ЭндХоук сборник

You are the reason I can dance Within the fire of goodbyes, of goodbyes I can lie in the dark room without the feeling that I’m lonely ©

Сначала было смущение. Ничего такого, просто я мечтал увидеть тебя годами, я мечтал об этом с самого детства, и вот — ты стоишь передо мной, пламя колышется на твоём лице, всё по-настоящему. Я держался хорошо. Потом было сложно: как подобраться к своему кумиру и заслужить его доверие? Делать то, что получается лучше всего: искать подход и колоть во все точки наугад — что-то сработает. Я был хорош и здесь. Я был хорошим героем, я очень старался для тебя. Не могу вспомнить, в какой именно момент возникло влечение. Это было так естественно — как его могло не быть? Я держал себя в руках, я был просто молодцом, пока не почувствовал твои руки. Есть определённые ограничения самоконтроля, когда ты находишься с объектом своей безоговорочной страсти, не так ли? Есть пределы самоконтроля, когда он сам вдруг касается тебя? Вопросы морали беспокоили совсем недолго — у них не было шансов перед нежностью, страстью, восхищением и той гаммой побочных чувств, полыхающих во мне рядом с тобой. Если мне придётся признаваться в постыдных вещах, связанных с тобой, это не будут чувства, это не будет даже сексуальная связь. Потому что мне не стыдно, что я касался тебя, мне не стыдно за то, как. Мне стыдно лишь за то, что я оставил шрам на твоём лице и потом врал, глядя в это лицо, как будто ничего не случилось. Врал снова и снова — такая у меня работа. Когда всё остальное отступило, и остался только ты, я впервые ощутил свою ценность, я впервые подумал: вот же, мне есть, что терять. Теперь рисковать собой стало сложнее. Я помню, как это было впервые. Мы лежали в кровати отеля, оставалась пара минут до рассвета, небо за окном было уже светлое, мы ждали солнца. Ты дремал, подложив руку под голову, я смотрел на твоё лицо. Всего пара минут до того, как надо расходиться и спешить по делам. Всего пара минут — чистое волшебство. Солнце взошло и опасливо целовало твоё лицо, мощное плечо — я любовался этим. Я помню, как подумал, что солнце на тебе смотрится даже лучше огня, а потом почему-то заревновал, распустил крыло, целовал все точки, до которых солнце успело дотянуться. Такая глупость, я сказал: «Хочу, чтобы ты был моим». И ты был. Не возражал, не хмурился, не ответил. Ты погладил меня по щеке и лежал ещё минуту или две, а потом волшебство закончилось — начались будни. Я помню, как всё изменилось. Помню тот вечер, когда мы прошли точку невозврата и уже не могли бы притвориться, что наша вроде как запретная связь — просто сексуальное увлечение, что это можно прекратить в любой момент. Когда мы встретились, чтобы спать вместе, а не заниматься сексом, когда касания были нежны, они были не про секс, когда мы говорили, внезапно, про детство — всё изменилось. Что это за странное, невероятное счастье — любить кого-то, кто любит тебя в ответ? Ты говорил, что никогда не рассматривал этот вариант для себя, ты исходил из других соображений для брака, а вне брака любовь… Это казалось невозможным. Что до меня… Я думаю, я просто не слишком интересовался другими людьми: мой недостаток, как фаната, — я был полностью одержим, мне нужен был только Старатель, и позже — только Энджи Тодороки. Мы не говорим, что будет дальше. Я говорю: «Послушай, я могу умереть, шансы очень высоки». Ты бросаешь на меня тяжёлый взгляд и отвечаешь: «Пожалуйста, не надо». Не надо говорить, я понимаю, но всё же думаю «не надо умирать» — и мне так сладко, Энджи! Кто бы знал, что так приятно, когда кому-то надо, чтобы ты не умирал. Надо просто так, не для дела. Надо, потому что будет так грустно, так тяжело, если тебя не станет. Я всё продумал, ни о чём не переживай. Я оставил тебе пару перьев и письмо на несколько страниц, и пару безделушек, которые держат меня в сознании, когда хочется разбиться об асфальт, когда кто-то другой хочет, чтобы я разбился. В детстве я думал, что меня заберёт одиночество — что это оно своими лапами сорвёт меня вниз, когда буду лететь, что это оно утянет под воду, сдавит горло, не даст шевельнуться, чтоб выжить. Смешно, что младший из нас так много говорит о смерти, не так ли? Я считал одиночество своим главным врагом, и сейчас оно полностью обезоружено. Оно не сможет даже дотянуться до меня, ведь есть ты. Слишком хорошо, чтобы быть правдой, но ведь плохие парни тоже имеют мечты, так ведь? Плохие парни тоже имеют право быть счастливыми, правда же?