Архитектура в нюансах

— Дом, милый дом! — воскликнули почти одновременно. Вера воспряла духом от того, что все официальные публичные мероприятия остались позади, а Надя была рада вновь оказаться в своей собственной квартире, да ещё в желанной компании. «Если не врёт», — слегка сомневалась в Надиных мотивах Вера, но готовилась к подобному развитию событий, поэтому дома их с Надеждой ждали белое вино, охлаждённое до оптимальной температуры, закуски из проверенного и надёжного сервиса, лёгкая музыка, свечи. — Боже, какая невозможно странная… прелесть! — воскликнула Надя, заметив необычный светильник из серебряных ключей с цепочками и алмазами. Мей была права — космический свет её творения инвертировал тёмное время суток в загадочную невесомость. Пространство квартиры украшал затейливыми тенями и рисунками и в целом придавал всему вкус романтики. — Откуда это? — спросила Надя. — Похоже на ручную дизайнерскую работу, которая стоит неприлично дорого. Разлив вино по бокалам, Вера один протянула подруге, из второго сама сделала несколько больших глотков в надежде, что это наконец её успокоит и снимет головную боль, всегда возникающую вследствие шумных и людных вечеринок: «А то ведь у меня планы». — Помнишь, я всегда раньше ключи собирала в коллекцию? У меня ещё коробка была с разными мелкими безделушками, — уступая часть сознания стремительно наступающему опьянению, говорила Вера. — Там было всё что угодно и в том числе вот эти вот ключи и алмазы. — Да ты что-о? — протянула подруга, тоже хмелеющая на глазах. — Помню смутно, это барахло ещё Тошка с балкона раскидал, когда был маленький. Хохоча, она поочерёдно глядела то на вещь, то на Веру. Простив Наде слово «барахло», Вера подтвердила: — Было. Да. — Удивительно. — Трогая подвески, разглядывая ключи и конструкцию заново, Надежда не переставала поражаться и, более того, высказывать абсолютно все теперь мысли вслух. Алкоголь снял фильтры так называемого приличия. — На самом деле это ведь хлам, — только что не презрительно смеялась Наденька, глядя на «дорогую дизайнерскую вещь». Теперь в глазах Нади «эта штука» была просто кучкой компактно собранного мусора или чем-то ещё более ужасным, если судить по замечанию: — Вся наша жизнь — это просто память о прошлом, а память на самом деле всего лишь вот такой светильник из хлама. Прости, Вера, но… — Надя сверкнула глазами, а затем надела маску благожелательности: — Как идеально он собран. Ты нанимала кого-то? Мастера? Это дорого? Простить «хлам» было уже сложнее, как и понять, что на самом деле происходит с Надеждой. Что-то очень странное, незнакомое, но в то же время пугающе узнаваемое прорывалось на поверхность в словах, которые Надя, возможно, и не хотела бы произносить, но не могла уже удержать. Вера подлила вина обеим. «Это прекрасная Надя — наша маленькая Надюшка, — всё ещё упорно напоминала себе, ища в женщине, сидящей напротив, дорогие сердцу (памяти?) черты. — Идеальная во всём, за что бралась: в учёбе, замужестве, верности дружбе. Всегда спокойная, рассудительная — столько раз мирила меня с Вадимом. Она в большей степени сохранила наш с ним брак, чем мы. Мы и расстались в её именно отсутствие. Умна, образованна, воспитанна — да она идеально подходит сейчас под мои планы и определения! Только пить ей противопоказано, а мне просто необходимо выпить ещё!» Залив всё непонятное (или непонятое) очередным бокалом вина, Вера не заметила, как вместе с ним проснулся внутренний мститель. Правда, и он в её исполнении был слишком немстителен, а потому начал вежливо и очень издалека: — А знаешь, не хотела тебе рассказывать, но всё-таки не удержусь. Надя перевела плавающий взгляд с «мусорного светильника» на «старую подругу», сменила маску доброжелательности на внимание, правда плохо прикрывая ироничное «что? Ещё какие-то поделки?». — Совсем недавно здесь случилась трагедия, — произнесла Вера театрально. — Самая настоящая, от которой я, уже думала, не спасусь, не представляла, что мне делать и как я смогу в глаза тебе посмотреть после этого… после того, как ты узнаешь. Лицо Нади приняло снисходительно-недоверчивое выражение. Так обычно взрослые смотрят на неразумную деточку, которая с серьёзным видом рассуждает о вещах от неё совершенно далёких, не пережитых ещё. — Оу! Не томи! — В последний момент Надя сообразила изменить фразу с полураздражённого «не тяни!». — Что здесь было? Да ещё такого, чего я не могла бы тебе простить? Уже слегка теряя устойчивость, она обвела внимательным взглядом доступную панораму квартиры, но не нашла ничего необычного или пугающего. В её глазах плескалось недоверие природы «что Веруся могла бы сделать этакого?». Оно забавляло, раздражало и даже возмущало Веру. «Неужели и Надя всё ещё видит меня бестолковой, наивной девчонкой? Или того хуже — тупой тетёхой, какими нам в юности виделись наши матери. Они казались нам тогда старыми и недалёкими». Мысль о том, что сама Надя ни за что не догадается о «трагедии», внушила Вере превосходство. «Так кто из нас после этого не очень умный?» — Твоя стена. — Возвращаясь из мысленных отступлений, всё с тем же произношением античного трагика Вера указала почти опустевшим бокалом на старую новую штукатурку и веско добавила: — Я разрушила её в хлам. В комнате повисло молчание. Маска Нади слетела, обнажив недоверчивое удивление. В мгновение ока став очень серьёзной, Надя принялась сверлить пристальным взглядом островок былого, живую память о покойном муже, сохранённую для матери их общими сыновьями. Из лучших побуждений мальчики наняли дизайнера, который тяжело и долго искал оптимальное решение, как совместить ультрасовременный ремонт с закладками из прежней жизни. Именно тогда было решено оставить именно эту стенку, а с ней бра, кресло и тумбочку. Дизайнер как ни мучился, а разработал почти гениальное решение сочетания несочетаемого. Строители тоже отнеслись к «памяти» с особой осторожностью. — Ты врёшь? — наконец удивлённо произнесла Надежда и повернулась к Вере, сверля взглядом теперь её. — Тут ни трещинки. Она неожиданно глядела на Веру с таким огнём, которого подруга в ней и представить не могла, хотя знала уже не один десяток лет. — А ещё неделю назад были кучи песка, — воодушевлённая удивлением и неверием подруги, ответила Вера. — Я лампочку хотела в бра поменять, чуть повернула его, а оно всё как посыпется! Рассохлось от времени. Я серьёзно. Поглядев на Веру ещё несколько минут с совершенно непонятным той выражением лица, Надя аккуратно сползла с высокого барного стула и в два неверных шага оказалась у спорной стены. Остановилась, потрогала, сначала недоверчиво кончиками пальцев, затем ладонями. Она что-то шептала себе, неслышное подруге. Звук её голоса постепенно стал громче, тревожнее, но слова так и остались для Веры загадкой. Она поняла лишь последнее, обращённое непосредственно к ней. — Я не верю тебе. — Надя вернулась к столу, но садиться не стала. — Я не знаю, зачем ты сочиняешь, чего не было, и не верю ни слову. Выглядела она взволнованно. Её глаза блестели каким-то ненормальным лихорадочным блеском, грудь, казалось, заходилась дыханием. — Но это было! — заражаясь странным волнением подруги, торжествующе воскликнула Вера. — В том-то и дело, что было! И песок, и облетевшая штукатурка, а потом восстановление. Самая настоящая реставрация, как в Эрмитаже, представляешь? Эта новая штукатурка точная копия старой, только держаться будет гораздо дольше! На века! — Вечно? — по-своему повторила Надя, округляя глаза. — Вечно, — с гордостью подтвердила Вера. — Тот мастер всё делает на совесть. Это чувствуется буквально во всём. — Вечно… — не слушая больше подругу, не слыша никаких ангельских хоров, сама себе негромко повторила Надежда, покачала головой, глядя то ли в пол, то ли прямо куда-то в прошлое. Это позже Вера будет вспоминать, чтобы понять, что именно так выглядят люди, эту самую надежду и веру утратившие, а в тот момент она не понимала ничего. Мир медленно вращался, звуки глохли, внимание и реакция вязли в пьяном мороке. — А меня ты спросила? — Надя подняла на Веру заблестевшие глаза. — Хочу ли я здесь вечно иметь эту могильную плиту, а?! Она теперь смотрела на Веру с невыносимой ненавистью, с непередаваемой болью, от которой голос разорвало в почти нечеловеческий крик. — А может быть, я только этого и ждала! Когда всё здесь обвалится к чёрту, чтобы наконец исчезнуть насовсем! Чтобы со свободной совестью сделать ремонт и не видеть больше никогда этой мерзости! Схватив со стола светильник прежде, чем Вера хоть что-то успела сообразить, Надя бросилась к стене и с дурной силой принялась колотить поделкой, сколачивать со стены восстановленную Мей штукатурку, истерически крича и ревя: — Ненавижу! Ненавижу его, это всё! Все поделки! Вас — для которых я обязана носить траур! Вас, лучше меня знающих, как мне жить и что делать! Я убила бы вас всех! Ненавижу! Ненавижу! Ключи и куски штукатурки летели в разные стороны. Вера, запоздало пытаясь вырвать из Надиных рук остатки светильника, умоляла: «Не надо! Пожалуйста! Надя!» Но куда там! Войдя в раж, Надежда не видела ничего, кроме врага, которого непременно нужно уничтожить, и Вере ещё повезло, что тем врагом обезумевшая подруга видела всего лишь стену. — Отойди! — верещала уже не прекрасная женщина, а страшное её перевоплощение во что-то хтонически-древнее и ужасное. Стена зияла жуткими язвами, но в руках Нади ещё оставался покорёженный остов бывшей лампы, а в глазах — жажда мести за непрожитую жизнь. — Я уничтожу его и всю память нашей ничтожной жизни! Убью! Я буду жить отныне только сама для себя и как хочу! И никого не спрошу! Она продолжала кричать и крушить, впала в истерику, а потрясённая Вера отшатнулась, сражённая неожиданным открытием, неожиданной правдой, которую увидела в Наде. Они все прожили не свою, а кем-то придуманную, навязанную правилами, традициями, родителями жизнь. У них больше ничего не осталось. Ничего не исправишь и заново не переживёшь. Вера не знала, что её больше качает — вот эта потрясающая непонятная правда, опьянение или нечто иное, но оставаться наедине с Надей больше не могла. Двигаясь медленно и заторможенно, обулась в туфли, накинула на плечи пальто и вышла из осквернённой актом вандализма квартиры. Спускаясь в лифте, не представляла, куда ей идти дальше. Лишь понимая, что здесь, наедине с кошмаром, даже когда он успокоится, она находиться не сможет. Больше совсем никогда. Словно Наденька умерла прямо сейчас под обломками стены с покорёженным светильником в руках. «Больше нет нашей Надюшки. Больше нет!» — Мысль внезапно вскинулась новой истерикой, и Вера побежала, едва двери лифта открылись, врезалась в какие-то тёплые и мягкие преграды. Ими оказались соседи, шумной компанией вваливающиеся в подъезд. Они были веселы, разговорчивы, пахли фейерверками и мандаринами, а у подъезда ещё стояло привёзшее их такси. — Стойте! — узрев в шашечках код спасения, замахала руками Вера. — Стойте! Я знаю, куда ехать!