Архитектура в нюансах

Сегодня выходной, но Вера всё равно поднялась раньше обычного — ведь она обещала встретить Надю. Та прилетает дневным рейсом. К этому времени нужно успеть и себя в порядок привести, и сына проконтролировать, который был выбран в качестве VIP-водителя, и много чего ещё. Сама Вера села за руль лет десять назад, уступив жизненной необходимости. За прошедшее время водить привыкла и не представляла уже иного способа перемещения по городу, но сегодня хотелось отдохнуть, поговорить с Надей, уделить всё своё внимание ей, а не дорожному движению. Можно было, конечно, воспользоваться корпоративной услугой, причём хоть сейчас — умница Машенька даже в выходные на связи, вот только Вере не хотелось смешивать в свой выходной рабочее с семейным. Закреплённый за ней водитель хорош, без сомнений, как и другие, с которыми у Компании договор, но они чужие, а Антоша — сын, а Надя практически член семьи. «Интересно, какая она сейчас? — задалась вопросом Вера, мысленно открестившись от водителей и секретарши. — Немногим больше года прошло с последней встречи, однако иногда и за пару месяцев можно измениться до неузнаваемости». Она критически оглядела своё отражение в зеркале: лицо, шея, грудь, фигура в целом… Больше всего сомнений вызывал маникюр — его не мешало бы обновить, а всё остальное прекрасно как есть. «Надя никогда не любила фотографироваться, потому что стеснялась камеры и поэтому всегда выходила либо смешно, либо страшненько, — продолжала размышления Вера. — Однако с недавних пор её фотографий стало очень много в соцсети. И понятно, что фильтры сейчас творят чудеса, но на тех фотографиях Надя не просто красива, а — естественна. Фильтры могут заретушировать морщины, но не глупое или напряжённое выражение лица, которое часто возникает у людей, боящихся камеры. Надя стала свободнее, и результат налицо!» — А она на праздники или насовсем? — поинтересовался Антон, прибыв в точно назначенное время. Своей машины он не имел, предпочитал метро, самокат или если совсем уже никак, то каршеринг. Сегодня решено было ехать на Верином автомобиле. — Как мне теперь к ней обращаться? — задал следующий вопрос, получив на первый «не знаю». — В смысле? — удивилась Вера, устраиваясь на переднем рядом с сыном и в общем разочарованно размышляя о погоде, а не о подруге. День сегодня выдался невозможно серый. Эта серость грозила погасить всё радужное Верино настроение, созданное яркими кадрами памятных событий. Теперь вся надежда была только на рейс, прибывающий из края вечного лета, — может быть, он привезёт с собой партию тепла и солнца? Тем временем Антон открыл на смартфоне приложение, показывающее в реальном времени загруженность дорог и всякие погодно-технические моменты вроде обледенения или ремонта, закрепил смартфон в специальном держателе и только потом ответил: — У Насти мама теперь требует исключительно по имени. Никаких «тёть» или отчеств. Только на вы, понятно, и имя. И не она одна такая, поэтому и спрашиваю. У тебя-то как с этим? Удивившись ещё больше, Вера задумалась. Пока машина резво бежала в нужном направлении, Вера окинула мысленным взглядом свои взаимодействия с представителями Антохиного поколения и, впав в ещё большее затруднение, призналась: — Тош, я не знаю. У меня неформального общения с твоими ровесниками или около того нет, а на работе исключительно имя-отчество для всех. Или почти для всех. Про Надю я тем более ничего не могу сказать. — Хорошо. — Антон весело снял вопрос с повестки дня. — Сначала посмотрим на неё, а если не догадаемся по внешнему виду, то я прямо так и уточню, чтобы избежать неловкости и недопонимания. Согласна? Единодушно! Он рассмеялся. Вера улыбнулась. И тем не менее вопрос не отпускал. Глядя на город, Вера мысленно перебирала варианты ответов, и все они были очень разными, зависели от пола, возраста и положения. Например, молодые люди плюс-минус возраста её сына должны обращаться к ней исключительно по имени-отчеству. Это даже не обсуждается! Мужчины постарше в зависимости от положения в Компании — отдельная каста — имеют право в личном общении называть Веру только по имени, но даже они при третьих-четвёртых лицах непременно должны добавить отчество. Женщины и девушки… «Кампински сломала стереотип! — сразу же громко заявило подсознание, но потом прикусило язык. — При официозе и ей никуда не деться от моего отчества. И даже свободные и богемные мои работницы сферы красоты — маникюрша, массажистка, стилистка и прочие — смакуют полное имя с особенным выражением. Оно для них и не имя даже, а должность, вроде английской королевы. Монархиня не может быть просто Елизаветой, а Лизой и подавно». «Наверное… только Мей? — мысленно пробежав ещё раз по всем возможным контактам, вспомнила Вера и задумалась. — Как так получилось?» — Мам, а вы действительно с отцом больше не сойдётесь? — оторвал Веру от важного лично-социального опроса Антон. — Вы же не… извини, не подростки уже. — Ты хотел сказать, немолодые, — озвучила Вера. — Что, кстати, зря. Это в моё время сорокасемилетние дамы считались бабушками во всех смыслах. Что им уже о земле нужно думать, о душе и уж точно не о любви или, прости господи, сексе. — Ма-ам! — странно хохотнул Антон, будто его пощекотали в неприличном месте. — А что? От непорочного зачатия в истории человечества только один человек родился, и его судьбы я тебе не желаю. Антон цыкнул: — Ну ты прямо сразу всё усложняешь. — Ничуть. Так есть сейчас. Вот, например, тебе двадцать три, но ты похож на семнадцатилетних ребят моего времени, и ты, кстати, ещё здорово отличаешься от своих сверстников. Многие из тех, кто просится на стажировку в компанию, даже постарше тебя, но такое впечатление, что они застряли где-то в своих тринадцати-четырнадцати. Мои эйчары их растишками называют. — Ой, они прямо намного старше, твои эйчары, — обиделся Антон. — И вообще, это к чему? — К тому, что никто не хочет сейчас становиться старше, и я не исключение. Я чувствую себя на тридцать пять, но паспорт утверждает обратное. Плюс вечный вопрос отцов и детей. Вера отвернулась. Антон хохотнул: — Вангую, что тебя сейчас в другую сторону понесёт — почему это именно отцов, будто у мам не может быть вопросов! Рассмеялись. Антон попал точно в цель. Вера с любовью посмотрела на сына, а потом на заснеженное пространство за окном. — Знаешь, — произнесла, задумчиво глядя вдаль, — я сейчас как подросток, мир которого вышел из детского, но ещё никуда не пришёл, а наоборот — развернулся и катится на него со всех сторон. Его тело словно чужое, то предаёт, то взрывается непонятными ощущениями. Его знания будто заново проходят проверку на истинность и актуальность. Только мне сложнее, потому что бунт подростка — это мило, а бунт взрослой, состоявшейся женщины обзовут климактическим маразмом или ещё чем похлеще. И тем не менее это происходит — старого мира нет уже, он в прошлом. Глупо пытаться реанимировать дохлую лошадь. А новый пока не построен, и не факт, что вообще что-то ещё построится. Подростку проще — он видит вершины, к которым будет стремиться, а я на тех вершинах уже была. Пока она говорила, Антон бросил взгляд на часы-браслет, сообщающие не только о времени, но и вообще обо всём на свете — шагах, пульсе, входящих сообщениях и бог знает о чём ещё. Заметив это движение, Вера вздохнула и тоже отвлеклась на смартфон — уже второй раз до неё пытался дозвониться незнакомый номер. Обычно она не отвечала на такие вызовы, но бытовой жест сына, прозвучавший в ответ на её сакральные размышления о жизни, всё-таки очень задел. От него неосознанно захотелось укрыться делами. — Алло, — голосом директора произнесла она. Выслушав ответ, сделала удивлённое лицо: — Курьерская доставка? А-а, — прозвучавшее дальше вызвало улыбку и кивок, — понимаю, да, но дома буду нескоро. Давайте договоримся на вечер. В пять? Хорошо, но сначала перезвоните. Договорились. До свидания. — Мам, ты не подумай. Я просто не знаю, что сказать, — скороговоркой оправдался Антон, едва Вера закончила разговор. — Забей. Вы ведь так говорите? — отмахнулась она. — Так, — подтвердил сын, — но я о другом. Не хотел тебе говорить, но ведь ты всё равно услышишь, узнаешь. — Ты про отца? — догадалась Вера. Глядя на дорогу, Антон кивнул. — Что он готовится снова стать папой? — вновь угадала она. Это было нетрудно. — Значит, уже сообщили. — Парень неприязненно хмыкнул. Вера тоже хмыкнула, причём настолько похоже, что было непонятно — это она невольно копирует мимику сына или он перенял от неё. — Самолично, вчера, в лучшем виде. — В памяти мгновенно возникла картинка: помятый со сна Семёнов, вечер, квартира, в которой жила, а затем прекратила свой жизненный путь семья. — Вот чего я действительно не понимаю, — с едва сдерживаемой яростью сказал Антон, — на фига ему ребёнок? — Я тоже, — согласилась Вера. — Причин может быть много. Некоторые люди осознанно заводят детей именно после сорока, но это не про твоего отца. Кому, как не мне, знать, что ему самому скорее мать нужна, чем жена. Он ещё с малышом соперничать станет и ревновать. Ты её видел, кстати? Антон отрицательно покачал головой. — И не хочу! Вера кивнула. Негатив, прозвучавший в коротком ответе-отрицании сына, словно команда SOS, внезапно перевернул ситуацию в глазах Веры и показал её с точки зрения сына. «Это мы друг для друга с Вадиком два малыша в песочнице, а для Тоши, хоть сто лет пройдёт и он станет белым старцем, всё равно останемся взрослыми, ответственными родителями, — внезапно ясно поняла она прописную истину. — Как бы там ни было, а я сама его воспитывала в духе: Семёновы — это семья, вместе мы сила! И что теперь? Что там его двадцать три годика? Будто они защитят от моральной травмы». — Прости, Тош. Я понимаю, что в некотором смысле тебе тяжелее даже, чем нам. Но это жизнь. Нас учили быть ответственными, жертвовать своим личным ради общего и всё в таком духе, однако ты ведь уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что жить и спать из чувства ответственности с нелюбимым человеком — это ад. Двадцать пять лет — это много. Я выходила за твоего отца по любви. Обвинять его в том, что это он, сволочь бесчувственная, загубил моё светлое-чистое, не стану. Да и у него свои ко мне претензии. Мы ведь и любовь тогда понимали иначе, чем вы сейчас. В этот раз Антон не отвлекался на часы и сообщения. Он смотрел на дорогу и только кивнул сухо: — Я понимаю. Камень на сердце Веры стал тяжелее. Бытует расхожее мнение, что детей любят больше, чем родителей. Разумеется, всё индивидуально и есть сколько угодно примеров обратного или вообще того, как ненавидят и тех и других. Вера любила сына больше всего остального мира. Его отношение имело над ней власть, даже если сам Антон об этом не подозревал. Об изменах отца он был в курсе. Последние годы тот не только не скрывал, а вроде даже гордился своими походами. Антон не принимал напускного мачизма и осуждал, но что было бы, узнай он о связи Веры и Ольги? Или о её планах на Надю? — Если у меня кто-нибудь появится, — помолчав, спросила Вера, — тоже не признаешь? Антон посмотрел на мать. — В смысле детей или в смысле, ну… — Он не мог произнести жутких слов типа «бойфренд» или «любовник». — Ну какие дети, Тоша? — невесело рассмеялась Вера. — Ты моя лебединая песня. Смехом она попыталась разрядить слишком нервную обстановку. Однако разрядить молодого человека, переживающего драму, было не так просто. Помолчав, Антон серьёзно ответил: — Не знаю. Смотря что за человек будет. Прочитав в этом ясный и чёткий ответ: никогда и никого рядом с ней он не признает, Вера согласилась: — Правильно, — и добавила, уповая на чудо: — Всё хорошо будет. Не зря ведь к нам летит Надежда.

***

А потом оба заворожённо глядели на женщину, очень изменившуюся, но всё-таки узнаваемую, и переглядывались между собой, будто спрашивали телепатически: «Ну что — только по имени или всё-таки с отчеством?» Первое, что Вере бросилось в глаза, это изменённый цвет волос или скорее причёска — вместо привычного средне-русого пучка подруга юности обзавелась мягко-каштановыми локонами. «Я и не думала, что у неё столько волос есть! — мысленно восклицала Вера, оценивая, как красиво они обрамляют лицо и мягко касаются плеч. — На ощупь, должно быть, как шёлк». Фигура Нади осталась прежней — ближе к стройной, но с округлыми бёдрами, которыми та раньше по-утиному раскачивала при ходьбе, а теперь сексуально покачивала! Теряя дар речи, Вера смущалась собственным мыслям и только повторяла себе, как мантру: «Это наша Надюшка, это моя давнишняя, хорошая подруга». — Вера! — Голос Нади остался совершенно не тронутым ни временем, ни прочей магией, видимо коснувшейся Нади в её земле обетованной, и радость в этом голосе была знакомой, неподдельной. — Ты прямо как та актриса из фильма о Прадо! Выглядишь потрясающе, и как же я тебе рада! Не успев ответить ни слова, Вера оказалась в объятиях очень приятного аромата и самых тёплых дружеских чувств. — А это Антон? — Отметив подругу любовью, Надя не оставила без внимания её сына. Окинула внимательным взглядом, будто собиралась сшить ему костюм и подобрать обувь, а затем сообщила всё ещё не нашедшей нужных слов Вере: — Надо сказать, что дети безбожно взрослеют. Ну, здравствуйте, Антон. — Надя протянула руку и, крепко пожав ответную, представилась заново: — Надежда. Очень приятно видеть вас таким возмужавшим и состоявшимся. Таким образом вопрос обращений был решён. — Взаимно, — придя в себя гораздо быстрее, чем мать, ответил парень и автоматически включил фамильное обаяние. — Помочь вам с багажом? Нас ждёт машина. Как ваш полёт? Как… э-э-э… — Он умело притворился, что забыл название города, хотя на самом деле не знал его никогда. — И то и другое отлично, спасибо, — красиво рассмеялась Надежда. — Теперь осталось проверить, насколько Москва изменилась за последний год. Я так соскучилась! Больше года назад Вера, спеша между профессиональными делами Компании и личными встречами с Ольгой, провожала подругу в чужую страну из этого же аэропорта. Тогда Надя совсем не походила на себя нынешнюю, она вымученно улыбалась, всеми силами удерживая на себе маску «всё будет хорошо», а Вера, слегка фальшивя за недостатком моральных сил, подыгрывала её театру. «Чуть больше года назад мы обе были не теми, что сейчас». — Глядя на прекрасную бабочку, родившуюся из прошлогодней закуклившейся в себе женщины-гусеницы, Вера очень сомневалась, что сама дотягивает хотя бы до сотой доли Надиных метаморфоз. — Мы с тёткой на неделю поменялись ключами, — рассказывала та по дороге в город. — Я отдала им свою маленькую квартирку там взамен на их трёхкомнатные хоромы здесь. Это для них Новый год без снега — красота, а для меня настоящее извращение. И казалось бы, сколько там меня не было, но я столько пережила за это время, что сама до конца не могу ещё всё осознать. Сияя воодушевлением, Надя впитывала в себя заснеженные просторы и болтала без умолку. Вера слышала когда-то выражение «языковой голод» — про людей, которые, попав в прежнюю языковую среду из по разным причинам сложившейся языковой изоляции, не могут наговориться. Так пережившие жажду пьют и не могут напиться. По всей вероятности, Надя в данный момент испытывала нечто подобное, а Вера была просто рада тому, что Надя оказалась идеальнее самых смелых представлений. — В мои планы на Новый год входит именно — Новый год, — отвечала Надежда. — Не вот эта их странная жара и обычный рабочий день, а ёлки, шампанское, работающие допоздна торговые центры — в общем, самые обычные вещи для тех, кто живёт в них ежедневно, а не утрачивает в одночасье. — К набору пунктов прибавь корпоратив, — предложила Вера. — И составь мне компанию, так как я в преддверии твоего горячо любимого праздника осталась в гордом одиночестве. И не то чтобы страдаю от этого, — чуть громче и с нажимом добавила она последнюю фразу в ответ на Антоново «ма-ам». — Я просто наконец-то избавилась от чемоданов без ручки и теперь намерена отмечать праздники исключительно в желанной компании. Тебя, Тоша, это не касается, тебе я всегда рада. — Боже! Конечно же я хочу! Принимаю! Где подпись поставить? — искренне возликовала Надежда, затопив прорвавшееся Верино невысказанное неподдельной радостью. — А когда? И вечернее платье пригодится? И волосы уложить? — Послезавтра, — заражаясь радостью подруги, рассмеялась Вера. — Чувствую, повеселимся! — А завтра давай встретимся для уточнения деталей, — прощаясь у дома, предложила Надежда. — Если удобно. Ты сможешь ко мне заехать? Меня сейчас немного пугает Москва. Мы пока ехали, я с ужасом поняла, что отвыкла от такого количества всего. — В котором часу? — ответила утверждающим Вера. — После пяти я совершенно свободна. — Договорились, — легко согласилась Надя, глядя на подругу как раньше и совершенно иначе, словно теперь её чёрные глаза по-настоящему раскрылись для видения. — После пяти в любое время я буду готова. Я думала, ты и сейчас останешься. Чай-кофе… Но Вера отказалась. На ходу придумала причину и даже успела сама в неё поверить, поэтому лжи никто не почувствовал. Послав на прощанье воздушные поцелуи, Надя подхватила свой чемодан и исчезла за подъездной дверью, обклеенной давно неактуальными объявлениями. В машине остались запах её духов, эхо радости, россыпь тлеющих в памяти слов. — Ты меня до метро подбросишь? — спросил Антон, выводя автомобиль со двора, усмехнулся и глянул на мать. Её поведение показалось ему немного странным, и он тоже был уверен, что Вера останется у подруги. Не зря же они её встречали. Думая о своём, обо всём сразу и ни о чём в частности, потому что никак не могла ухватиться за определённую мысль из фонтанирующих праздничным салютом, Вера ответила: — Езжай, куда тебе нужно, я потом. — Мне домой нужно, а машина твоя. — Антон ещё раз глянул на мать, отражённую в зеркале туманным облаком, и передумал: — Давай-ка лучше я тебя домой отвезу. А там разберёмся.