Архитектура в нюансах

— Сколько мы должны за приглашения? Для предновогодней истерии вроде рано, — в машине спросила Рита. Она сидела впереди рядом с Ольгой и вполоборота к Мей, занявшей место позади Кампински. Ауди легко бежала в потоке иных деловитых автомобилей. Тон рассуждающей вслух Риты был практически невинен, на губах почти играла улыбка, но Ольга качала головой и обращалась почему-то не к ней. — Мей, похоже, твои способности эксперта уже востребованы. Вот скажи, ты заподозрила бы это невинное создание по прозвучавшим выше словам в дикой ревности? В, побоюсь этого слова, отеллической одержимости. Сорри за обращение, но мы сейчас втроём в едином, тесном пространстве, и игнорировать сей факт невозможно. Как считаешь? Закусив губу в немом возмущении, Рита посмотрела на Ольгу так, будто мысленно перебирала способы ритуального убийства. — Да не, — помолчав, отозвалась со своей позиции наблюдатель Мей. — Даже учитывая то, как ты его называешь, всегда остаётся место для манёвра и шанс для здравого смысла или на «просто показалось». — Когда кажется — креститься надо. Так мама моя говорит. — С самой милейшей из улыбок Рита адресовала пожелание Ольге. Кампински примерила обновку, и в её исполнении улыбка приобрела ироничный оттенок. — Мамы — они такие. Плохого не посоветуют. Кстати, — последним словом Ольга буквально за долю секунды скрепила маленьким крючочком Ритино безумство, — твоя мама буквально пару дней назад неким чудом вспомнила своё обещание и прислала мне скан вашей знаменательной картины. Качество так себе, но основное разобрать можно. — Серьёзно? — не поверила Рита, хотя не верить Ольге она не могла. Кампински же, глядя на дорогу, риторически вопросила: — Зачем мне врать? Между нами ведь нет места лжи? Больше всего на свете Мей хотелось сейчас оказаться как можно дальше от Риты, Кампински и этой тесной железной коробки, но она продолжала сидеть и даже нашла лазейку, приоткрыв её примирительным: — А давайте лучше про картины и что там в них такого мистического, что вы обе на флаер залипли? Ну, чтобы я хоть немного представляла, на что еду. — Справедливо, — согласилась Кампински. Мей она потащила с собой исключительно из странной стратегии мести Рите, но та оказалась полезнее, чем ожидалось. — Расскажешь? — Рита резко глянула на подругу. Что кипело в её душе, сказать трудно, ясно лишь, что температура кипения там явно выше, чем у банальной воды. Ртуть? Ольга вскинула брови, а затем, подумав, чуть склонила голову вбок и, мурлыкнув: «Why not?», поведала Мей всё, что знала об отце Ритиного отца со слов любимой, о его творческой коммуне в обычной трёшке, жёнах-натурщицах, знаменитой картине и том, как однажды, со слов очевидцев, Художник продал все свои картины, квартиру и, назвав десяти разным людям десять разных направлений, ушёл в одиннадцатом. — В районе Павелецкой есть подвальчик-бар, там Рита совершенно случайно набрела на часть его картин. Если хочешь, сводим тебя, — пообещала Ольга. — Их точно ни с чем не перепутаешь. Они особенные. — Конечно хочу, — подтвердила Мей. — Договорились. — Ольга свернула во двор, защищённый зорким привратником в форме охранной организации, остановила машину на стоянке, оглянулась на компанию, и стало ясно, что веселье только начинается. — Вперёд за новыми впечатлениями, друзья мои. — Кампински голосом удержала готовых бежать без оглядки в иных направлениях Риту и Мей. Под выставку был зафрахтован целый особняк, бывший когда-то графским, затем пролетарским, затем заброшенным и, наконец, блестяще отреставрированный Компанией. В фойе не располагалось картин, а только охрана, метрдотель, какие-то девицы, отдалённо напоминающие стилизованный под секретарш эскорт, и встречающая гостей компания актёров, загримированных под ожившие статуи. Но внимание Мей в первую очередь привлекла мраморная, уходящая изгибом вверх и направо лестница, вернее — лепная цветочная лента над лестницей. — Говорят, единственно сохранившийся целым оригинал, — заметив внимание Мей к этой именно детали, прокомментировала Ольга. — Работала с таким? — С подобным, — кивнула Мей, пытаясь понять, льстит ей повышенное внимание Кампински к её профессиональным интересам или раздражает. — Пойдёмте поздороваемся с местными распорядителями, и после сможешь даже потрогать лепнину руками, — позвала Кампински свою компанию, обречённую на счастье. — Ну почему ты не предупредила заранее? Я бы оделась соответственно, а не так. — Рита почти нашла повод сбежать и даже сделала шаг назад, так что между ней и Ольгой прошла группка из молодых людей и девушек, одетых как студенты на отдыхе — джинсы, свитшоты, разношенные в халат худи. — То есть немного скромнее, чем требуется для строймаркета? — Сквозь проходящую компанию Ольга окинула подругу иронично-картинно-восхищённым взглядом. — Останьтесь, Штирлиц, вы отлично выглядите, и нас ждёт много презабавного. — Вас? — Рита вспыхнула бы, не обними её в это время по-отечески Семёнов. — Как же приятно видеть всю семью в сборе! — хохотнул он вздрогнувшей и едва не вскрикнувшей Рите, заледеневшей в вежливом оскале Ольге и с любопытством глянул на Мей. — Напомни, из какого отдела девушка? — Из привлечённых реставраторов, — походя и как бы между прочим ответила та, отметила наклоном головы приветствие Антона Семёнова и его девушки Насти, добавила: — Веры только не хватает. — Да. Я тоже её ждал, но… — Семёнов-старший развёл руками и покровительственно закончил: — Развлекайтесь. Тут обещают много интересного, особенно в последнем зале, и, может быть, ты потом Веру уговоришь. Мне кажется, ей бы очень понравилось. Дождавшись утвердительного Ольгиного «как минимум, я расскажу ей, что вы уже ознакомились», хмыкнул: «Вот ведь язва» — и повёл своё семейство дальше. Ольга, Рита и Мей молча и торжественно, словно участвуя в странном, гротескном шоу, двинулись следом. В незаконченных внешних диалогах каждая кипела внутри собственным переживанием момента, но при этом на время они странно стали почти единым целым. Так и вступили в первый зал крепким в основании равносторонним треугольником. Здесь негромко звучала смесь из шума улиц, обрывков музыки, каких-то посторонних звуков и даже эха голосов, говорящих на непонятных языках. Картины висели и стояли так, будто их только ещё принесли для выставки и временно поставили куда придётся, чередовались со странноватыми фигурами, слепленными будто бы из чего пришлось. В дополнение ко всему неровный — другого определения не подберёшь — свет создавал впечатление, что выставка находится не в зале московского особняка, а в переулке любого из городов планеты, где только может быть не слишком жарко и не слишком холодно. — Городской хаос? — Ольга оглядела происходящее в целом, остановилась секундными точками на частностях «Рита» и «Мей», кивнула ещё кому-то знакомому и заключила: — Мило. Мне нравится. — Не хватает запаха сырости, и будет как у нас на блошинке, — согласилась Мей, тоже глянув в общем. Рита ничего не сказала. Она разглядывала общее детально — неслучайную случайность постановки каждого объекта, направление меняющегося циклично света, тему картин, которую вполне можно обозначить как «случайный взгляд». — Вместо шампанского в этом зале должны раздавать кофе в элитном пластике, — пошутил кто-то проходящий мимо. Ольга хмыкнула, соглашаясь с озвученной мыслью, а Рита приняла её за часть перформанса. В следующих залах внимание гостей развлекали разграфиченные офисы, странные гостиные. Затем оно опустилось на усыпанное пластиковыми бомбами морское дно, продралось через геометрически сложное направление и, наконец, достигло уютной и загадочной мансарды, вход в которую был занавешен полотнищами ручной работы, а рядом, слегка преграждая доступ, сидели три женщины в свободных национальных одеждах, гриме и занимались рукоделием. По крайней мере, одна из них скатывала нить из шерсти. Другая что-то записывала или сверяла в свитках, и все трое внимательно смотрели на каждого посетителя, добравшегося сюда. — Жуткие какие-то, — тихо, с опасением сказала Рита. — Они так смотрят, будто знают обо всех больше. — Если это Мойры, то неудивительно, — так же негромко ответила Ольга. — Они, — уверенно подтвердила Мей. — Самая младшая прядёт нить, средняя вытягивает жребий, а имя старшей значит «неотвратимость». — Средняя наверняка Ритина тёзка, астральная, — предположила Ольга. — Девушка-судьба. Мей вновь согласилась, а Рита хмыкнула: — А ты? — Я думаю, что за этой портьерой должно быть что-то особенное, — ответила Ольга и оглянулась на спутниц. — Если я правильно понимаю, то мы достигли финального уровня и именно в нём скрыта истинная цель нашего визита. Вы готовы? Рит? Ты как? Вопрос был лишним — глаза Риты горели азартом и магической, ведьминской зеленью. — Отлично! — выдохнула она воодушевление. — Готова ко всему, что мы только сможем там увидеть. Даже к встрече с тем, от кого смутно помню лишь голос и бороду. — Мей? — Кампински перевела взгляд с вопросом. Та, в отличие от Риты, сохранила привычный цвет лица, не сверкала алмазными гранями, не пробудилась внезапной женственностью, но, похоже, была весьма довольна общим куражом, оформленным в прекрасное, интересное и прочее. — Да, сэр! — отрапортовала она и смело шагнула вперёд. Мойры пропустили. За портьерами, скрывающими последний для просмотра зал, рассеивался темно-оранжевый, сгущающийся в неожиданно фиолетовое полумрак. Казалось, что сами стены здесь терпко пахнут пряностями, а сквозняки — океаном. Этот зал единственный из всей выставки хранил лаконичность в оформлении — голые стены, драпировки, почти незаметные и призванные скрадывать лишние свет и звук, картины, запах, полумрак. Все остальное здесь действительно было бы лишним, ибо содержание картин с лихвой заполняло каждое свою отдельную нишу и сознание людей, пришедших поглазеть. Что-то хищное читалось в ярких красках, рассыпанных художником по холсту, что-то медитативно-задумчивое расходилось эхом полутонов от затейливых изгибов то ли женщин, то ли лиан, то ли самой Табити, запечатленной во взгляде мифически-древнего человека, современного художника. Она была здесь настоящей в каждом мазке, а он не более чем ее выдумкой. И люди пораженно молчали, подолгу задерживаясь у каждого полотна. Они задерживали дыхание, потому что, в отличие от предыдущих залов, здесь не было никакого звукового фона — только тишина и глядящие в глаза посетителей картины. Иные сбегали, другие «залипали», прислонившись спиной, плечом к стене или сидя на неудобных лавочках, как, например, Мей. Просмотрев все предложенные образцы, она вернулась к синей женщине, глядящейся в воду. Разумеется, кожа героини была вполне обычного цвета для европейской расы, но падающая тень и, может быть, сумерки оттеняли в синь, в то время как в отражении женщина оставалась прежней, а еще что-то мимолетно напоминало в ней Риту. Взгляд? Образ? Черты лица? — Поразительно, — откровенничала у другой картины сама Рита Ольге. — Ты ведь видишь — они похожи. Они другие, но такие же, и я не знаю, что думать! — Не волнуйся, — обнимала Ольга в ответ. — Сейчас все узнаем. — А если это и правда мой дед? — Значит, порадуемся за воссоединение семьи. — А если нет? — Тогда выясним — кто такой? — А если это дед, но он не захочет меня знать? — Ты с ума сошла? Дедушке за честь будет! — Мы идем выяснять имя творца, — тихо произнесла Ольга, остановившись подле Мей. — Но ты, если хочешь, можешь тут оставаться сколько посчитаешь нужным. Вижу, тебе эта инопланетная барышня прямо запала. — Что?! — Мей отшатнулась от Кампински с ее чересчур вольными заявлениями. — Название картины, — хмыкнула та, выразительно указала взглядом на карточку с каллиграфически выверенным словом: «Инопланетянка». «Нет, ну это слишком!» — взорвалось что-то в голове Мей. — Вот и я о том же, — многозначительно шепнула Ольга. — Этот вопрос следует прояснить немедленно! И где, кстати, эта марсианка опять? Куда эту Нибиру уже унесло? В зале Риты действительно не оказалось, однако с помощью такой прозаичной вещи, как сотовый телефон, они нашли подругу в небольшом фойе, открывающемся сразу на выходе из галереи. Рита стояла в компании высокого, смущенно сутулящегося из-за своего роста молодого человека. Рыжий свитер крупной вязки зрительно делал парня еще крупнее, чем он был на самом деле. Роста и объема также добавляла вихрастая шевелюра. А еще у него были красивые карие глаза, прямой, с легкой горбинкой нос и чувственные, но здорово обкусанные губы. — Я нашла! Это Лев! Знакомьтесь! — представила Рита подругам своего странного приятеля. — Ольга, — протянула руку Кампински. Мей последовала ее примеру. Парень улыбался, пожимал руки и молчал. — Только он совсем не говорит по-русски, — успокоила Рита. — И да, чуть не забыла, эти картины его. — Стесняюсь спросить, как ты это выяснила, если он ни слова? — Казалось, Ольгу уже ничего не может удивить, но это лишь казалось. — На бейджике написано то же имя, что и под картинами, — радостно сообщила Рита, — и сам Лев, между прочим, подтвердил. Ну… покивал. — Alright, — глядя на молодого человека как на оживший экспонат, с которым предстоит теперь поработать, произнесла Ольга и спросила, соединяя иностранный язык с русским способом задавать вопрос интонационно: — English? Глядя сверху вниз даже на совсем не маленького роста Кампински с Мей, парень вновь смущенно потоптался и наконец изрек с каким-то совсем не русским акцентом: — Is very, very little. — То есть ни в зуб ногой, — бессильно улыбнулась Ольга вольным переводом прозвучавшей фразы. — Что делать будем? — Погоди, не зря же там Мойры сидели, — остановила ее Мей и обратилась к парню на странном языке, на первый взгляд и от волнения показавшемся Рите похожим на русский, только совсем непонятном. — Ты… Это греческий? — очень удивилась Ольга, когда Мей, получив первые ответы от просиявшего Льва, повернулась к своим. — Я бы даже сказала — новогреческий, — ответила Мей. — В общем, он действительно написал все те картины, которые мы здесь видим, и вовсе не ожидал такого успеха. Об этом он повторил раз несколько. — А… — Теряясь в словах, Рита прикусила фалангу указательного пальца, затем всплеснула рукой. — А как бы у него узнать, почему именно так? В этом стиле… или… понимаешь? Она смотрела на Мей, будто пыталась мысленно досказать все то, что не смогла передать словами. — Спроси, пожалуйста, не было ли у него русского учителя или просто знакомого художника, предположительно из России, — перевела для Мей Ольга. Взволнованный Лев теперь тоже жадно ловил все без разбора слова, чем-то напоминающие ему его язык. Мей кивнула, подумала и медленно перевела Ольгин вопрос, тщательно при этом подбирая нужные слова, окончания и обороты. Лев был счастлив. Он заулыбался еще шире, а затем разразился торопливой речью, видимо по несколько раз повторяя одно и то же. — Да, у него действительно был один учитель русский, — перевела своим Мей. — Здесь я затрудняюсь в правильном значении, но по смыслу вроде гуру. Он снимал у семьи друга нашего Льва какой-то шалаш — наверное, это их сленговое, — где писал свои картины, которые произвели на парня неизгладимое впечатление. Он буквально ими заболел. — А сейчас где этот русский? — переводя на парня полубезумный взгляд, спросила Рита. — И в каком он возрасте был? Русский. Услышав перевод вопроса, Лев развел руками. — Он не знает, — подтвердила переводом Мей. — Виктор ушел в прошлом году, а куда — не сказал. Собрал вещи, оставил в плату за шалаш несколько картин и ушел. — Возраст, — напомнила Ольга. Парень пожал плечами и, помогая себе жестами, объяснил, что ему сложно было судить. Ясно, что Виктор далеко не молод, но достаточно крепок, чтобы пешком по жаре ходить в горы. Фигуру он имел отличную, черную с седым бороду с косичкой на конце. А дальше даже Мей не удержалась от лисьей улыбки: — Приходя к Виктору по утрам на занятия, Лев довольно часто встречался с уходящими от гуру женщинами. — Шалун! — рассмеялась Ольга. — А на каком языке они разговаривали? — Чтобы не смущаться, Рита завалила Мей и Льва новыми вопросами. — На греческом. — А он оставил какие-нибудь контакты? Как его найти? — Нет. Он сказал, что дальше Леве лучше не иметь с ним дел и развивать свой талант с другим наставником. О себе говорил только, что он художник-монах и ищет, но что именно, Лев не понял: это Виктор говорил по-русски.