Архитектура в нюансах

Между тем новое утро неумолимо поднималось над Москвой. И в то самое время, когда Рита уснула после встречи с Ольгой, в квартиру Веры позвонила уборщица. Циферки на электронных часах сровнялись в десять-ноль-ноль. Работница пришла точно к назначенному времени, поэтому Вере оставалось пенять исключительно на собственную забывчивость и мысленно убеждать себя, что этой маленькой киргизской девушке совершенно неважно, как выглядит её нанимательница, что её только порядок и груды песка у стены интересуют, а не полусонная хозяйка со склерозом. Будильник звонил час назад, но Вера начисто забыла о визите, который сама вчера назначила и осталась валяться в кровати. Теперь же ей было неудобно и некомфортно в своём слишком домашнем состоянии. Отругав мысленно всех советчиков от квартирного дизайна, чьими стараниями люди сейчас поголовно устраивают «полустудии» — квартиры с объединёнными кухней, прихожей, гостиной, а иногда ещё и спортзалом, где, как правило, просто стоит велотренажёр перед телевизором, Вера обозначила фронт работ и сбежала к плите. Мысленно выстраивая четвёртую стену между сектором кухни и всей остальной квартирой, пыталась вспомнить, как варить кофе. В старой квартире, из которой Вера гордо ушла от мужа и прежней жизни, у неё осталась отличная кофемашина. В этой подобной роскоши не наблюдалось, зато была турка и новая банка кофе. Постояв над этой банкой, Вера воровато оглянулась на девушку в наушниках. Та была занята уборкой — тщательно и аккуратно собирала штукатурный песок в пакет из плотного пластика. Своей очереди ждали пылесос и влажные тряпки, а ещё вся доступная мягкая и прочая мебель. Вера с облегчением вздохнула, подавила зевок, насыпала в турку кофейной крупы, залила водой и поставила на средний нагрев. Первая утренняя победа — руки помнят нехитрые действия, чистота наводится, и скоро квартира обзаведётся свежим воздухом и приятным запахом. Жизнь прекрасна! Первая утренняя грусть прозвучала иначе: какого чёрта я вообще здесь делаю, в этой чужой, нелепой квартире и в жизни в целом? Сколько той жизни осталось, и вообще что это за жизнь такая — одинокое утро, уборщица и никому не интересный кофе? Поглядывая одним глазом за туркой, чтобы успеть вовремя среагировать и не допустить неуправляемого кипения, Вера достала из шкафчика бутылку, сверкнувшую французскими звёздами. Вновь оглянулась на девушку и уже не на шутку разозлилась: повзрослела в три раза по шестнадцать, а веду себя как школьница, шарящая в родительском буфете и боящаяся наказания! Что за нонсенс? Выдохнув досаду, Вера вовремя заметила поднимающуюся в турке пену и сняла с конфорки. «Первая радость» вывела новый счёт утренних побед. Душа встрепенулась, растревоженная обонянием — пространство кухни густо заполнилось сказочным ароматом свежего солнечного напитка, в который «первая грусть» непременно добавила горечи. Вера аккуратно налила кофе в чашку. В турке осталась ещё половина. Вера отставила её в сторону, а в чашку с кофе доверху добавила коньяка. Слегка кивая в такт неслышной музыке и едва не пританцовывая, уборщица аккуратно расправлялась с песком и пылью, не обращая ни малейшего внимания ни на что, кроме беспорядка, но Вера зачем-то продолжила бессмысленный внутренний спор: «Это вообще-то мой дом! Хоть и временный. И содержимое буфета тоже моё! И какая беда в том, что это юное, невинное создание вдруг увидит, как взрослая женщина, едва проснувшись, начинает день с коньяка?» Едва не обжигаясь температурой и крепостью, Вера сделала глоток с привкусом кофе и переместилась к окну, потому что — не у плиты же стоять. Ничего интересного за окном не наблюдалось. Снег, промозглое утро, облетевшие деревья и старые, крашенные в жёлто-зелёный заборы, между которыми какая-то девица пытается выгулять трясущуюся собачонку. Тоска, одним словом. Однако после третьего глотка коньякофе на душе потеплело. Взгляд отметил строгую музыку линий, застывшую в архитектуре некоторых зданий, и то, как гармонично распределились оттенки серого в выцветшем камне стен. И тут за спиной взревел пылесос. На самом деле его шум был едва слышен, но шутник в мозгу Веры выкрутил ручку громкости к максимальным значениям, чтобы ехидно посмеяться над тем, как женщина едва не подпрыгнет, глотнёт кофе больше рассчитанного, а потом побоится раскашляться на подоконник и стремглав бросится к мойке. «Это было на самом деле глупо, и Семёнов бы посмеялся». — Вытирая губы салфеткой, Вера почувствовала вторую волну опьянения, видимо усиленную скачком эмоций, и мысленно иронически нарекла её «добрым утром». Приписывая поднявшееся настроение вовсе не воздействию алкоголя на нервную систему, а солнышку, разгоняющему вчерашние тучи, и даже твари дрожащей, заливисто тявкающей на весь старый двор, Вера с облегчением улыбнулась. Собачонка в цветной попонке тряслась, зябко поджимала по очереди лапки и всеми данными ей при рождении вариантами лая, гавканья и визгливого тявканья тщетно пыталась обратить на себя внимание хозяйки, провалившейся в смартфон. — Вот уж кого никогда не хотела себе, так этих карманных чудовищ, — поморщилась Вера на слишком высокие, резкие звуки, раздражающие слух даже здесь, хоть и изрядно приглушённые фильтром этажности и стеклопакетом. — Это модно вроде, таскать с собой подобные живые игрушки. Кто там из знакомых увлекается? — Вера покопалась в памяти, вытаскивая на свет шелуху всевозможной неважной информации. — Вроде у Сойкиной что-то наподобие и ещё у Карлиной. К новой чашке кофе Вера собрала бутерброд с чёрным хлебом, мягким сыром и свежим огурчиком. Однако подогретый алкоголем и кофеином аппетит требовал большего и зачем-то напомнил, что Семёнов, например, на завтрак вообще любит котлеты или жареную колбасу (хотя бы), а все прочие рецепторы памяти почти осязаемо воспроизвели запах шкворчащего на сковороде жира. — Да идёт он к чёрту, твой Семёнов! — перебивая голос в собственной голове, психанула вслух Вера и заглянула в холодильник. — Вон деликатес вчерашний — растрепашки из сыра. Чем не отличный завтрак под горячий конь… простите, кофе? Вера решительно извлекла деликатес на свет божий. Несколько сырных колобков с разными начинками уютно покоились в фирменной упаковке. Срок годности уверял, что до завтра их можно спокойно съесть и ничего кроме пользы не случится. Но Вера на всякий случай всё равно критически обнюхала «растрепашки» и лишь потом осторожно покормила нетерпеливо ворчавший желудок. За это время «блоха в попонке», как Вера честно окрестила про себя давешнюю собачку, попачкавшую дворовый снег, сменилась таксой и двумя игривыми собакенами, подсказал обветренный голос в голове Веры вместо определения пород, в которых она ровным счётом ничего не понимала. Эти бегали и резвились в обнесённом забором пространстве детской площадки, месили лапами снег с песком и подснежными ржавыми листьями, растаскивая всё это из-под деревьев к разноцветным пластиковым горкам и качелям. — Ну и свинство! — возмутилась Вера. «А где же им ещё гулять? — вспомнила какая-то другая Вера фразу из старого фильма, и обе задумались. — А действительно? Где?» Новая порция коньяка с кофе была призвана в помощь мыслительному процессу. — Вот мы проектируем дома, дворы, целые микрорайоны, — размышляла вслух Вера. — Но ни разу я не видела в тех проектах собачьей площадки. Детские есть, спортивные — нас обязывают, хотим мы их или нет, а вот собачьих нет! Чувствуя обиду за всех невинных четверолапых существ, на волне острого осознания вопиющей несправедливости Вера отставила чашку недопитого французского кофе и потянулась к телефону. Она кипела негодованием, и кипение заглушало грусть-тоску, делая жизнь наполненной и настоящей. «Так жить нельзя! Это в корне неправильно! Неверно! — взрывалось субботнее утро возмущёнными прозрениями. — Кому первому только позвонить? Семёнову или Кампински?» И вот здесь, на самой высокой ноте, Вера разочарованно остановилась. Вторая фамилия неприятной тоской сдавила горло и обессмыслила все «первые победы» этого утра. Воспоминания о вчерашнем вечере с Кампински и обо всём, что было с ней пережито до вчера, погасили фальшивый запал. Мысли осыпались то ли снегом, то ли осенними листьями, то ли вообще пеплом. Кампински по выходным не берёт больше трубку, а с Семёновым Вера не хотела разговаривать. Оставив смартфон на подоконнике, она допила изрядно остывший кофе, однако градусы ни его, ни её уже не грели. «Что там у нас на сегодня?» — переключилась на дела. Это всегда помогало — забить графиком свободное время, чтобы его не забивали бестолковые душевные метания. На утро была намечена уборка, и процесс запущен. Затем по расписанию поход к мастеру на маникюр. К сыну ещё обещала сегодня заехать. Антон придумал повод, которого Вера не помнила, но там и без прочего ясно, что он просто хочет устроить встречу папы и мамы с целью их помирить. И ведь взрослый уже, состоявшийся, почти женатый, а всё как маленький. — Себя бы поставил на моё место, — вздохнула Вера. — То «наше» исчезло, ушло, пролетело бестолковым кино с давно потерявшими актуальность сюжетными поворотами. Осталась только жалость по исчезнувшему сказочному времени, по себе на двадцать лет моложе и ужас от себя на двадцать лет старше. С Семёновым мы родные, но совершенно чужие. Да, он проверенный в боях и известный со всех своих сторон — слабых, сильных, всяких — товарищ, с которым я родила и подняла сына. И что? Разве я что-то ему или кому бы то ни было за это должна? Послевкусие слишком быстро промчавшегося опьянения выпало в осадок ленью, высадило утро сразу на задворки дня и психики. Замолчав и уже не задумываясь, слушает ли её киргизская девочка, Вера глядела в себя, а через себя в проекцию прожитого. — Вот, например, Кампински. — Она создала в памяти 3D-модель единственной своей любовницы, повертела её, пробежала, словно по оглавлению, по вехам встреч. — Она никогда, если не врёт, а я думаю, что не врёт, не встречалась с мальчиками, не планировала никакой семьи, пока не вляпалась в Риту, и ничего. Рита вообще инопланетянка, её ни одна из человеческих групп, кроме кришнаитов, в свои члены не примет, и тоже ничего — они имеют право на личное счастье. Забыв, к чему вообще их вспомнила, Вера помолчала. Проморгав Ольгин образ из затуманившегося сознания, приоткрыла окно просвежить ставшую слишком душной от утренних дум кухню. «Вот ещё девушка Мей…» — подсказал внутренний голос новое непонятное, но его прервали внешние звуки. Постучав костяшками пальцев в какую-то из деревянных поверхностей, на номинальном пороге кухни остановилась Ай… (гуль?). — Да? — Вера повернулась на стук, спешно пытаясь вспомнить восточное имя уборщицы. За ним вместо подсказки магическим образом всплыла совсем никак не рифмующаяся сюда Джамала (кстати, как она там?) и эхо Городка. — Я закончила. Мусор заберу с собой, как пойду. Нужно, чтобы вы посмотрели, проверили. — На удивление (ох уж эти стереотипы), произношение девушки не имело даже намёков на какой-либо акцент. Фразы строились правильно, и каждое слово крепко сидело на своём месте. — Давай я тебя кофе угощу, — спохватилась Вера. Но девушка с жемчужной улыбкой отказалась, да и Вера вспомнила, что кофе больше нет. — Спасибо. Не нужно, — отмахнулась Айгерим. — Я от него засыпаю, да и некогда и неудобно. Вера не назвала бы её красавицей (куда там до Джамалы!), но вот эта искренняя улыбка подкупала и покоряла. — Ты хорошо очень говоришь. — Мысленно ругая себя за бестактность, Вера всё же озвучила мысль. — Давно здесь живешь? Вместе они проходили по студии в стиле еврошик с кривой теперь инсталляцией строительного хенд-мейда, проверяли выполненную работу. — Я здесь родилась, — отвечала девчушка на ходу и прямо на глазах росла в глазах Веры. — Учусь в педе, а уборкой просто подрабатываю. — Вот как? — Вера старательно гасила избыточное удивление повышенным вниманием, с которым принялась изучать идеально прибранную комнату, но удивление, призвав силы выпитого алкоголя, всё-таки прорвалось: — Нет, ты серьёзно? Айгерим улыбнулась шире, кивнула и добила: — Да, на филологическом. Я буду учительницей русского и литературы. И кстати, в следующий раз, когда понадобится уборка, можете звонить мне напрямую, договоримся на более удобное для вас время.