Архитектура в нюансах

Так получилось, что звонок Веры (как же символично это звучит — звонок веры!) застал Мей в один из самых кошмарных моментов её жизни. Застигнутая врасплох пришествием теней, оживлённых Ритой, Мей из последних сил старалась удержаться в гаснущем мире. Тщетно. Память собрала достаточно улик и теперь без остановки крутила жуткое кино, состоящее из позора и разочарований, а внутренний прокурор зачитывал обвинения. Его приговор ещё не был озвучен, но не оставлял сомнений: такому ничтожеству, как Мей, нет места в обществе и вообще на земле. Она досадная ошибка эволюции, вредоносная программа и просто генетический мусор, оскорбляющий своим существованием всё живое. Она пренебрегла мнением подруги, стала косвенной причиной краха Тамары, смутила Риту, этого ангела без каких-либо задних мыслей, ввела в заблуждение Веру и практически предала Ольгу, которая теперь с ума сходит, сомневаясь в любимой женщине. Мей нечего было сказать в защиту. Она добивалась Тамары, принеся в жертву дружбу и здравый смысл и даже предвидя, чем всё закончится. Она согласилась на предложение Риты, отчётливо понимая, под какие бумажные цветы оно спрятано. Вера, Ольга, потерянная дружба с серьёзной девчонкой в кепке… От себя не убежать, ни в Москву, ни, как артистичный дед, в Грецию. Исчерпав все ненадёжные аргументы, Мей предвидела приговор к высшей мере. И только из какого-то необъяснимого, вредного упрямства ей хотелось жить. Сжимая кулаки, чувствуя, как по спине струится холодный пот, чудом удерживалась на самой кромке чёрно-липкой воронки кошмаров. Это даже панической атакой назвать нельзя — это в тысячу раз страшнее в своей безнадёжности. Удивительно, что Мей в таком раздрае уловила вибрацию смартфона. Не слухом, а каким-то звериным инстинктом. Затем расфокусированное зрение с трудом считало засветившееся во весь экран слово — ВЕРА, — и тиски чуть-чуть отпустили. Держась взглядом за буквы, а слухом за ритмичное гудение вибрации, Мей вдохнула, словно вынырнувший из воды ловец жемчуга, потёрла лицо и, наконец, потянулась к смартфону. Только сейчас заметила Друга. Тот беспокойно топтался рядом, толкался и заглядывал в лицо Своему Человеку. «Я так беспокоился! — говорил он глазами. — Ты больше так не делай, а?» — неуверенно вильнул хвостом. — Сама не хочу, — чувствуя под пальцами тёплую, гладкую шерсть, а под шерстью напряжённые мышцы, Мей потрепала пса по холке. Другой рукой коснулась значка «ответить» и переключила на громкую связь. После подобных приступов слабость одолевала, а в этот раз особенно сильно. Из трубки раздалось умиротворённое «добрый вечер». После вежливых расспросов о делах-здоровье-Друге прозвучал вопрос про панно на ключевую тему. Вера была в отличном настроении, а значит — словоохотлива, но Мей тоже нужно как-то было участвовать в диалоге. Спешно пытаясь сообразить, как себя реанимировать, чтобы Вера ни о чём не смекнула по голосу, Мей включила первый попавшийся трек и сделала тише. Музыка не просто лечит — она приводит в себя, а заодно сглаживает шероховатости, и плюс музыкой можно оправдать что угодно. Чувствуя, как кошмар отступает, Мей слушала рассказ Веры о коллекции ключей, её голос и слышала в них собственное желание проводить время вместе, и не только за разговорами. Эта красивая женщина тоже что-то своё видит в Мей — сама рисует, сама любуется. Она хочет подарок от нарисованной мечты. — Если хотите, я могу что-то такое из них придумать, — предложила Мей. «Я вдохну в твою мечту жизнь, и ты снова поверишь в счастье, — добавила мысленно. — Я чувствую, что мне это по силам, и лишь надеюсь, что оно хоть на время отсрочит следующую атаку». В ответ Вера искренне обрадовалась и, уточнив серьёзность намерений, согласилась. Слегка блеющий голос пропел из динамиков: «То ли шорох в ночи, то ли крик пустоты, То ли просто привет от того, что в груди». — Что за мелодия играет? — спросила Вера. — Знакомое очень. Мей беззвучно усмехнулась — ещё одно совпадение, — а вслух назвала исполнителя и пообещала немедленно выслать адрес для доставки ключей. Потому что по жутким приступам несовершенства всегда лучше всего молотить творчеством. Закончив разговор, Мей поднялась и потащилась в ванную комнату. Там, старательно избегая увидеть собственное отражение в зеркале (потому что на что там смотреть? На бледную физиономию с заострившимися скулами?), стянула влажную от эмоций футболку, склонилась над умывальником и включила холодную воду. Правду о том, насколько Мей иногда тяготит и убивает благословенное одиночество, знать никому не обязательно, и даже больше — самой Мей противопоказано об этом думать. Об этой тёмной стороне идеальной личности (личины) никто не должен догадываться. Потому что нет на солнце пятен — оно всегда и всем светит ровно, без перебоев, без условий, а если нет, то и не солнце оно в таком случае, а жалкая китайская подделка. Умывшись, Мей растёрлась полотенцем и кинула его вместе с влажной от пота футболкой в жерло машины. Включила стирку в режиме «спорт», хмыкнула: ничего тренировочка вышла — напряжённая! Отметив проснувшееся чувство юмора, привычно вспомнила поговорку, если верить которой — Мир выжил потому, что умел смеяться. — А значит, и для меня пока не всё потеряно, — закончила вслух. В голосе хозяйки Друг услышал добрый знак и воодушевлённо завертелся рядом. Похоже, он почуял хорошую прогулку, однако сама Мей пока не была уверена в том, что морально потянет выход в социум. — И я в целом согласна с Юлькой. Ты её не знаешь, но поверь, она классная. Мы с ней одной крови, а вашим она всем — альфа, — поясняла Мей Другу. Тот внимательно слушал, глядел умными глазами и, кажется, даже кивал, как заправский психолог. — Так вот, она говорит, что эта дрянь из детства. Из того времени, когда Мей ещё не было, а была крошка Леночка. Она была очень впечатлительным и доверчивым ребёнком, поэтому легко взяла то лучшее, что бережно из своего детства передала ей мать, две безоговорочные ценности — стыд и страх. Они у людей по наследству передаются, как мудрость веков. С тех пор многое изменилось и у Ленки появилась Мей, но от этих двух качеств фиг избавишься. Просто они тоже меня делают мной, когда не убивают. «Мне стыдно, что ты моя дочь! Как тебе не стыдно быть такой, как ты! Я каждый раз из-за тебя со стыда сгораю! Вот посиди здесь одна, и выйдешь, только когда исправишься!» Однажды Ленка просидела взаперти двое суток. Мать вызвали на работу, а оттуда увезли на скорой. За пятилеткой, всё это время сгоравшей от стыда за свои несовершенства и страха выйти такой несовершенной в мир, позже приехала мамина коллега, и ей стоило большого труда уговорить девчонку покинуть место заточения. — У Юльки другое. Она просто видит людей сначала животными и лишь в процессе общения прикидывает, насколько кто разумен. — Мей засыпала кофе в сито гейзерной кофеварки, закрутила и поставила на газ. — В Тамаре она так ничего человеческого и не разглядела. Говорит, что только инстинкты и желания тела. Говорит, что даже секс для неё не секс, а необходимые действия по добыванию пищи. Кто-то, например, рыбу ловит, кто-то картошку выращивает или жарит, а Тома вот этим странным способом готовит себе еду. Думаешь, я от обиды её обесцениваю? Друг сообщил языком тела, что пока не видит объективно всей картины и ему не хватает фактов. — Хорошо, — согласилась Мей. — В районе четырнадцати-пятнадцати лет Ленкина фобия начала прогрессировать. Во-первых, произошёл кошмар, подтвердивший, что она девочка, а во-вторых, это в корне изменило её восприятие себя и мира. Потому что Ленка должна быть совершенной, мать её так воспитывала, но такой девочкой ей никогда не стать. Презрение к себе и всему своему доходило до такой степени, что Мей ночами захлёбывалась темнотой, а днём пряталась в гараже Нельсона. Он сначала делал вид, что не замечает тайно присутствующей девчонки, — в гараже много укромных уголков, где можно схорониться не дыша, а потом в один день привёл с собой Юльку, ту самую серьёзную девушку, что пробегала мимо с очередным её ушастым воспитанником, и сказал, что даже гараж готов им уступить, но за определённую мзду — помощь в некоторых шабашках. — Как она мне помогла — я не знаю. Мы разговаривали, ещё больше молчали и много-много изучали себя и друг друга. Через несколько лет, когда появилась Тома, мы с Юлькой снимали комнату в общаге. К тому моменту мы уже прошли стадию первой любви, в том числе практической, и находились на уровне «истинная дружба». У неё даже частенько зазноба оставалась ночевать, чему я не особо радовалась, потому что спать не давали своими песнями, но и не ревновала. А девчонка была прикольная, кстати, с филфака, вечно без денег и царя в голове. Она напрочь не отличала шпица от лабрадора, но зато мастерски улаживала любые бытовые конфликты и пафосно-мило рассуждала о любой из существующих поэзий. А какие стихи она мне подбирала, чтобы Тамару покорить! Гулять-то идём? Я готова. После кофе Мей быстро оделась, проверила дважды, не забыла ли чего, и позвала Друга на выход, где продолжила. Прекрасная Тамара — специалистка по античной литературе, древне- и новогреческому языкам, приглашённая прочитать несколько лекций для второкурсников. Завораживающе красивая, фантастически умная и просто потрясающая, она с первого взгляда влюбила Мей в себя всей собой и до тошноты не понравилась Юльке. «Она хуже самой тупой пекинески!» — кричала Юлька в сердцах, когда Мей уходила в новую жизнь. «Впервые в жизни ты ошибаешься». — Не веря до конца в собственное счастье, Мей бросала вещи в рюкзак и подмигивала Юлькиной зазнобе, хитро смекающей, что больше никого стеснять не придётся. «Ты поймёшь, что я права, и вернёшься! Вот увидишь!» — продолжала кричать Юлька в раскрытое окно, опасно свесившись с подоконника. «Никогда!» — одними губами ответила Мей, уходя в арку и унося в рюкзаке за спиной весь небогатый жизненный опыт. Закурив с такой жадностью, будто сто лет была лишена этого удовольствия, Мей медленно выдохнула дым, проводила долгим взглядом смешанное с паром облачко до самых звёзд и с удивлением отметила: уже вечер? Уже темно? Сегодня было морозно и очень ясно. Звёзды соперничали с городским освещением. Не торопясь Мей с Другом отправились на вечерний обход по шуршащему ледяным крошевом тротуару. Друг гордо, с достоинством шагал подле Своего Человека. Мей наслаждалась его компанией, вечером и морозным воздухом. На прохожих она не глядела, но сейчас они были до странного необходимы, будто наглядные примеры, что планета обитаема, что окружающие люди совсем почти такие же, как Мей, только без приступов чёрной паники и что в принципе она не одна. В основном люди шли навстречу. Со стороны метростанции и с автобусной остановки. Наверное, возвращались с работы. В большинстве своём лица и фигуры были уже знакомы — примелькались за почти три месяца ежевечерних встреч, а некоторые даже здороваться начали. Мей не помнила, кто и с каких пор, просто вежливо отвечала на кивки. Юлька всегда говорила, что регулярность и постепенность — залог успеха в дрессировке любой сложности. Окончив вместе с Мей (хоть они в то время уже не разговаривали) реставрационно-строительный, она ушла в коучи и теперь дрессирует, то есть мотивирует, двуногих. — Ты не подумай, — продолжала Мей беседу с Другом. — Мы до сих пор с ней друзья, просто переживаем период молчания. Это как голубой период у Пикассо, только без атмосферы бедности и отчаяния. Нам просто нужно пройти каждой свой отрезок в одиночку, а потом мы снова встретимся. Я вот время от времени гноблюсь за несовершенство, а Юлька винит себя за меня. Будто это не мой был выбор и не мой путь, а просто она не смогла спасти меня от Тамары. Но я подожду, пока она передумает, я терпеливая, и кстати, интересно, что бы она сказала о Рите? Задав вопрос звёздам, Мей негромко рассмеялась, представляя варианты эпитетов в духе подруги. Друг тоже задрал голову и посмотрел вверх. Возможно, он каким-то чудом знал, где расположен Марс, и отдавал дань смелости отважной космической путешественнице, а возможно, смех Мей будил в нём свои какие-то фантазии. — Впрочем, сейчас я понимаю, что Ольхен не права, — мечтательно продолжила Мей. — Никакая Рита не инопланетянка. Она Фрези Грант — бегущая по волнам. Женщина-надежда, или, если хочешь, сама жизнь в образе истинной леди, которая удерживает всех отчаявшихся на границе, за которой кончаются чувства. Она не даёт сбиться с пути. Я малодушно искала забвения. Отрубала всю руку, образно, чтоб не болел один палец. Но это глупо. Рита вернула мне жизнь через боль. Она Сирена, вызывающая желание любить и быть любимой даже у камня. Солнцу не требуется разрешения светить — оно просто есть и освещает путь, согревает или сжигает. Оно даёт импульс, а куда ты его запустишь, это уже твой собственный выбор. Ты слушаешь? Мей ещё долго могла разливаться на философские рассуждения о стихийном явлении «Рита», да отвлёк смартфон — звонила Ольга Кампински, что выглядело более чем логично. — Ты дома? — спросили после «привет». — Вера кое-что тебе передала. Я уже еду в Питер, вернее ехала, поэтому либо сейчас, либо после Нового года. — Дома, дома! — спешно подтвердила Мей. — Даже на улице! Ждём! — Хорошо, — отозвалась Кампински и отключила соединение. Знакомая ауди прибыла достаточно быстро. Мей с Другом едва успели вернуться во двор, и даже пришлось немного пробежаться. Тем временем Ольга вышла из машины, оставив фары включёнными и не заглушая мотор, открыла багажник. Из салона слышалась лёгкая музыка и пахло мандаринами. Из багажника на Мей доверчиво посмотрела картонная коробка средних размеров. — Вера сказала, это прямо вопрос жизни и смерти. — Кампински ревниво пригляделась к реакции Мей. Что-то в ней показалось не таким, как обычно. — Ты в порядке? — Пару дней, и нормально. Простуда, — ответила та. — Спасибо. Вертевшийся рядом Друг тоже не выказывал беспокойства, а нюхал воздух и, с любопытством виляя хвостом, норовил заглянуть в открытый багажник. — То есть нет места трагедии? — милостиво согласилась Ольга. Оказывается, она пребывала в отличнейшем расположении духа и предвкушении праздника, а потому даже не против была поболтать в своём стиле. — Знаешь разницу между трагедией и драмой? Мей тоже была не против. Её усмешка ответила красноречивее тысячи слов, что это не элементарно, но очевидно. — А в двух объяснить сможешь? — негромко и почти ласково добавила Ольга. Теперь Мей удивилась: — Принципиально в двух? — Ну… в четырёх, окей. — Ольга, вспоминая, улыбнулась. — Одна очень интеллигентная дама между беседами о высоком сказала: «Чтобы вы никогда больше не забыли и не перепутали, каждый раз, задумываясь над этим вопросом, представьте себе Машу. У Маши большая жопа — это трагедия, а то, как она с этой жопой живёт, — это драма». И знаешь, дама оказалась тысячу раз права — забыть такое действительно никогда теперь не получится. В ожидании ответа, а потом хоть какой-нибудь реакции Ольга поглядела на отрешённо замолчавшую Мей. Та стояла рядом, всего в полушаге, но будто находилась где-то очень, очень далеко, и что у неё на душе, было абсолютно неясно. Ольге даже вспомнились слова Риты, которым раньше не придавала значения: «Помнишь, мы читали с тобой про оружие, которое уничтожает живое — людей, собак, кошек, не разрушая при этом зданий? Так вот, Мей очень похожа на такой город, выжженный этим оружием. Что-то произошло у неё, что-то долгое время происходило и оставило только стены, пустые комнаты, улицы без жизни, и при этом она всё равно остаётся очень хорошим человеком, не пустым циником, не озлобленным нигилистом». — Это — восхитительно! — оценила Мей, когда Ольга уже засомневалась, рассказывала ли она про драму или только хотела рассказать. — Куда там грекам с их многотомными рассуждениями о трагедиях! Маша — вот кто истинный гений в двух словах! — Ох уж мне этот творческий Питер. — Ольга тоже усмехнулась за компанию. — Подарки-то забирать будешь? Только смотри — тяжёлая. Что там, кстати? «Собственно, что я о ней знаю? — напомнила себе Кампински, пока Мей доставала Верину посылку. — Что первое впечатление о незнакомых людях может быть очень обманчивым и под холодной, обычно спокойной маской вполне себе могут скрываться Африка с Испанией. А если дотошно перебрать факты, то уж её-то поведение было подчёркнуто идеально за всё время нашего странного знакомства». — Ключи, — ответила Мей. — А ты, значит, домой? Ольга передумала удивляться и переспрашивать. Определение «домой» обдало неожиданным и очень приятным зарядом тепла, которое сделало неважным всё остальное. Будто заранее выдало индульгенции и узаконило любые странности. Просто всё это время понятия «домой» у Ольги не было. Даже с покупкой собственной квартиры и получением в качестве трофея квартиры питерской не появилось. Обычно она говорила: в Москву — или: в Питер, в Городок. А теперь — домой, туда, где любят и ждут, где часть её души. — Люблю в ночь ездить, — подтверждая, призналась Ольга, — а потом дальше. У меня даже в детстве таких шумных семейных Новых годов никогда не было, как сейчас намечается. Не поверишь — волнуюсь! Перехватив коробку поудобнее, Мей ответила широкой улыбкой: — Прямо год исполнения желаний. Не знаю, загадывала ли ты семейное, а я очень просила Деда Мороза устроить мне такой тихий, без суеты, без необходимости веселиться праздник, и вот — получила. Даже Друг имеется. Она больше не походила на разрушенный город. — Да вы романтик, друг мой, — улыбнулась Ольга. Мей отвесила шутливый поклон. Прощались неожиданно горячо и нажелали друг другу всего самого наилучшего, договорились встретиться в новом году. — Спасибо за всё! — кричала Мей вслед Ольге, а Друг махал ушами и хвостом.