Архитектура в нюансах

В это самое время Вера искала русские эквиваленты английских alone и lonely в одно слово, но так и не нашла, а потом и вовсе забила, потому что она не одна и не одинока. Она — свободная Вера, которая больше никого не ждёт, ничего не хочет делать и может, включив любимую пластинку с песнями экзотически расслабленной певицы Шаде, так же расслабленно возлежать в тёплой шикарной ванне, отделанной в стиле «голливудский шик», от души подпевать: «Your love is king, crown you in my heart». День сегодня выдался в стиле бродвейских произведений, одновременно включил в себя фарс — чего стоила только утренняя эпопея с коньячным кофе, — драму от якобы случайной встречи с Семёновым и трагедию с хеппи-эндом «Промокшие сапоги». Сменяя декорации вместе с музыкой, день умудрился разыграть на сцене Вериного восприятия и душещипательные отсылки к прошлому, и щекотливые проекции будущего, при этом не выпадая из разноцветного «здесь и сейчас». «Особенно смешно было, когда таксист, вильнув хвостом, торопливо исчез, а я осталась одна в снегу и дебрях собственной непроходимой наивности». — Вспоминая, как переминалась близ собачьей площадки, внезапно осознав всю трагикомичность ситуации, и почти запаниковала, Вера с удовольствием сейчас отметила комфортный градус воды, тонкий аромат пены и возможность, расслабившись, насладиться покоем. А вот там было по-настоящему страшно! «Хорошо хоть эта девушка с собакой оказалась не только очень интересной, но ещё очень вежливой и понимающей. Интересно, сколько ей лет? — Вера задумалась. — По внешнему виду сложно сказать, но с Кампински, например, держится на равных, значит — тридцать три? Плюс-минус? Не важно. Но было приятно, хотя и немного неловко за то, что она даже тренировку прервала, чтобы вывести меня из леса собственных заблуждений, а потом ещё и шаг собственный тормозила, подстраиваясь под мою тихоходность, такси ловила». Потерев ступню о ступню где-то под пеной в глубине тёплой ванны, Вера вздохнула: «Впору начинать вздыхать: ах, где мои шестнадцать лет? Хотя… можно подумать, там я безудержно приударила бы за кем-то! Там я была занята учёбой и прочими ответственными поступками, которых ждали родина, родители и прочие заинтересованные лица. А теперь мне не шестнадцать, слава богу! Программы выполнены. Иллюзий больше нет, маразма — ещё нет. Сын взрослый, дома построены, и посаженные в прошлом деревья ныне все в цвету». В этот момент неожиданно вспомнив мимолётный взгляд Мей, Вера подняла из пены руку и с усмешкой — «как же о тебе я забыла» — с некоторым трудом стянула старое обручальное кольцо. Теперь оно походило на магическую цифру ноль. В тишине, соответствовавшей большому Вериному и космическому нулю, сменилась музыкальная дорожка, и после красивого джазового вступления героиня проникновенно запела о своей нелёгкой судьбе: «But I am a broken house. I'm holding on a broken bough». «Да, я сломанный дом, я держусь за подпиленный сук, — искренне подпела ей Вера. — Всё оказалось совсем не так, как виделось в юности. И чёрт побери, как же люди гениальны бывают в своём творчестве. Из семи вечных нот, из двух-трёх вечных тем они каждый раз складывают мозаику, берущую за душу. Бедолага Семёнов так и не полюбил моей музыки, а вот Надин Алексей Геннадьевич знал толк во всех, наверное, направлениях и всегда верно считывал, какую пластинку поставить под настроение. Хорошо, что он не видел, как я обрушила его рукотворное чудо из штукатурки. Надеюсь, у Мей всё получится и Надя не узнает о приключившемся здесь раздрае. В противном случае для неё это станет трагедией. Надя очень любила…» «И кстати, почему это Семёнов бедолага? — Мысли перескочили иголкой проигрывателя по старой грампластинке. — Он всегда был свободен, даже когда был женат на мне, а теперь больше, чем когда бы то ни было, обласкан очередной охотницей до денег и положения. Жаль, потерял развлечение „придумай оправдание для старой жены, где сегодня шлялся”, но что мешает гулять от новой к новейшей? Там и страсти к выяснению всех подробностей вместе с адресами, явками и паролями будет больше, и соплей». «Не удивительно, что я без памяти сбежала от вас в лес, в снег, на собачью площадку, куда угодно. И там хоть всё оправдано дикой природой». Вера ещё раз посмотрела на кольцо, повертела в руке, прикидывая на взгляд — докинет ли до мусорного ведёрка, но потом решила оставить: золото всё-таки. Оказывается, у чувств и вправду бывает срок, по истечении которого любовь либо становится крепче, либо исчезает, оставляя на память лишь фото, морщины и необходимость при разводе сменить огромный пакет документов. «Пусть Семёнов думает всё, что ему угодно, по поводу оставшейся у меня фамилии, — отмахнулась Вера. — Мы давно с ним скорее брат с сестрой, чем муж с женой, и вовсе не это меня тревожит. Гораздо сложнее решить — чего я теперь хочу? Куда двигаться дальше? И главное, есть ли это „дальше”?» Задав наконец свой самый смелый вопрос, Вера задумалась. Их с Кампински отношения сложились на пике личностных кризисов. Любимая девушка Ольги предпочла карьеру через постель с мужчиной. Любимый мужчина Веры давно был не любимым и, по большому счёту, не мужчиной — он был старшим ребёнком в семье и по совместительству отцом Компании. «Семёнов был хорошим человеком, отличным бизнесменом, а вот мужем и любовником — хреновым, — признала Вера и даже спохватилась, потому что фраза прозвучала как эпитафия, перевела быстренько монолог на себя с Ольгой. — Если б не она, я бы так ни на что не решилась. Изменять с мужчинами мне и в голову не приходило, а с женщинами не приходило — как. Между нами возникла страсть, которая совершенно точно не про любовь. Мы просто сорвались от напряжения личного, общего. Ольга стала воплощением моих самых смелых решений и сомнений — ультиматумом всей моей жизни до. Кем я была для неё? Сложно сказать. Я точно знаю, чувствую и могу поклясться на чём угодно: она не ради карьеры спала со мной, но с другой стороны — если б не наш адюльтер, то и „Северо-Запада” не приключилось бы». «В любом случае наша связь была верхом непрофессиональности, неправильности и тому подобное, но прекрасна и незабываема. Она останется в нас. Во мне — точно. Другой вопрос, хочу ли я повторения? — задавалась Вера и понимала, что пока не имеет ответа. — Мои чувства к Кампински были до одурения ярки, и этого я, конечно же, хочу. Пресловутых бабочек от одной только мысли о любимом человеке, общих планов, нежности. А с другой стороны, я и не догадывалась раньше, как хорошо, оказывается, жить для себя. Просто не имела подобного опыта. Страшно признаться, но мне нравится личная свобода, которой нас с детства запугивали. Конечно, иногда хочется… И здесь проблема в том, что я не могу представить, кого мне хочется в это пространство поместить». «Впрочем, возможно, ещё не время. И может быть, вообще на Кампински моя склонность привязываться всей душой закончилась, а значит, ни тоски, ни тянущего чувства больше не будет. — Вера с надеждой вздохнула. — Пройдут последние симптомы запоздалой страсти, останутся рецидивы, которые со временем станут проявляться всё реже и тише, и я окончательно обрету свободу. Я больше не буду влюбляться, не буду страдать из-за кого-то. Даже Надя говорила, что покой важнее беспокойства. Она, должно быть, знала, о чём говорит. Как она там, интересно? Не терпится уже увидеться!» Первое время после Надиного отъезда сообщения летели, как фразы из забористого романа с продолжением. Несмотря на обычную занятость, Вера всегда находила время и желание погружаться в приключения подруги, следя за её адаптацией в новой стране. Надя мастерски описывала свои будни, нарисованные на фоне непривычной реальности, делилась смешными и философскими наблюдениями о новом языке и эмигрантской жизни. Но со временем обмен сообщениями стал реже, пока совсем почти не угас. Вере даже стало не по себе, когда, открыв ветку, чтобы поделиться тем, что планирует съехать от Семёнова, обнаружила, что последнее сообщение было отправлено полгода назад. Надя ответила быстро. Предложила занять её пустующие «хоромы». Мол, будет хотя бы кому пыль протереть на комодах. Это тоже была их шутка из прошлого: Надина мама, приезжая в гости, а по сути — с инспекцией к дочери, вечно проверяла, нет ли хоть соринки где на мебели. И если находила, то устраивала скандал с назиданиями. Если не находила, то просто назидания. Вспоминая кошмарное облако пыли, мгновенно укрывшее половину квартиры после ухнувшей на пол штукатурки, Вера даже поёжилась в своей ванне. Страшно представить, как бы отреагировала старая женщина на локальный апокалипсис. «Все наши страхи из детства». — Вера потянулась, открыла воде путь к сливу и поднялась. Из своих значимых взрослых Вера в детстве больше всего боялась тётку — сестру отца, которая заменила ему мать и потому считала себя вправе постоянно вмешиваться во всё, что происходило в его жизни. До своих семи лет Вера её смутно помнила, потому что она жила в другом городе, а потом переехала ближе, и началось. Она приходила почти каждый день, проверяла у Веры домашние задания, а у Вериной мамы — процесс ведения хозяйства. Грубо говоря — что и как та готовила, правильно ли заправлены кровати и достаточно ли чист унитаз. Кончился кошмар в стиле «нарочно не придумаешь»: наслышанная о мытарствах своей кровиночки, из деревни приехала мама Вериной мамы и со всей народной страстью погнала зло из дома. «Да, это было весело». — Завернувшись в мягкий халат, Вера сунула ноги в тапочки и отправилась в спальню. Там, устроившись перед зеркалом, принялась наносить на лицо крем, на ходу вспоминая правильные массажные движения. Генетика ей досталась хорошая — мама до сих пор отлично выглядит, хотя не особенно ухаживает за собой. Отец тоже выглядит моложе своих лет — поджарый, энергичный. Нужно будет навестить их после Нового года, потому что до всегда некогда. На работе предпраздничный аврал — подбить хвосты, рассмотреть и продлить рабочие проекты, плюс корпоратив, будь он неладен. «Однозначно — больше никаких служебных романов! — строго и даже немного испуганно ещё раз повторила себе Вера, вспомнив о работе. — Удивительно, как легко мы с Кампински отделались. Никто просто даже представить не мог подобного разврата. В том числе и Семёнов, бросившийся нас покрывать. Или себя. Потому что иначе его б все партнёры засмеяли, а девицы шарахаться бы стали, как от немощного». Отставив баночку с кремом, Вера неожиданно заметила маленькую статуэтку, изображающую остроухого чёрного пса на высоких лапах. В отличие от Нади, Вере никогда не нравилась вся эта мелочь, которая только пыль собирает и бьется ещё отлично. Поэтому, едва въехав в пустующую квартиру подруги, Вера собрала весь фарфор, хрусталь и даже дерево с медью, расставленные на всех мыслимых поверхностях в виде зверушек, пастушек, безделушек, и убрала подальше. — Как я тебя пропустила? — спросила Вера, дотягиваясь до статуэтки. Собака оказалась выточенной из дерева и отшлифованной до очень приятной гладкости. Поджарое туловище, длинные лапы. В целом пёс напоминал Друга Мей, только уши имел остроконечные. Они придавали всей фигуре дьявольский вид. «Может, и правда собаку завести?» — Вернув фигурку на место, Вера посмотрела на себя в зеркало. Разумеется, она не столько о собаке сейчас подумала, сколько о той, что будет «заниматься обеими». Мей оговорилась, но быстро исправилась. У неё вообще интересное чувство юмора — слышится лишь тем, кто может его понять, а остальным недоступно. В темноте комнаты Вере неожиданно представились тени — её и её. Они гармонично смотрелись вместе, красиво двигались. «Только ж она тоже младше лет на десять или больше и тоже потом предпочтёт какую-нибудь Риту. — Заворожённая представленным движением, Вера некоторое время его наблюдала, а потом отвернулась. — Самая горькая истина вовсе не в этой разнице, а в социальной. Отношений с кем-то вроде Мей, какой бы замечательной она ни была, мне не простит даже Кампински, что уж говорить об остальном отсталом мире».