Архитектура в нюансах

— Да не, мам, всё нормально. Я Нельсона хотела спросить. — Зажав телефон головой и плечом, Мей стянула перчатки и аккуратно перехватила аппарат рукой. — Чтобы фотку он одну посмотрел со старым ремонтом… А… В гараже? У-у-у. По выражению лица Мей можно было подумать, что отчим её оказался на Луне или где-то на околоземной орбите, откуда теперь вернётся не раньше, чем рак исполнит арию о дождях, идущих исключительно по четвергам. — И давно это с ним? — Не успевая скрыть досаду, Мей неосознанно перешла на тот самый ироничный тон, который родительницей не приветствовался, и тут же получила назидательное «матери не хами!». — Хреново. — Мей пропустила мимо ушей назидание. — А я так на него рассчитывала. В этой части квартиры, превращённой из двух комнат и коридора между ними в одно большое пространство со странной геометрией, её голос звучал резче. Повышенная акустика была тому виной. — Жаль, — не слушая бесконечную тираду матери, продолжила Мей. — Против Нельсона в этом деле даже гугл мне не помощник. Нет, мам, это не тот, про кого ты подумала, и нет, не этот. Мам, гугл — он вообще не человек. Может, сходишь в гараж, а? Прозвучавшее предложение предсказуемо вызвало развёрнутый ответ о святости личного пространства (в данном случае — гаража) вкупе с личным временем и прочая, и прочая. С некоторых пор Маман погрузилась в изучение новых психологических веяний. На отношениях с Мей они никак не сказались, зато лекции на эту тему мама могла читать долго и со вкусом. Мей не спорила, не перебивала. Слушая монолог в трубке, словно радио, без интереса взирала на окрепшее за окном утро, на гонимые холодным ветром по холодному небу солнечные облака и лениво придумывала контраргументы. Ни один пока не показался достаточно убедительным, зато мама неожиданно запуталась в собственном монологе и сама же себя принялась убеждать сходить и помочь. — Да, да, — офигев от внезапного счастья, горячо поддержала Мей. — Убедиться, что твои знания востребованны и настолько ценны, что приходится нарушать даже такое священное место, как гараж. — Мей умолкла, успевая на этот раз проконтролировать поток нелюбимой и не понимаемой мамой иронии и даже опровергнуть подозрительное «ты издеваешься?». — Мам, я серьёзна как никогда. Там в квартире очень хорошего человека осыпалась доисторическая штукатурка из серии «сделай сам и забудь, как ты это делал», а квартира съёмная, а человек очень душевная женщина, учительница, представляешь, сколько ей насчитают в оплату здесь? Про учительницу Мей нагло сочиняла на ходу, зная мамину слабость и жалость к этой героической профессии. «Книжки, опять же, на тумбочке», — услужливо подсказывало подсознание. — Ладно, схожу я, — сдалась мама в далёкой Ленинградской области. Мысленно прокричав троекратное «ура!», Мей воспрянула духом и уже веселее посмотрела на странный экран — кусок стены, освещённый прожектором, идеально ровный и супер-идеально-гладкий, ждущий своего часа, мечтающий обрести индивидуальность и оригинальность. — Здесь? — Мей повторила за мамой вопрос, давая себе фору на осознавание, в какую сторону изменилась тема. — А-а, в этой квартире… Ещё пару месяцев. Да им просто пса не с кем было оставить, а ремонт прицепом, — негромко рассмеялась Мей. — Шучу. Но пёс — да, тоже присутствует, угу. Потом? В Питер домой. Да, там тоже квартира ждёт. Да не, дождутся. Там ещё не всё дорисовано… М? Не, не я, дизайнер свой. Нет, не Манка. И да, конечно же я планирую взяться за ум, стать кем-то, а не всю жизнь красить чужие стены, как мой бестолковый отчим. Ага, была у меня замечтательная работа, мам, давай ты как-нибудь Нельсона добудешь к телефону, а за жизнь потом поговорим? Хорошо. Жду. Мей дождалась отключения связи и с шумом выдохнула. Диалоги с родительницей всегда заканчиваются её недовольством. Когда Мей училась в институте — плохо учишься, и вообще, что за дурацкий выбор, кому сейчас нужна реставрация. Когда устроилась в частную галерею — что за профессия такая, искусствовед? Подозрительно получать такие деньги только за то, что ты отличаешь Мане от Моне. А когда единственное, что удержало в этой жизни после личного краха, — работа руками, мама ворчит, что была же у тебя хорошая работа. Странные эти мамы. Оправдываясь лучшими побуждениями и желанием добра — без ножа режут и душат без верёвки, живьём. Спрятав смартфон в чехол, где его не достанет строительная пыль и прочие инородные частицы, Мей оставила маму в том же прошлом, где осталась «хорошая работа» с прочими неудачами, и критически ещё раз осмотрела освещённый прожектором фрагмент стены. Здесь по совместному с квартирными хозяевами замыслу должна нарисоваться вставка самой капризной из декоративных покрасок. Остальное пространство займётся рельефной штукатуркой и ещё одним способом покраски, за которыми даже памяти не останется о висевших здесь когда-то обоях с коврами. Всё будет стильно, оригинально, штучно. К этому шедевру Мей готовила основание и готовилась сама несколько дней, и вот, когда она собралась вплотную приступить к творчеству, посыпались — мама, Нельсон, шабашка… В другом порядке, но не суть. — Как говорил наш друг Гераклит — omnia fluunt, omnia mutantur! Ничто в этом мире не остаётся постоянным или неизменным, даже стены в бабушкиной квартире, — вслух продекламировала Мей и заодно напомнила себе, что в три у неё встреча в строительном с «обеими Кампинскими», а до этого ещё Друга нужно выгулять и самое главное — создать на экране стены эталон совершенства, что, впрочем, тоже не один день займёт. Ответ Рите Мей написала в шесть утра, справедливо полагая, что в такое время в субботу утром не спят лишь сама Мей и её родезийский друг, что, пока Рита получит, прочтёт, обдумает и напишет, наступит по меньшей мере вечер, если вообще не завтра (к любимой же она едет или как?), но здорово просчиталась — за что корила себя с самых шести утра на все известные лады. Вообще, пора бы уже привыкнуть всё касающееся Риты переворачивать с ног на голову. То есть прикидывать, как в той или иной ситуации поступят нормальные люди, и делать, как им даже в голову не придёт поступить. Там, где Мей в ответном послании расплывчато предположила, что в магазине может не оказаться в наличии нужных им образцов, Рита прочла как «конечно, давайте поедем и всё узнаем вместе на месте!». И вот теперь всем троим предстоит радостно шастать между витрин с псевдолепниной. Держа в голове картину того, как должно всё сложиться на вверенной ей стене, Мей не торопясь создавала хаос — подобный тому, какой вызывало в её мыслях зеленоглазое безумие по имени Рита. И хотя известно, что если внутри вас нет хаоса, то вы никогда не сможете создать танцующую звезду, Мей бы поспорила с этим постулатом. Ницше просто не был знаком с марсианкой Ритой, иначе никогда не сморозил бы подобного. «А она, кстати, сама-то понимает, как идиотски мы с Кампински будем себя чувствовать? — приходило насущное на смену язвительному философу. — Удивительно, что Ольхен с её характером тогда ещё не повыбрасывала нас в окно. Странная парочка». «И вообще». — Забросив мысли о непонятном под ковёр (то есть укрывку), Мей отдалась творчеству. Первую в своей жизни «декоративку» она нанесла на заляпанную стену угла спальни, отгороженного от остальной комнаты старым как мир шифоньером. Было тогда Ленке лет девять, а вместо всяких затейливых красок, шпаклёвок и прочего имелись только изрядно подсохшая гуашь и горячее желание творить. Жаль, мама не оценила явного таланта дочери, а лишь долго ворчала на все лады: «Варвар ты, варвар». Зато отчим воодушевился и предложил сделку: на следующую шабашку Мей пойдёт с ним и выгородит перед Маман время, которое Нельсон просто проспит в своём гараже вместо работы, а взамен он научит, как растянуть малое количество гуаши на гораздо бо́льшую площадь стены. Это была шутка и одновременно правда. Нельсон обладал тем чувством юмора, которое мать Мей не только не понимала, но и терпеть не могла и, наверное, поэтому относилась к нему со всей серьёзностью. А вот девчонке в мамином ухажёре нравились как раз исключительно его шутки, манера их высказывания, а всё остальное бесило и раздражало. Отца Мей не помнила. Гораздо ярче вспоминалась квартира со множеством самых разных жильцов, появлявшихся из дверей в захламленном коридоре, как хрипловатая искусственная птица из странных часов домиком. Там никогда не было тишины. С квартирой резко контрастировали старинные казематы музея, в котором работала мама: в них тонули любые звуки, свидетельствующие о жизни на земле. Нельсон однажды пришёл в тот музей с бригадой ремонтников и остался в жизни матери и самой Мей, бывшей тогда ещё Ленкой-первоклашкой. И если вдаваться в ещё бо́льшие подробности Ленкиной биографии, то справедливости ради нужно отметить, что звучное, полюбившееся прозвище совершенно случайно дал ей он же — Нельсон. Притащившись вместе с матерью в школу на выставку детского творчества — поделки, рисунки и прочее, — Нельсон долго с усмешкой разглядывал выставочные работы, а затем глубокомысленно заметил: «Сто́ящего здесь немного, и то нарисовал какой-то китаец Меи». Это было обидно! «Во дура-ак, — прошипела девчонка и фыркнула. — Это Ф. И. О. — Марке Елена Игоревна. Сам ты китаец!» Тогда Нельсон (и почему его всегда все звали только по фамилии?) изобразил удивление и добродушно хохотнул: «Так это ты, что ли? Здорово рисуешь!» — Мда, неплохо, — отмечала Мей сейчас, выводя далеко не первый стенной шедевр в своей жизни. В детстве ей очень нравилось «работать» с Нельсоном. Во-первых, в этих походах у неё была куча свободного времени, во-вторых, полная свобода творчества без оглядки на перепачканные руки или одежду, в-третьих, довольно интересные компании частенько сменявшихся коллег отчима — какие-то странные художники, музыканты «в завязке», «шабашники» с хитрыми глазами и заразительным смехом. Вместе они из настоящих развалин и старых квартир создавали нечто прекрасное и при этом, в отличие от чопорных дам с маминой работы, не причитали укоризненно по любым незначительным поводам: «Ну ты же де-е-евочка! Зачем ты туда влезла?» или «Посмотри, как ты перепачкалась». Ленка в то время не особо делила мир на мальчиков и девочек, но последним определением её часто доставали и требовали каких-то глупых соответствий. Будто «девочка» — это не человек, а непонятное существо с идеально чистыми руками и без фантазии. Она была Мей и больше всего хотела заниматься тем, что ей нравится. Поэтому, если кому-то что-то в ней или её деле не нравилось или казалось неподходящим для девочки, значит, они сами были дураки и пролетали мимо. С мамой только это не срабатывало — её мимо не пошлёшь. Зато Нельсон всегда оказывался рядом. Второй Ленкиной страстью стали собаки. Вернее, сначала это была серьёзная девчонка, пробегавшая с собакой по утрам мимо нельсоновского гаража куда-то дальше в лесополосу. Тело Мей тогда бунтовало, как у Маугли в одноимённом мультике. Весь непростой, но хотя бы понятный до этого мир смешался в первозданный, тревожный хаос, в который проваливалось сознание вместе с душой и правилами приличия. Возможно, поэтому Мей однажды просто побежала за той девчонкой и открыла для себя новый мир — за лесополосой находилась кинологическая школа, в которой Юлька работала. Смешно сказать, но Мей тогда сама не могла понять, кто или что ей больше нравится — серьёзная девочка в кепке или то, как бестолковые, но милые щенки под её руководством (и главного тренера ещё) становятся «толковыми». Это особенно поражало. Словно что-то расплывчатое обретает форму, рассеянная во все стороны энергия — вектор, безумие — разум. Как раз то, чего во внезапно взорвавшемся мире Мей смертельно недоставало — порядка, определённости. Настойчивостью и упрямством Мей умудрилась попасть в собачью школу, хотя ни учеников человеческой расы, ни волонтёров туда не брали. Юля другое дело — главный тренер был её дядей, и она практически выросла в тех вольерах вместе с питомцами. К новой упрямой курсантке, оказавшейся на её территории, присматривалась словно к незнакомой породе, по всем признакам говорящей о том, что прогресс возможен, и немалый, но нужно много работать. Они и работали позже, прогрессируя вместе, словно сиамские близнецы, сросшиеся сердцами и душами, но сначала было подозрительное мамино «что за странная подруга? Что ещё за собачья школа? Тебе из общеобразовательной диплом красный нужен, а не филькина грамота кинолога. Тебя с ней ни в один вуз не примут. Ты вообще о чём-нибудь думаешь?!» и нельсоновское многозначительно-непричастно-издевательское «наш Костик, кажется, влюбился, кричали грузчики в порту». Мурлыча сейчас мелодию, от которой когда-то впадала в бешенство, а теперь часто приходящую с творческим воодушевлением, Мей словно парила в творческом экстазе — выводила странный объёмный рисунок. Будто расчищала морок стен открывающимся видом в параллельный мир, не совсем ещё поддающийся привычным человеческим определениям, но в чём-то уже неуловимо узнаваемый. Неясные тени, словно блики на воде, или взгляд из-под воды, или город за романтической пеленой дождя, или тайна дня за предутренним туманом. Этот рисунок — как психологический тест, как улыбка Джоконды: каждый раз будет притягивать взгляд и казаться чем-то иным, нежели прежде. — Ребят, ну вы сами так хотели. — Предельно точно выверяя мазки хаоса, Мей спокойно продвигалась к заключительной на сегодня части. Дальше будут второй слой, несущий свою нагрузку, и третий — закрепляющий. «А знаешь, всё ещё будет», — пела женщина с пластинки в коммунальной квартире. Малюсенькая Леночка следила за солнечным зайцем, ползущим по живописной стене общей кухни, бывшей когда-то чем-то графским, затем пролетарским, затем… — Не, ну они там вместе спать легли в гараже? — Останавливая неконтролируемый поток памяти, Мей отложила кисточку (на сегодня всё), достала смартфон из чехла и едва не выронила, потому что он будто только этого момента и ждал, чтобы разразиться входящим от Риты.