Архитектура в нюансах

Наступивший понедельник выдался не самым лёгким, но и не самым трудным. Все дела, рабочие задачи и пятиминутки отдыха, имеющие тенденцию растягиваться минут на двадцать-тридцать и более, так или иначе удержались в рабочем ритме и никаким образом не повлияли на общий процесс. После планёрки неожиданно, но при этом весьма предсказуемо к Вере заглянул Семёнов. Он хотел узнать, всё ли у неё хорошо, потому что вчера она очень странно сбежала с нечаянных семейных посиделок. И поскольку дипломатией в личных отношениях Семёнов никогда не отличался, то, заметив, что Вера выглядит на зависть свежо и загадочно, спросил напрямую и без обиняков: «Вы что, с ней снова того?» Сейчас, поднимаясь в квартиру, Вера с ходу вспомнила несколько вариантов фантастических ответов, родившихся в тот момент в голове, но ответила она правдой: «Кампински нашла сегодня законную лазейку сбежать сразу после планёрки. Подозреваю, что её ненаглядная бывшая Золотарёва сейчас в городе». «Э-э-э, то есть нет? Ты не к ней вчера сбежала?» — так и не понял Семёнов. Грустно, что чаще всего в длительных отношениях партнёры перестают быть друг для друга загадкой, интересной вселенной и вот этим всем классным, а становятся просто скучным, здорово поднадоевшим функционалом. «Нет, Семёнов, у меня по расписанию была прогулка в заснеженном лесу, и я не собиралась её отменять из-за того, что ты якобы внезапно заглянул на огонёк. Так понятно?» — почти не соврала Вера. В ответной ухмылке прочла, что Семёнов добавил новые штрихи к мысленному портрету «старой жены с возрастными тараканами», на мгновение обиделась, на долю секунды разозлилась и тут же простила, ведь прогулка была на самом деле и оказалась очень приятной, поэтому пошёл он к чёрту со своими возрастными стереотипами. И едва Вера так решила, как оказалось, что дополнительным поводом для визита Семёнов притащил несколько пригласительных на выставку современного искусства, которая, по его мнению, должна Веру заинтересовать. «Секретутке твоей я тоже пару пригласительных отстегнул, а то не пропустила бы, — уходя, съябедничал он и удивился: — Где ты эту кобру нашла? Это ж не человек, а искусственный интеллект в модной оболочке!» «А ты погромче спроси, чтобы она услышала, так ещё и за выход платить придётся», — ответила Вера. Сейчас она была уже далеко от офиса и всей его понедельничной суматохи — открывала дверь своей временной квартиры. Гораздо сильнее рабочих вопросов Веру сегодня вымотали пробки. Сначала по дороге в супермаркет, потом домой было мучительно невыносимо и нудно дрейфовать по забитому машинами проспекту. Не спасали даже любимый подкаст и аудиокниги. И всё бы ничего, но сегодня дома её ждали, а Вера, несмотря на все свои должности, так и не научилась пренебрежительному или равнодушному отношению к чужому времени. Мей и Айгерим некоторое время назад отписались о начале запланированных работ, затем об окончании. О том, сколько прошло времени с момента получения сообщений, Вера даже думать не хотела. Оставив пакет с покупками на полу, она первым делом разулась. Всё-таки Вера была из «старого мира», где не принято ходить по квартире в уличной. Пол показался тёплым, и Вера с удовольствием пошевелила пальцами. В квартире было тихо и стоял полумрак. Отсюда, из прихожей, виделась практически вся студия. Пространство освещалось двумя вычурными торшерами, увеличивающими призрачность квартирной атмосферы. Удивительно, но в этом освещении даже очищенная от остатков штукатурки стена производила впечатление чего-то логичного, хотя и слегка выбивающегося из общего ряда. Вера с удовлетворением отметила изменения, произошедшие со стеной, но работниц по-прежнему не видела, а только слышала. — Это легко, — спокойно, как обычно, прозвучал голос Мей, — и это слово тоже заимствовано из греческого. «Эйкон» значит «образ, подражание». По философско-религиозным определениям икона — это окно, помогающее человеку во время молитвы взглянуть в горний, то есть высший мир. Ничего сложного. — Погоди, — обронила Айгерим таким тоном, будто старательно конспектировала, а спустя секунду вздохнула: — Мда, без греческого сложно. Слушай, а он очень сложный в изучении? В голосе будущей учительницы русской словесности вибрировали интерес с восхищением. По голосу Мей было ясно, что отчасти они ей приятны и она улыбается, а отчасти какая-то страшная грусть прячется за её улыбкой. — Ты же понимаешь, что дело не столько в трудности, сколько в мотивации. В моём специалитете греческого и близко не наблюдалось. — А ты у нас кто? — звонко спросила Айгерим. Мей негромко и как-то лениво рассмеялась. — Строитель-искусствовед. — Серьёзно? — удивилась Айгерим. — Серьёзно, — с ноткой иронии подтвердила Мей. — А греческий? — всё ещё удивлялась первая. — А что с ним? — с той же иронией переспросила Мей. — Значит, ты просто выучила его для себя? Вера на цыпочках и не дыша сделала ещё один шаг вперёд. Разговор, оказывается, был интересным! Мей коротко усмехнулась: — Все люди в принципе всё делают только для себя. Не все могут осознать это и ещё меньше — признаться. — Угу, софистику ты попутно освоила. — Теперь Айгерим действительно складывала в сумку тетрадь для конспектов. Приблизившись, но оставаясь невидимой, Вера видела происходящее в отражении зеркальной панели. Мей с Айгерим сидели прямо на полу и, похоже, чувствовали себя там комфортно. — Обижаешь, это философия, — протянула Мей, повернулась и в этот момент встретилась глазами с отражением глаз Веры. Тонкий контакт между двумя невозможными. — Добрый вечер! — первой живо поднялась Айгерим. Судя по одежде, работу они закончили уже достаточно давно, чтобы спокойно переодеться, а потом достаточно долго сидели, чтобы постягивать шарфы (Айгерим) или подкатать рукава (Мей). — Мне жаль, что заставила вас ждать, добрый, — ответила Вера. — Такие пробки на Кутузовском, хоть раньше выезжай, хоть позже — всё едино. Не в её правилах оправдываться, но сейчас это вышло само собой. Оказалось очень неудобно задерживать уборщицу-будущую-учительницу и строителя-искусствоведа. — Ещё и понедельник, — с пониманием включилась Айгерим. Получив гонорар и промурлыкав напоследок «до свидания», «звоните» и «было очень приятно», она выскользнула за дверь, растворилась где-то в изменённой реальности плотно подступающих к городу сумерек. Мей же не торопилась или просто не сочла вежливым убегать так стремительно. Вера скинула пальто на вешалку, задержалась у зеркала, глядя через него в пространство комнаты и на Мей, стоящую позади. Сунув руки в карманы и прислонившись к этажерке, совсем как давеча Ольга в Верином кабинете, та терпеливо ждала. — А где Друг? — спросила Вера, сообразив наконец, кого не хватает. Она отвернулась от зеркальных проекций, преломляющих реальность как им вздумается, но это не очень помогло. Мей всё равно не понимала странности Вериного взгляда, глядящего сейчас на неё через призму минувших суток, а потому просто вежливо поинтересовалась в ответ: — Тяжёлый день? Брать на работу Друга не лучшая идея. — Да, да, — кивнула Вера. — Извини, я невольно подслушала часть вашего разговора. Невежливо, но неожиданно. — Слегка смущённая необходимостью извинений и в то же время явно задетая тем, что действительно их сейчас произносит, Вера выглядела королевой, застигнутой за воровством королевских яблок из королевского сада. — Условности, — мягко улыбнулась Мей и тактично отвела глаза. — Вам помочь? — кивнула она на большой пакет с покупками. Вежливость явно родилась раньше Мей, поэтому в её исполнении была абсолютно естественной. — Да, буду очень признательна, — благодарно ответила Вера. «Раньше гвозди из таких людей делали, — неожиданно наставительно отметил Нельсон в памяти Мей, когда, подхватив пакет с продуктами, та последовала за королевой. — Герои. Стойкие оловянные солдатики, которые в огне не тонут и в воде не горят». «А может, наоборот?» — хмыкнула Мей-десятилетка из той же памяти. «Может, — живо согласился неуместный Нельсон, — но неинтересно, ибо всё, что слишком легко, на корню обесценивает идею геройства». Давно повзрослевшая Мей нарекла теперь его циником и заметила всё так же мысленно: «Геройство — это выглядеть шикарно, как Вера, несмотря ни на что, и быть женственной, а не гвозди и медные трубы». — Сюда. — Поборов непривычное для себя смущение (читай: признание собственной слабости), Вера заодно решилась на свой внешне вполне обычный и объяснимый вопрос: — Значит, вы с Ольгой учились вместе или?.. Она у нас архитектурный закончила. Садись. Я сейчас кофе сварю. Мей сгрузила пакет в указанное место. Слишком много вопросов, поэтому ответ получился сшитым из лоскутков: — Нет, не учились. Спасибо. Нас Рита познакомила. Вера поставила турку на плиту и удивлённо оглянулась на Мей. — Рита? «Каким образом она могла вас познакомить, если сама только три месяца назад переехала в Питер, а до этого, если ей же верить, не была никогда в северной столице?» — хотела спросить Вера, но промолчала. Мей кивнула: — Да, она, — и перевела разговор: — Я сегодня полностью очистила стену от остатков старой штукатурки, загрунтовала. Ни пылить, ни сыпаться там ничего не будет, но лучше её не трогать. Пусть сохнет. Завтра закажу материал и в среду продолжу, если у вас нет других планов. Вера тем временем достала из пакета лаконичную упаковку, в которой оказалось собрание мини-бутербродов, пронзённых шпажками и уложенных шахматной доской — чёрный хлеб, белый хлеб. — Да нет, — отозвалась Вера, — чем быстрее всё будет сделано, тем спокойнее. Доставку тоже заказывай. Ради всего святого, не нужно геройствовать, и угощайся, пожалуйста. Когда кофе был готов, Вера достала из холодильника сливки (в это время Мей проглотила усмешку о геройстве), указала: — Сахар, если нужно — там, но только коричневый. — Спасибо. — Из всего предложенного Мей добавила себе сливок и потянула за шпажку канапешку. «Когда хозяйка так старается, дурным тоном будет начать вдруг скромничать», — проскрипел шёпот Нельсона из памяти. «Заткнись», — мысленно ответила ему Мей. — Я так поняла, это квартира съёмная? — Канапешка оказалась на удивление вкусной. — Я про хозяев. Творец шедевра всё равно ведь заметит подмену. — А-а, — выдохнула очередное удивление Вера. Потому что начало фразы она вообще восприняла в ином ключе и теперь отмахнулась с видом «разве ж это проблема?». — Не переживай. Он уже ничего не заметит. — Она сделала паузу на глоток кофе. За ним встрепенулась мысль: «Коньяка бы в него!», но угасла так же быстро, как появилась, и Вера продолжила: — Алексей Геннадьевич очень любил что-то мастерить своими руками. Он работал в НИИ на кафедре механики и молекулярной физики, а вот это всё было его хобби. Говорил, так ему лучше думается. Поборов пятизвёздочное желание, Вера неожиданно для себя успокоилась и тоже оценила вкус бутербродика на отлично. — Так он ещё и ваш знакомый, этот мастер? — искренне прозвучала Мей. Вера улыбнулась: — Да мы с хозяйкой этой квартиры учились вместе, затем она вышла за Алексея Геннадьевича. Это его квартира. Сейчас они в Израиле. Надя и их сыновья. А Алексей так и не смог окончательно эмигрировать. Ни там прижиться, ни здесь себя найти. — Тогда понятно, почему стену важно восстановить, — заключила Мей. — Не переживайте, сделаю так, что никто от оригинала не отличит. Спасибо за кофе. Позже, шагая к метро, Мей ловила себя на мысли, что ей очень хочется улыбаться лёгкой, невесомой улыбкой. «Эти старые квартиры — почти театральные тайны, о сути которых все прекрасно осведомлены, — мысленно рассказывала себе. — Эти янтарные истории человеческих судеб, надежд, радостей и печали. Они всегда трогают своей хрупкой ускользающей красотой. Они интереснее книг, потому что живые и после прочтения становятся теплом в груди, мягким свечением расходясь из невидимой и, наверное, не существующей физически точки, находящейся где-то между лопаток». Улыбалась и Вера, сидя за столом в окружении чужого ей шика, о котором мечтала не она, а подруга Надя. За дизайнерскими решениями новомодного ремонта Вера видела проекции прошлого, где Алексей Геннадьевич ещё жив и весел. Они с Семёновым были разные не только по возрасту, но и по характеру. Один напористый жизнелюбец, спешащий взять всё по максимуму, другой — тихий романтик, мечтатель, которому важнее увидеть и, можно даже не касаясь, просто оставить образ в собственной памяти. Признаться, Вера всегда немного жалела Надю — угораздило же влюбиться в немолодого и слишком не от мира сего мужчину. Вера откровенно не понимала, как эта умная, очень расчётливая девушка умудрилась так неудачно выйти замуж. Алексей Геннадьевич прекрасен (хотя на любительницу) как поклонник, но как муж и хозяин в доме — не смешите! — Глупая я была в то время, — вслух теперь рассуждала Вера. — Или всему своё время. Но сейчас я бы многое отдала именно за мягкость, понимание, неторопливую, вдумчивую речь, когда можно часами находиться вместе и сказать не больше десятка слов, но сказать при этом намного больше теплом взглядов. Передумав разбавлять вечер коньяком, Вера набрала номер сына, но, судя по голосу, тому было некогда, и только вежливость с сыновним долгом заставили взять трубку. — Да, мам, что-то случилось? Нет, я ещё в офисе. У нас мозговой штурм. Сейчас сядем и, пока не найдём решения, не выйдем, а что ты хотела? Вере неудобно было задавать дальнейшие свои вопросы, которые вдруг ей самой показались неуместными и пропахшими нафталином. — Ничего. Просто мальчишек Мейсонов вспомнила и подумала, общаетесь ли вы ещё. В смешке Антона послышалось лёгкое снисхождение (или Вере так показалось). Нет, они давно не списывались, но, конечно же, он их помнит. — Тоша достойный сын своего отца. — Поспешив освободить сына для дальнейшего участия в brainstorming, Вера попрощалась, пожелав удачи, и нажала «отбой». — Он не только унаследовал, но во многом приумножил те качества, которые мне когда-то в Вадиме нравились, а теперь вызывают лишь утомление. Я от него устала. От этой неутомимой семёновской энергии, которая всё больше походит на бессмысленный побег от цифры в паспорте. Желая отвлечься от надоевших фамилий, Вера полистала в смартфоне каталог входящих-исходящих, размышляя, кому можно позвонить так, чтобы не удивить, не напугать и самой не попасть в неприятно скучный разговор. «Наде? Но мы уже обсудили с ней всё, а толочь воду в ступе не хочется. Ольге? Мы друзья, но уже не позвонишь просто так». Вера с удивлением посмотрела на засветившийся вызовом в ответ на её мысли экран. — Мей? — переспросила она вслух у букв. — Ещё раз извиняюсь, — мягко произнёс голос в трубке, — я вас не отвлекаю? — Нет, Мей, всё в порядке, — Вера неосознанно устроилась поудобнее, — а что случилось? — Хотела спросить, и из головы вылетело, когда мы беседовали, может быть, вы знаете. Алексей Геннадьевич эти проекты сам придумывал или брал что-то за основу из каких-нибудь журналов или вроде того? — Да-а, — с лёгким удивлением подтвердила Вера, — а ведь — да! Мей сегодня тоже никак не хотелось отпускать и заканчивать вечер с этой заказчицей. Едва уловимая искорка, неожиданно промелькнувшая между ничего не значащих слов, словно открытка между пожелтевших страниц сданной в музей книги с приветом от людей, которые там, где-то, сто лет назад, ещё влюблены. Эта искорка тихо горела в душе Мей, разливаясь невидимым тёплым свечением, от которого тянуло вернуться обратно в разговор, и пофиг на город и логику с приличиями. Выйдя с Другом на прогулку, она мысленно искала повод для звонка, затем отказывалась искать, а потом вновь упорно перебирала варианты. Теперь же, по уши в разговоре, Мей представила себе знакомую кухню, кофе и королеву. Только сейчас она сидит в свободной позе, вытянув ноги на соседний стул, — она одна, некого стесняться, и нет необходимости держать перед кем-либо своё королевское величество. Можно просто побыть чуть уставшей и оттого ещё более милой женщиной. Пошевелив пальчиками ног, действительно уложенных на мягкое сиденье соседнего стула, Вера представила, как Мей сейчас стоит на дворовой площадке, где они впервые встретились. В темноте светятся огни многоэтажек. Друг бегает по вновь выпавшему, но уже притоптанному снегу, а Мей курит (по выдоху слышно) и глядит с привычным ей спокойствием на этот мир. А потом разговор незаметно канул в пёструю смесь неторопливых вопросов и ответов оттенка разных времён. Любимых книг, фраз из фильмов, строчек из песен и прочих нитей полотна истории. Они вспыхивали в памяти Веры, будто Мей вкручивала лампочки в гирлянду над беседкой и та начинала светиться, согревая пространство матовым теплом. Хорошо было в беседке, существующей только в их вселенной. Разговор затянулся до замёрзших ног Мей и давно остывшего кофе Веры. — Простите, я заболтала вас совсем. Мне это не свойственно, — первыми очнулись замёрзшие ноги. — Что ты! Это я тебя опять сегодня задерживаю, — спохватился остывший кофе. — Спасибо, Мей. Было очень приятно и интересно пообщаться. Доброй ночи и до встречи. — До послезавтра. — Разорвав соединение, Мей выдохнула странную радость к появившимся вдруг в слепом московском небе звёздам и остановила времени бег, в тихом восхищении любуясь несуществующей беседкой в матовом свете старой гирлянды.