок. — Преподавать буду скорее всего. Курсанты из бюро жаждут видеть меня за кафедрой. Смешно звучит. Даниил покачал головой. — Не смешно. Скорее страшно, — он картинно испугался, но вскоре искренне улыбнулся. — Из тебя получится хороший наставник, Саша. Дерзай. — Приятно, что ты веришь в меня, — с благодарностью кивнул Александр и тихо поинтересовался: — А у тебя? Думал о том, чем хочешь заняться? Снег зарядил крупными хлопьями, скрывая фонари, таблички с номерами домов, чужие окна и плотно закрытые столичные двери. Александр терпеливо ожидал услышать ответ на свой вопрос, но бакалавр молчал, наслаждаясь видом уходящей вдаль праздничной Адмиральской. Сохраняя эту затянувшуюся тишину, повисшую между ним и Блоком, он и не заметил, как свернул с яркой улицы в холодный изогнутый переулок. Ноги несли его в сторону Кровельной. Сами. Зная, что держать туда путь не стоит, он всё равно упрямо вёл Блока по следам былой славы, не решаясь продолжить или инициировать неловкий разговор по душам. Раз уж он вернулся и, — о, чудо! — вышел прогуляться по праздничной Столице, следовало подбить все хвосты и расставить в конце предложений недостающие точки. Одна из таких точек и ждала его на Кровельной улице в доме под номером 33. — Куда мы? — Александр придержал его за плечо, напряжённо хмурясь. — Мне казалось, идея с музеем тебе не понравилась. — А мы и не идём в музей, — Данковский мрачно хмыкнул. — Мы мигом, я только попрощаюсь. — С кем? Бакалавр многое успел позабыть. С тех пор, как по Кровельной запретили проезд городских экипажей, там обосновались студенты и интеллигенция с их бесконечными клубами и закрытыми галереями. Миновав небольшую аптеку с кованой вывеской и двухэтажную парикмахерскую, Данковский коснулся ладонью высокого забора, которого здесь раньше не было, и без лишних колебаний ступил во внутренний дворик, чуть обогнав Блока. Он не торопил спутника, неспешность его успокаивала, но едва он увидел знакомый обгоревший фасад, стыдливо прикрытый рваной драпировкой, сердце его болезненно затрепетало. Ведя рукой по протянутой вокруг сетке оцепления, Даниил потрогал края ржавой таблички и подцепил пальцами наклеенную поверх неё листовку инквизиции. Чернила выцвели, но он всё же смог разобрать написанное: «Опечатано комиссаром Филином. Посторонним вход воспрещён. Ведётся расследование». Блок замер шагах в трёх, не решаясь подойти. Даниил посмотрел на него в поисках поддержки, но холодный взгляд голубых глаз обрисовывал запорошенное снегом здание с постепенно проявляющимся осознанием. Слова тут не требовались. Разглядывая листовку, Данковский потянул краешек рассыпающейся бумаги вниз и прикоснулся пальцами к выгравированным буквам. Танатика. Да. Они никогда не скрывались от Властей. А Власти вечно делали вид, что их не существует в переулке на Кровельной 33. — Ты знаешь… Что это за дом? — безрадостно поинтересовался бакалавр. — Это было очевидно с самого начала, — опираясь на трость, Александр утомлённо выдохнул. — Что ты приведёшь меня сюда. Танатика молчала. Когда-то здесь кипели бурные обсуждения, проводились дерзкие эксперименты и устраивались дикие игры со смертью, выходящие за рамки человеческого понимания и морали. Во всяком случае, Даниилу так казалось. В канун Нового года он традиционно собирал всех в лекционном зале и, поднимая бокал вина, обещал, что уже вот-вот докопается до сути и вознесёт всех своих соратников к вершинам научного сообщества. К гениям медицинской мысли. К богу. Как если бы он вообще существовал. Одурманенный воспоминаниями, бакалавр опустил руку на тяжёлую цепь, висящую на воротах, и уже думал пробраться за линию оцепления, но крепкая рука Александра удержала его на месте, вытаскивая из омута памяти. Данковский, натужно дыша, нехотя обернулся и обречённо проговорил: — Они запретили мне практиковать. Пока ты страну спасал, я сидел в этом проклятом городе на Горхоне и всё пытался понять — повесят меня по приезде или бросят в сырые застенки комиссариата доживать свой век, — переведя дух, бакалавр крепко сжал руку в кулак и, подавив желание ударить по табличке, обессиленно опустил плечи. — Планы на будущее? Для начала хотелось бы понять… кто я теперь. Научный диссидент или смиренник, спокойно принявший чужие правила игры? Вот ты как считаешь? Блок повесил трость на решётку забора, отряхнул Даниила от снега и накрыл ладонями его предплечья. Он долго молчал, глядя под ноги. Затем медленно поднял глаза. Данковский, заметив замершую на ресницах Александра снежинку, невольно улыбнулся через силу и кончиком мизинца стряхнул её в сторону. Однажды зимой он так уже делал, когда Блок, тогда ещё офицер, впервые позвал его прогуляться под вязами в городском парке. — Я считаю, Данковский, что раз тебе был дан второй шанс, — неожиданно заговорил Александр, разгоняя облако меланхолии. — Самое время взять себя в руки и понять наконец, что ты — это ты. Играть определённую роль в театре положено, а мы с тобой в реальности, где никто не выдаст тебе новый сценарий. Занавес закрылся. Зрители разошлись. Пора жить дальше. Даниил боязливо покосился на обугленное здание Танатики и, нехотя отступив от забора, продекламировал: — «Жизнь — только тень, она — актер на сцене. Сыграл свой час, побегал, пошумел — И был таков». Александр недоумённо дёрнул бровью, а бакалавр, отступив ещё на шаг, кивнул, мысленно отрезая себя от Танатики и от её стен. Да, Саша был прав. Пора. — Если ты не понял, я цитировал Макбета, — сокрушённо выдохнул он, внезапно обнаружив, что начинал замерзать, — двор продувался, казалось, всеми ветрами Столицы. Поёжившись, Данковский сделал шаг назад, ещё один и ещё, отдаляясь от здания и от обескураженного его поведением Александра. — Прощайся уже, — Блок покачал головой. — Тебя бы в тепло да чашку чая в руки, а не за прошлым гоняться. Праздник как-никак, Дань. Ветер подхватил край порванной драпировки и приоткрыл Даниилу вид на выбитые окна и зияющую черноту внутри Танатики. Говорить вслух он ничего не стал, просто постоял несколько долгих секунд неподвижно и, когда Александр, хромая сильнее обычного, подошёл к нему, как по щелчку вышел из транса. — Саша, — позвал он тихо. — Ты уже… — Данковский попытался взять под контроль свою мимику, но как он ни старался, а всё равно нервозно моргал и морщился, будто перестраиваясь с одной волны на другую. — Ты уже решил, где будешь праздновать Новый год? Блок склонил голову набок. Видимо, всё-таки услышал за этим жалким «где» более приближенное к реальности «с кем». — А что? Не в силах больше находиться рядом с обезличенным Инквизицией зданием, бакалавр мужественно выпрямился и, стараясь не торопиться, медленно направился в сторону выхода из дворика. На полпути он неожиданно протянул руку, взял Александра под локоть и ответил: — Просто подумал, что мы могли бы… — На каток я не пойду. Данковский притормозил и фыркнул, оставляя за своей спиной шлейф невысказанной печали. Танатика скрылась за высокими заборами, за снегопадом, за стеной из противоречий, не было смысла продолжать эту немую войну с самим собой. Он тяжело выдохнул, вывел Блока на Адмиральскую и наконец поставил эту точку. Вынужденно. Стиснув зубы. «Ты — это ты» — прозвучало в его голове эхом Сашиного командирского голоса. И дальше тишина. — То есть, если я приглашу тебя, скажем, на консультацию, ты согласишься? — вновь заговорил Даниил и, с опаской поглядев на Блока, тихо добавил: — Я по поводу твоей хромоты, разумеется. — О, теперь предложение отпраздновать Новый год вместе так называется? Консультация? Серьёзно? Всё ещё выбитый из колеи посещением сожжённых останков Танатики, Блок сдержанно рассмеялся. Даниилу смех этот показался вымученным, беспокойным, но вскоре и это тревожное ощущение засыпало крупным пушистым снегом. Саша жестом попросил остановиться на короткий привал. Перехватив трость поудобнее, он выпрямился, погладив пальцы бакалавра, с силой сжимающие его предплечье, и кивнул с доброй улыбкой на раскрасневшемся от холода лице: — Новый год — праздник, который не стоит проводить в одиночестве, Даниил. Так что… Напрягшись от этой мучительной недосказанности, бакалавр стряхнул с плеча Александра вездесущий снег и, убедившись, что в их сторону никто не смотрит, уткнулся носом в плотный чёрный шарф, повязанный на его шею. От Блока, как и всегда, пахло терпким бергамотом. Немного иронично было вернуться в канун Нового года, да? Вернуться, чтобы услышать брошенное как бы невзначай: — Показывай, куда идти. И там, где десять лет назад стояла точка, поставить наконец жирную запятую.