Архитектура в нюансах

— На прощанье Мей поведала греку, что Рита кровная внучка его гуру, и тот клятвенно пообещал прислать ей картины деда. Потом мы подвезли Мей домой, и… В общем, рекомендую к посещению. — Окончив рассказ-отчёт, Ольга залпом допила морс и, посмотрев на часы, кивнула: «Пора». Они с Верой действительно встретились здесь совершенно случайно. Ольга собиралась на ланч ещё полчаса тому назад, да задержало кое-что незапланированное, а Вера вообще не собиралась — она планировала выезд в город, но не срослось. В результате обе неожиданно попали не только в одно время, но даже в одну очерёдность. Понятно, что компанейские сплетники отметят потом, как, заговорщицки переглянувшись, «эти две» устроились за отдалённым столиком и так погрузились в диалог, что не замечали никого вокруг. Ольга искренне была рада поделиться с Верой впечатлением от вчерашнего похода за прекрасным. Вере было искренне приятно жгучее Ольгино желание поделиться с ней радостями её семейной жизни. Особенным теплом послышалась весточка о Мей. Та на самом деле полна сюрпризов. И одно дело разговор с Айгерим, в котором Мей философски рассуждала о греческих корнях «исконно» русских слов, хотя и это отдельная тема для интереса, а другое — практика. — Пора? — не выпадая из своих дум, как не желающий просыпаться ребёнок цепляется за тёплое одеяло, отозвалась Вера. — Значит, тот русский действительно оказался дедушкой Риты? Просматривая сообщения в смартфоне, Ольга пожала плечами, усмехнулась на слово «дедушка», никак не вяжущееся с нарисованным в её воображении образом. — Кто его знает. На первый взгляд вроде сходится, а по факту всё может оказаться совершенно иначе. Разобравшись с сообщениями, Ольга отложила смартфон в сторону и огляделась. В кафе играла негромкая инструментально-безликая музыка. Основной офисный люд уже схлынул, потому что время ланча минут двадцать как закончилось и задерживаться при первой леди никто не рисковал. Остались только Ольга с Верой да несколько человек, скорее всего не компанейцев. Работницы кафе убирали посуду за забывчивыми или принципиально не убирающими за собой посетителями, наводили порядок на раздаче и кассе. Составив на поднос пустые тарелки с фужерами, Ольга тоже собралась их отнести, но проходящая мимо девушка в переднике, мурлыкнув: «А, давайте», перехватила инициативу и, легко подхватив поднос с посудой, поплыла дальше. Поблагодарив, Ольга наконец вернулась вниманием к Вере и невольно улыбнулась — отстранившись от момента, та мечтательно-возвышенно смотрела в пространство перед собой, словно волшебница в хрустальную сферу. Только не сказочная, а самая что ни на есть настоящая. Из плоти и крови. Не чуждая как человеческим страстям, так и самому высокому из проявлений любви. Она походила на отлитый в тончайшем золоте летний день и излучала тёплое, очень женское спокойствие. — Вер, — не удержалась Ольга. Тихо, очарованно улыбнулась, дождалась в ответ ясного взгляда и шепнула: — Когда ты впадаешь вот в это что-то невидимое и недоступное моему пониманию, каждый раз начинаю задыхаться в благоговении. Дышать-то мне как? Глядя Вере в глаза, произнося слова нарочито приглушённо — думала ли Ольга в этот момент, что играет в очень жестокие игры? Или играла не думая, а просто потому, что хотелось ей так, потому что долгое время можно было играть с Верой по своим исключительно правилам? И если да, то Ольга наверняка бы ответила, что Вера полюбила её как раз за эту вольность, смелость и наглость. За то, что, не считаясь с её желаниями, делала те вещи, о которых Вера раньше позволяла себе лишь мечтать и то преимущественно украдкой. Вера почти произнесла что-то в ответ, но в последний момент передумала и лишь покачала головой, мысленно отвечая, что ключевое слово во всём теперь именно «была». И сердце бьётся, как прежде, и тело медленно наполняется тёплой истомой, растущей из живота, но только больше не верит ни теплу, ни истоме и не владеет душой безраздельно. Лежащий на столе Верин айфон беззвучно вибрировал неотложными чьими-то делами, а минуты зависли в невесомости момента, который уже записался в историю обеих сопричастных. — Идём? — повторила Кампински, не осознавая ещё изменений в женщине, чьи самые глубокие чувства навсегда останутся в её руках фантомной памятью, но проживая их на уровне интуиции. Будто едва уловимый поток воздуха коснулся кончиков волос. Верин взгляд почти осязаемо ладошкой коснулся лица её единственной и теперь уже точно бывшей любовницы. — Идём, — согласилась Вера так, будто Ольга провожала её на вокзале и поезд вот-вот должен тронуться в новый путь. — Пора. Ты права. Ничего не поняв в загадочных улыбках чересчур мечтательной сегодня начальницы, Ольга вернулась к себе, но на работе никак не могла сосредоточиться. Правда, не из-за Веры. Мысль о том, что Рита сейчас совсем рядом, всего в получасе езды (пока пробок нет), сбивала с ритма, туманила разум, и формулы превращались в неразгаданные письмена древних людей, а чертежи — в сюрреалистические картины безумных художников. Память издевательски добавляла провокаций, смакуя пикантные моменты вечера, от которых Ольгу накрывало бешеным возбуждением пополам с ещё более дикой ревностью. После выставки Ольга настояла, что они подвезут Мей до дома, чтобы хоть так отблагодарить за украденное у неё время. Конечно, приятно, что она считает его проведённым с пользой, удовольствием и не в обиде, но этикет есть этикет. Что именно Ольга подразумевала под этим доводом, не объяснила бы даже она, потому что это было лишь одно из слов-доводов, работавших на цель, которая в итоге была достигнута, — Ольга очень хотела выяснить, как получилось, что Мей владеет экзотическим для нашей действительности языком. Ладно бы английский, который обходим и неудивителен. Ладно бы даже немецкий или испанский. «Я бы даже не удивилась, знай ты киргизский и прочие родные диалекты наших работяг, — базарно перебирала Ольга, — но греческий! Карл! Греческий — это слишком для гастарбайтеров! Ты не находишь?» Рита тоже лепетала что-то своё. После выставки и встречи с греком, обращённым в веру её деда, она окончательно перешла на их семейно-марсианский, перевести с которого было гораздо труднее, чем с греческого. «Не знаю, почему все вечно спрашивают какого-то Карла. Я, наверное, отстала от жизни», — хмыкала Мей, щурясь в матовый городской вечер. Прошедшая выставка её тоже здорово воодушевила. Это неуловимо ощущалось в её манере смотреть, отвечать, улыбаться. Она словно зарядилась силой иного порядка, невидимым человеческому взгляду свечением и теперь излучала их переменный рисунок вокруг себя магнитным полем. «Не уходи от ответа, — боролась с магнетизмом Кампински. — Инфу за инфу. Ты мне про язык — я тебе про Карла». Обещая, она упорно сканировала взглядом зеркальное отражение такой малознакомой их подруги, на что та в итоге сдалась. «Хотела с бывшей говорить на одном», — нехотя ответила Мей и больше не добавила ни звука. Однако построение фразы в прошедшем времени и каждое из шести слов, включая союзы, сами разархивировались в Ольгином сознании, прочлись трёхтомным романом о любовной драме с элементами романтики, эротики и анхеппи-эндом. В принципе одно ёмкое определение «бывшая» уже несло в себе кучу объяснений, и дальше Ольга решила не будить лихо, оставить как есть, принялась объяснять за Карла. — Ну а вы, Маша, уже посетили выставку, о которой все говорят? — спросила Вера, вернувшись к себе. Та как раз закончила составление плана рабочих Вериных встреч до Нового года и собиралась перейти к следующему пункту задач. Три месяца назад на собеседовании эта всегда собранная и чем-то напоминающая ракету перед стартом девушка открыто заявила, что видит себя администратором всей Компании. Вера тогда проводила конкурс на должность своего секретаря, а Маша до этого проработала два года на аналогичной должности во владимирском филиале. Москва была следующим пунктом в её плане карьерного роста. — Пока нет. Мы договорились пойти с братом. Говорят, там очень всё смело и уникально. — Именно, — поддержала Вера, — только одни эту уникальность со смелостью ругают, а другие нахваливают. Например, Ольге Кампински очень понравилось. Маша задумчиво произнесла «хм» и добавила: — Значит, это место действительно стоит посетить. — А вот Вадим Семёнов, не для посторонних ушей, а в близком кругу, высказался в не очень лестных эпитетах. — Простите, Вера Александровна, но Ольга эстет и главный бунтарь Компании, а господин Семёнов — бизнесмен. У них разные взгляд и подход. Он с азартом выиграет тендер на застройку лунных колоний, когда придёт время, но по-настоящему уникальной эту застройку сделает только Ольга Кампински. Вере понравились её слова. А ещё они утвердили в намерении, в котором Вера сомневалась последние сутки, поэтому, войдя в свой кабинет, улыбаясь «греческому послевкусию», Вера нашла в памяти смартфона затерянный номер и отправила ему импульс вызова.

***

Рите тоже не работалось. Несмотря на некоторые ревнивые разногласия, вечер вчера прошёл волшебно. В чём-то даже показалось, что привкус ревности добавляет перчинки. И здесь главное — не переперчить. Мей была прекрасна, Ольга — великолепна, и Риту до сих пор переполняли нежность с восхищением. И именно они сбивали с рабочего настроя, рисовали разные картины из продолжения вчерашнего вечера, которые никак не вязались с простым и сухим ТЗ от Манки. В итоге, изнервничавшись, но так и не доведя работу до логического финала — «а Манке нужно отправить уже завтра утром!», — Рита вообще взялась за уборку. Она всегда так поступала, когда не могла что-то решить. Если ничего не складывается в голове, то нужно все разложить по полочкам в самом прямом, физическом смысле, зарядить стирку, вымыть посуду, пропылесосить и протереть пол. «Мамас медитейшен. Тяжёлое наследие нелёгкой домохозяйской судьбы никогда не оставит меня!» — всячески подшучивала над собой Рита, когда едва не втянула пылесосом что-то подозрительно блеснувшее под софой, нечто явно не мусорное и не случайное. «Только этого не хватает, — ёкнуло сердце раньше, чем Рита поняла, что там блеснуло. — Анекдоты в жизнь, мать их!» Выключив пылесос, Рита опустилась на четвереньки и достала из-под дивана красивую золотую серёжку. «Чужую», — глупо произнесло сознание и уставилось на украшение.

***

Напряжённо и с полной отдачей трудилась в этот час только Мей. Выставив свет и заранее приготовив весь расходный материал, она методично и планомерно наносила на подготовленные стены хитрый раствор, укладывала его так, как подводные течения уложили бы тонкий, словно шёлк, и серебристый, словно лунный свет, песок на дне морском. Мастерством исполнения и полётом фантазии Мей волны становились живым потоком, струились прямо по стенам, завихряясь в магический портал времени, обрамляли рисунок, выполненный двумя днями раньше. Теперь две техники — читай: стихии — соединялись в единый проект, и комната, даже вот такая, с неправильной геометрией и многофункциональным назначением, переставала быть просто комнатой — она становилась частицей единого вселенского потока. Для Мей вчера осталось во вчера. Во всех смыслах. Но странным в этот раз было то, что тени и блики её города, оживлённые Ритой, до сих пор не исчезали. Даже больше — они стали походить на живые оттенки Мей. На то, что она сочла в себе безвозвратно утерянным, умершим навсегда. Правда, в любом случае рассказывать о себе кому бы то ни было, хоть Ольге, хоть Рите, хоть попутчику в поезде, Мей не собиралась — не в её это характере, и вообще зачем? «Ведь прошлое всё равно не остаётся в прошлом, — рисовала Мей свою теорию. — Оно присутствует во мне здесь и сейчас, пока я жива. Общаясь со мной, вы смотрите на него. Я вся состою из своего прошлого в настоящем. Я дошла до вас именно такой благодаря всем прошедшим до встречи с вами дням, и вы теперь останетесь в моей памяти маленькой заметкой, но не ищите в других заметках конкретных имён, координат и подписей, ибо они все уже стали мной, как я ими». Поток этих мыслей помогал в работе. Струился, не особо привязываясь к словам или смыслам. Он просто был наравне с потоком сознания или даже дыхания. Почти однообразными движениями Мей не торопясь превращала стены комнаты в морское дно. Возможно, так же с высоты птичьего полёта выглядят дюны пустыни — белой и лунной под фиолетово-ночным небом, но Мей всегда больше нравилось представлять море. Холодное, северное, прекрасное в своей молчаливой неприступности. Только истинный романтик отправится на его побережье, чтобы с шорохом ледяных волн встретить фантастический рассвет. Не для того, чтобы нащёлкать фоточек для соцсети, и не для того, чтобы взахлёб потом живописать всем друзьям и знакомым о том, как прекрасно или страшно-холодно было там. В это шаманское место с Мей попадет лишь та, которая сможет его увидеть и не побоится потом, взяв за руку, шагнуть вперёд.