Архитектура в нюансах

— Прости, разумеется, меня не касаются дела Риты, твои или ещё чьи-нибудь. Я не должна была всё это говорить. Я прошу прощения. Стойкое ощущение, что Вера как раз должна была всё это сказать, так как это правильно с её точки зрения и соответствует принципам, укреплялось по мере её приближения и одновременно теряло искренность. Мей отчётливо слышала то, что нельзя назвать ложью, но и на правду не тянет. Вера не кривила душой, просто прикрывала правильными словами истинную цель возвращения. Все перечисленные люди и их чувства не имели для неё никакого значения. Она легко открещивалась от них простым и правильным набором ничего не значащих извинений. Поэтому, слыша приближение Веры, слушая её объяснения, Мей не обернулась. Лишь подняла глаза и наблюдала через отражение в тёмном окне, как, произнося покаянную речь, Вера на секунду остановилась в номинальной черте «кухня — коридор», затем сделала несколько коротких шагов и наконец остановилась прямо позади. Замедляя шаги, она смотрела Мей в спину, ждала внимания и готовила следующую правильную реплику. В финале Мей даже показалось, что она видит эту фразу. Полупрозрачной нарисованной сноской та тихо засветилась новой просьбой: «Я воспользуюсь твоим телефоном? Ты же мной пользовалась, и ничего». Это было легко и очень жестоко скопировано. Смартфон Мей тогда разбила о стену бесконечных Тамариных обвинений и ушла, как была — без денег, ключей и души. Не получив никакой реакции, Вера по-прежнему стояла прямо за спиной, а в её лице отражалась всё бóльшая растерянность. Неужели мои слова настолько обидели её, всегда такую чуткую и внимательную, что она теперь демонстративно отвергает даже самые искренние извинения? Если бы на месте Мей был кто-нибудь другой, Вера предположила бы, что человек задумался и не слышал, но Мей она достаточно изучила, чтобы с уверенностью сказать: в её случае нет места подобному объяснению. Просто случайно, сама того не подозревая и уж точно не желая, Вера попала на какой-то болевой, и теперь всё пропало. Необратимо. Как убийство по неосторожности, как бы глупо и нелепо ни звучало это определение. Минуты капали. В тишине, понимая, что просто не представляет теперь, как быть и что делать, Вера отступила на шаг. Ей даже непонятно было, кого она убила сейчас — Мей или себя? Глянув напоследок: «Нет в спине Мей видимых ран — значит, себя», Вера отвернулась. Мысленно она уже отпустила и покинула момент, но, уводя взгляд в сторону, вдруг заметила ночь. Тьму в глазах Мей и её собственных, отражённых в оконном стекле, за которой ледяной, заснеженный город притаился и ждал. И Мей всё это время ждала непонятно чего. Она слышала Веру — в этом больше не было сомнений. Зато в таком исполнении прямые взгляды больше не смущали, и Вера впервые открыто рассмотрела девушку, которую до этого разглядывала вскользь, украдкой. Её красивое спокойствием лицо. Коротко остриженные светлые волосы подходят ко лбу прибрежно-неровной линией. Брови немногим темнее волос и словно состоят из двух штрихов, будто, нанеся первый, природа присмотрелась и, решив слегка удлинить, чиркнула второй иначе. Прямой, с едва заметной горбинкой нос — вместе со лбом они сообщали о немалом упрямстве, глаза — о мечтательности, а губы (нижняя полнее верхней, а верхняя имеет очаровательный изгиб) — о романтичной чувственности. Вера спокойно встретила ответный взгляд. Вместе с Мей и будто её глазами посмотрела на себя, но от подробностей отстранилась. — Я прошу у тебя разрешения остаться здесь до утра. И если найдётся во что переодеться, скажу спасибо. Выслушав отражение, Мей озадаченно моргнула и медленно повернулась. Может быть, она действительно очень глубоко ушла и провалилась в какие-то свои мысли и поэтому не слышала слов Веры, произнесённых раньше? Они оказались слишком близко. Лицом к лицу. Настоящие. Не отражённые. — Решение поехать именно к тебе было сиюминутным помешательством. — Теперь Вера видела в глазах Мей серое море, а не беспроглядную ночь, и обращалась именно к нему. — Думаю, всё можно объяснить впечатлением спокойствия, которое от тебя исходит, и тем, что именно его уничтожила Надя. Мы знакомы с ней сто лет, но совсем ничего друг о друге не знаем. — Простите, — тихо прервала Мей. Вместо ночи в глазах Веры ей виделось доверие. — Конечно… Многоточие оборванного объяснения замигало курсором. Произнеся всего два слова, Мей ощутила, что не в состоянии найти большего, чем короткие «простите, конечно», и это было так глупо. Её с головой вдруг заполнило странным пониманием, как подло прошлое вмешивается в настоящее, как подменяет слова и смыслы. — Если я чем-то тебя задела… — повторила Вера. Мей отрицательно покачала головой: — Это я неадекват. Не обращайте внимания. — Слова давались с трудом, а извиняющаяся улыбка походила на карикатурно кривую усмешку. — Это вы меня простите. Я сейчас принесу. Переодеться. И… полотенце. Вы ведь, наверное… — Чувствуя себя всё глупее, не могла вспомнить слово «умыться». — Ты читаешь мои мысли, — устало улыбнулась Вера, развернулась и не очень уверенно направилась в сторону, где логически должна располагаться ванная комната. Собственно, именно она там и оказалась. Небольшое, герметичное помещение, отделанное песочного цвета плиткой, зеркалами и никелем. Свет мягко струился из мудрёно расположенных светильников, которые не были заметны, а просто наполняли пространство атмосферой тепла. Брезгливая от природы, Вера, не отдавая себе отчёта и словно ещё оставаясь в диалоге взглядов, проявляющихся из ночной тьмы, огляделась. Подсознание с удовлетворением отметило царящие здесь чистоту и порядок. Все предметы расставлены в точно определённых местах, говоря о том, что пространство активно используется: зубная щётка с тюбиком пасты, бутылочки с шампунем, гелем для душа и ещё чем-то. При этом никаких посторонних запахов, брызг, потёков, пятен или следов неаккуратного касания зеркальных поверхностей не наблюдалось. «Я же пьяна!» — не к месту или как раз вовремя пришло объяснение странностям, происходящим этим вечером. — В… вот. — В открытую дверь постучала Мей. В руках держала аккуратно сложенную стопку — свежие полотенца и какие-то вещи. Вера вновь посмотрела на Мей через отражение — только на этот раз в зеркале оно было более точное и детальное, чем давало ночное окно, — а потом отвела глаза. Её собственное отражение оказалось слишком правдивым и жестоко опровергало слова о спокойствии, якобы побудившем Веру искать Мей в этот вечер. — Мне нужна твоя помощь, — сказала, глядя в сторону. Неспокойствие цеплялось не только к словам, но и к буквам, голосу. — Молнии на этих платьях будто специально всегда расположены в самом недоступном месте. Холодное море за Вериной спиной озадаченно притихло, а затем как-то странно отозвалось: — Конечно. Возможно, Мей просто искала, где оставить стопку вещей. Вера ждала. Невидимые ей пальцы легли на застёжку платья и медленно, аккуратно потянули вниз. Держа спину ещё более прямо, чем обычно, Вера чувствовала себя настолько необычно, что никак не могла подобрать подходящего слова, дабы себе самой объяснить ощущения. В какую-то секунду ей показалось, что это происходит бесконечно долго — застёжка молнии ползёт вниз, тонкая ткань расходится в разные стороны и озноб бежит по спине полчищем иголочек, пока не затвердевает в кончиках груди. Напряжение растёт. В стеклянном вытянутом отражении грани душевой кабины Вера увидела призрачные очертания: Мей слегка склонилась, будто пойманная за секунду до поцелуя или укуса в тайное место, где шея Веры плавно переходит в плечи. Случайно подсмотренный кадр из романтического фильма или триллера про вампиров. Красивая оптическая иллюзия, по ошибке проявившаяся в этот мир из параллельного, где Вера позволила фантазиям сбыться. Придерживая платье руками, чтобы оно совсем не упало, Вера превратилась в ощущения. Ей казалось, что она чувствует взгляд Мей, целующий плечи и касающийся спины, словно она снимает с неё не платье, а ограничения. Ведь они обе с самого начала просто запрещали себе очевидное. Плутали в прозрачных гранях проекций из прошлого, перечёркивали истину маркерами настоящего, которое ни фига не настоящее. Закрыв глаза, поддавшись самому правдивому из желаний, потому что всё в мире ложь, Вера подняла голову и подалась назад, пока не коснулась затылком плеча Мей. Посылая к чёрту все приличия, статусы, страхи и прочее, что на самом деле не важно, что диктует, как жить, но лишает самой жизни, чувствовала это плечо. Она хотела её. С какого момента, сложно сказать, но притяжение родилось ещё там — в заснеженном вечере при самой первой встрече, а теперь невидимая сила их наконец-то столкнула и прижимала друг к другу. Ощущая Мей спиной и затылком, Вера была уверена, что само пространство решило нарушить законы физики. В том же призрачном отражении в стеклянных гранях душевой кабины, затаив дыхание, Мей тоже видела фрагменты фильма из параллельной реальности. Вера поверила в них первой и, словно читая мысли и желания, закрыла глаза. Границы реального с нереальным отразились в прикосновении тел, будто какая-то невидимая сила прижала Веру к Мей, обдала теплом. Всё ещё глядясь в отражение, Мей слегка наклонила голову. Касаясь губами волос Веры, втянула запах, обращающий фильм в реальность, где легко-легко, тыльной стороной ладони она провела от плеча по ключицам и шее, пальцами заново нарисовала скулы и, повернув к себе, нашла губами. Забыв обо всём на свете, Мей с Верой целовались в случайной квартире, где-то между парой сотен параллельных миров создавали свой собственный. Изучая границы на ощупь, закрывали глаза и узнавали друг друга губами, дыханием, ладонями. Рисовали. Разрешали видеть, переписывая в новом опыте прошлое. Отпуская его с криком к чёрту и со стоном наслаждения принимая себя новых. То, что началось в песочных стенах, протанцевало через призрачный лабиринт полупрозрачных занавесок и дало волю на чужом широком диване. Нежность становилась жадностью, жаждой, а потом разливалась морем безграничного наслаждения. Бесконечностью, незаметно сменившейся сном.