Архитектура в нюансах

Предисловием к содержимому коробки в самом верху лежал наскоро исписанный лист, выдернутый, судя по меткам в уголках страницы, из ежедневника. Строчки едва уловимо ползли вверх, и общая размашистость при достаточно сдержанном начертании букв говорила о том, что человек писал второпях и его переполняли, скорее всего, позитивные эмоции. Пробежав глазами сначала по форме, ко всему вышеперечисленному Мей мысленно добавила, что писавшая эти строки дама, скорее всего, получила техническое образование, работает по специальности и часто имеет дело с чертежами в самом прикладном смысле. Её почерк, несмотря на спешку и эмоции, каллиграфически выверен и точен — такую «побочку» дают каждодневные занятия, ставшие рутиной, перешедшие в бессознательное. Горячо попрощавшись с Ольгой, Мей постояла, глядя вслед, пока её машина не скрылась за поворотом, а потом позвала Друга, и вместе направились в подъезд. Поднимаясь в лифте, она чувствовала небывалое облегчение и прилив сил космического масштаба. Пёс, будто чувствуя то же самое, весело глядел в ответ и учащённо дышал. Они вместе волновались одним на двоих облегчением и радостью. Мей — как первопричина и источник, а пёс — просто по-дружески за компанию. — С наших плеч наконец-то свалился груз недопонимания, — с выражением греческого трагика произнесла Мей. — На его место пришла взаимная симпатия. В квартире Мей тоже не спешила приступать к разборке сувениров из Вериной коробки, а смаковала предвкушение интересного, пока выполняла необходимые действия: помыть Другу лапы, протереть пол и так далее. Затем перенесла коробку в кухню, заварила чай с мятой и смородиной и лишь потом, подрезав ножом скотч, подняла крышку. Предисловием к содержимому в самом верху лежал наскоро исписанный лист. Добрый вечер. Во-первых, хочу ещё раз поблагодарить за ваше мастерство, оперативность и просто за человечность. Вы замечательная девушка, Мей, и я очень рада нашему сотрудничеству. В этой коробке — я сто лет её не разбирала, но точно помню и на скорую руку проверила — находится часть выжившей несмотря на время и переезды коллекции. В ней не только ключи, но ещё много всяких драгоценностей, которые, я надеюсь, пригодятся как-либо в творческом замысле. После того как вы из праха воссоздали шедевр, я поняла, что могу полностью доверять вашему вкусу и мастерству. Ещё раз спасибо и с наступающим. Вера — Что скажешь, Горацио? — прочитав письмо сначала про себя, а затем вслух, спросила Мей. Не получив ответа, оглянулась: — Спишь, что ли? Лежащий на коврике Друг приоткрыл глаза, пошевелил бровями и, вновь закрыв глаза, погрузился в сон — после хорошей прогулки и плотного ужина обычное дело. — Ну-ну. — Предвидя бессонную ночь, Мей принесла из комнаты широкий лоток с невысокими бортиками, упаковку перчаток и пропела, натягивая перчатки и глядя на Друга: — Если б жизнь твою коровью исковеркали б любовью, то тогда б моя Пеструха знала б почему. Итак. — Подступив к коробке, Мей принялась вытягивать из неё всё подряд и аккуратно раскладывать находки в лотке, а также проговаривать каждую: — Коллекция потемневших от времени витых ключей. Похожа на серебро, кстати, или мельхиор. Коллекция ключей плоских. Коллекция маленьких ключиков. Пакет хрустальных бусин от люстры или восточной занавески… хотя скорее всё-таки люстра. Самодельная машинка для скручивания проволоки. Офигеть! Цепочки самодельные вертеть. Я про такие только слышала, и то давно. В детстве. А ты? Мей снова оглянулась. Пёс во сне пошевелил ушами и дальше спокойно спал. — Хор-рошо-о, — продолжила Мей, — дальше странные… не пойму, что это? — Высыпав из коробки на ладонь разнокалиберные кристаллики, она слегка сощурила глаза и поджала губы. — Юпитерианские алмазы в сто карат, так и запишем. Ещё дальше маленький калейдоскоп. Лет тридцать ему, наверное. О, а вот и проволока для той машинки, да ещё разная и много! Вы очень странная женщина, Вера-Удивительная. Вместо томиков Есенина с засушенными незабудками нежно храните пучки проволоки разного сечения, цвета и жёсткости… Я вами покорена! Осмотрев ещё раз углы в опустевшей коробке и завёрнутые части картона — не завалилось ли что-то микроскопическое, Мей отнесла её на лоджию, а потом стянула перчатки, скатала их в рыхлый шарик и пошла ставить чайник. В первом приближении всё выглядит очаровательно. Выполняя нехитрые действия, Мей поймала себя на мысли, что лыбится своему и без того растянутому отражению в никелированной поверхности чайника. — Думаешь, я задрот? — спросила Мей у отражения. Затем отвернулась, достала из жестяной банки три шарика мудрёной китайской заварки, опустила в прозрачный высокий стакан и залила горячей водой. Хотелось жить. Подушечки пальцев заметно покалывало предчувствием интересного. Мей потёрла их друг о друга, скрестила и распустила пальцы, оглянулась на лоток с добром и, вернувшись к отражению, согласилась: — Наверняка так и есть.

***

В рваном гитарном звучании ночь приобретала оттенки старого чёрно-белого фильма с участием молодого Джонни Деппа. Наивный и стеснительный, но гордый молодой человек сначала очень долго ехал в деревянном вагоне, затем шёл по грязному-прегрязному захолустному городку, даже девушку себе нашёл, но их обоих убил её бывший бойфренд. — Хотя как знать, как знать, — мастеря поделку, глубокомысленно время от времени повторяла Мей. — А знаешь, — привычно обращалась к Другу, и неважно, спит он или слушает, — у него там товарищ был, упитанный такой индеец по имени Никто. Он цитировал английского поэта, которого видел в Джонни, хотя герой Джонни был всего лишь тёзкой мертвеца. Забавно, правда? Продолжая скручивать, свинчивать, мастерить что-то, пока ясное лишь ей одной, Мей бросала фразы, как горящий огонь отбрасывает блики на стены Платоновой пещеры. — Но не подумай лишнего. Я вовсе не хочу, чтобы ты начал вещать мне человеческим голосом какие-нибудь истины. Даже индейские. Даже в стихах. Больше всего, Друг мой, я ценю твоё умение внимательно выслушать и не перебивать, а вот эти детальки нам с тобой нужно чем-нибудь отчистить, да, до первозданного лунного цвета. Мей критически осмотрела витые ключи, разложенные на салфетке, выбрала из них наиболее симпатичные взгляду, затем ещё раз пригляделась к выбранным, к забракованным и в полном согласии с собой поместила избранных в банку и залила специальной химией. — Между мною и миром непреодолимая стена, — на исходе второго часа работы цитировала Другу Сартра. — Ты, может быть, ещё не в курсе пока, но этот уважаемый человек утверждал, что на свободу индивид обречён. Ни больше ни меньше, а именно так, и смысл существования в том, чтобы выдержать всё и выстоять, оставаясь человеком. Что свобода — это выбор, ответственность. Так что когда кто-то говорит, что у него не было выбора, он лукавит и либо уходит от ответственности, либо пытается её с себя снять. Отвернувшись от сгустившегося в памяти образа, любившего темпераментно обвинять Мей в коварстве, из которого она и соблазнила лебёдушку белую, чтобы грязно использовать в личных целях, а вовсе не из каких-то там светлых чувств, сосредоточилась исключительно на поделке. Во-первых, Тамара-лебедь осталась в прошлом, во-вторых, Мей твёрдо закрепила на небольшой круглой подставке каркас из металлической проволоки. Его она сплела по типу растущего торнадо. Затем на каркасе нужно будет аккуратно расположить подвески, которые тоже ещё предстоит собрать отдельно из юпитерианских алмазов, скрепить звеньями серебряных цепочек и с непременным ключом на конце. — Ночь ответов на все вопросы, — улыбнулась Мей оригинальной коллекции. — Время открывать тайны и время запирать прошлое. Человек, живущий по принципу «могу ли я это/этих поиметь?», всегда и во всех будет видеть желание поиметь его. И чем больше ты будешь доказывать такому человеку свою безусловную любовь — тем большую твою выгоду он будет подозревать. Кропотливое и увлечённое занятие съело ночь без остатка. За окном темнота сначала посерела, а затем полиняла в неприветливое декабрьское утро. Вместе с ушедшей в небытие ночью работа была окончена, а вслед за ними на одном дыхании бесшумно пронеслись призраки последних лет, взявших начало в той гулкой аудитории и подбивших итог в обычной квартире. «Где я перегорела», — скажет Мей позже Манке и спросит о ночлеге. В её душе будет пусто, в её душе будет пепельно — на душе спокойно и свободно от безумной любви, бездумных истерик, безудержных чувств и бессмысленной в итоге измены. Опустошённая и тем свободная, Мей ещё раз со всех сторон придирчиво оглядела поделку для Веры, сказала ей мысленно: «Любить для меня — это процесс, и он не заканчивается признанием, а с него начинается. И где-то в параллельной версии судеб у вновь обретшей своё спокойствие Мей наверняка завязался бы красивый роман с шикарной Верой — возможно, даже без надрыва, сломанных крыльев и прочей атрибутики драм». Говоря о себе в третьем лице, Мей мечтательно улыбнулась: — Там утрами они встречаются под теплом одного на двоих одеяла, и, обняв любимую, Мей удерживает для неё последние тени снов — самых лёгких, самых сладких. Там в водевиле дня они связаны невидимой нитью, каждый вечер опускающей на город кулисы сумерек, дабы скрыть от посторонних глаз настоящую жизнь, где, приходя домой, примадонна сбрасывает с себя маску вершительницы судеб и глядится, как в зеркало, в лицо единственной своей Судьбы. А Мей становится Домом и обретает общий для обеих Смысл, звучащий тихим, переливчатым тоном. И ей приятно о любимой заботиться — приготовить ванну, чай или ужин, укрыть плечи пледом и чувствовать в ответ волну любви и благодарности. Мы могли бы стать единым, большим тёплым сердцем, красивым союзом. Я это вижу и, может быть, даже не ошибаюсь. И даже немного жаль, что всё это лишь в другом мире, не в нашем. Пощёлкав выключателем, проверив работоспособность всей конструкции, Мей аккуратно поместила её в холщовый мешок и в коробку из-под обычного электрического чайника, найденную на лоджии (по всей вероятности, просто забыли выбросить), заклеила скотчем, пришпилила сверху карточку с адресом и пошла гуглить службы доставки. Ожидая курьера, Мей вышла во двор вместе с посылкой и отлично выспавшимся Другом. Пока пёс носился за воронами по огороженной территории, неожиданно позвонила Ольга, спрашивала о здоровье (переживает за простуду), сказала, что Мей вовсе не обязательно встречать Новый год в одиночестве и она вполне могла бы с Другом поехать в Питер, тем более что её там ждут и рады будут видеть. Кое с кем она утром уже успела встретиться. — Спасибо, — вежливо поблагодарила Мей и с максимальной мягкостью отнекалась от предложения. Отключив соединение, Мей иронично усмехнулась тишине, заполненной Сартром, Джармушом и прочими философиями. — А вот наглядный пример, господа присяжные заседатели, как некто предлагает мне спихнуть всю ответственность на него, то есть — неё, и тем самым взять себе толику моей свободы. И я вовсе не хочу обвинить того человека в злоумыслии. Ольга прекраснейший человечище, призванный быть лидером. Это круто, но не сейчас. Дальше позвонила Манка, повторила слова Кампински почти с теми же невидимыми знаками препинания и добавила, что Юля теперь тоже с ней, Манкой, работает и просит передать, чтобы Мей не валяла дурака и приезжала, что давно они не собирались. — Давненько, — озадаченно согласилась Мей и пообещала, что в новом году обязательно нужно будет исправить этот промах, но только после десятого января, когда случится её запланированное возвращение в родные пенаты. Манка ответила: «Как знаешь» — и привычно оставила лазейку: «Звони, как передумаешь, мы ждём». Закончив разговор и отправив посылку с курьером, Мей на всякий случай вообще отключила телефон, пока ещё кто-нибудь не позвонил из тех, с кем она не хотела бы вести диалог ни по-русски, ни на другом доступном языке. — Ей, кстати, тот фильм не нравился, — поднимаясь в квартиру, поведала Мей Другу. — Не её история. А Никто, живя сейчас исключительно в мыслях Мей, всё ехал сквозь лес, цитировал попутчику якобы написанные тем строки: — В час вечерний, в час дневной люди входят в мир земной. Кто рождён для горькой доли, кто для радости одной; кто для радости беспечной, кто для ночи бесконечной… — Английские строки на греческий? — Тамара не впервые заинтересованно смотрела на свою студентку, но впервые так — окинула выразительным взглядом и слегка выгнула бровь. Подобного едва уловимого движения ей всегда хватало, чтобы пригвоздить собеседника вопросом к виртуальной мишени, уронить в собственных глазах, и если тот рискнёт сделать попытку подняться, то для верности проткнуть высоченной шпилькой, но только с этой возмутительно спокойной девицей с самого начала всё шло иначе. — Почему нет? — ответила Мей, не впадая в ступор и почти не смущаясь. Несколько месяцев подряд Тамара в хлам разносила работы именно этой студентки, а та не злилась в ответ, не обижалась, не ненавидела и ничуть не боялась. Она улыбалась серым морем в глазах, холодным и одновременно бархатным, и писала новые рефераты на пересдачу. Она включала в них особо понравившиеся словесные обороты из Тамариных речей и так обыгрывала, что самой Тамаре не было чем крыть. За несколько месяцев противостояния она растеряла всё своё оружие, и остался только вот этот взгляд — как последний шанс не проиграть. — Я хочу выучить греческий, — добавила Мей, продолжая смотреть в глаза преподше, в то время как любые другие уже бы сдались, сбежали, сгорели бы дотла. Сгорая сама от желания взорвать невыносимое спокойствие ученицы, Тома почти мирно, почти ласково задала последний вопрос: — Зачем? В ответ она получила мечтательно-азартное: — Хочу разговаривать с вами на вашем языке. Вернувшись домой, Мей рухнула спать, так и не включая телефона. Потому что прошлое — это прекрасно, но оно должно там и оставаться — исключительно в прошлом, а не являться без приглашения в мир живых.