ЭндХоук сборник

Город только не топи — Выйдет солнце. ©

На улице дождь. Хоук это не любит. Он не любит тяжёлые облака, чернеющие от напряжения, этот насыщенный, пронзительный воздух, через который нужно пробираться, сопротивляясь. Хоук не любит влагу, холод и даже ветер, когда он слишком жёсткий. Слишком сложно — неохота летать, охота забиться под крышу и ждать, пока всё закончится. Ещё Хоук не любит холод. Его одежда успела промокнуть, пока он нашёл этот чердак — заброшенное здание, его должны бы уже снести, но почему-то не стали (очевидное нарушение — Хоуку следует доложить об этом), ветер завывал снаружи и рвал кроны, но внутри только лез под мокрую ткань и пробирал на мурашки. Хоук ходил по чердаку и смотрел, что осталось от хозяев этого дома, ловко избегая всех мест протечек. Под толстым слоем пыли лежали сезонные вещи: ткань для котацу, столовые приборы, лыжи и термос. В коробках собраны школьные альбомы и тетради (рассортированы по времени заполнения и предметам — что за тоска!) Не похоже, что тут жили бедные люди, может, ребёнок даже ходил в специальную школу, которая немало стоила. Хоуку было любопытно, сам ли он сортировал записи, или это было влияние строгих родителей. На чердаке больше не было ничего примечательного — было пусто и скучно. Почему они оставили именно эти вещи — не похоже, что просто забыли. Хоук старался занимать себя этой мыслью, но в конечном итоге сбился, когда снова покрылся дрожью. Дождь даже не думал кончаться: он бойко стучал по крыше, скатывался вниз по щелям и делал воздух вокруг ещё более сырым. Телефон завибрировал в кармане, и Хоук ответил, не глядя, — он ожидал рабочих вестей, которые не могли сделать его положение лучше. Может, придётся встречаться с Лигой (в такую мерзкую погоду, которая его ослабляет) или возвращаться в офис и обсуждать бумажные дела (скука!), или что-то пошло не так, и где-то нужна его помощь (он не умеет отказывать в помощи). Однако голос из трубки вызвал у Хоука улыбку, и он даже рефлекторно вскинул руки, когда принялся отвечать. Голос принадлежал Энджи и вещал ровно, по работе, Хоук отвечал весело, с усмешкой, уводя разговор как можно дальше, чтобы не заканчивался. Конечно, такие трюки не могли долго работать на Энджи — он уже собирался вешать трубку, когда Хоук попросил: «Поговори со мной ещё немного? Не похоже, что ты очень занят, а мне нужно переждать дождь — я умираю со скуки!» Хоук был уверен, что звонок прервётся сразу после конца фразы, но Энджи молчал, выдерживал паузу. — Посмотри телевизор, — посоветовал он. — Я не дома. Тут можно смотреть только на воду, пыль и старые тетради по… ммм… — Хоук достал одну из пачки, открыл обложку, зачитал, — истории Японии периода Эдо? — Почитай историю Японии периода Эдо, — вновь посоветовал Энджи своим железно-серьёзным голосом. Хоук нежно улыбнулся в ответ. — Предпочёл бы говорить с тобой. Энджи услышал что-то в голосе Хоука, не иначе, может, его глубокую просьбу о помощи, потому что он тяжело вздохнул и согласился: — Надеюсь, тебе есть, что обсудить… У Хоука было предостаточно тем. Он готов был говорить обо всём подряд, и если бы только они не использовали ненадёжную сотовую связь, Хоук рассказывал бы про Ному, про то, как скучает по Энджи; про то, как не хватает его тёплого тела на этой сырой свалке, как не хватает его причуды — можно было бы сразу сжечь этот дом и даже не докладывать о постройке в ненадлежащем состоянии. Вместо этого Хоук рассказывал о работе, о забавных людях, о случаях, зацепивших его сердце. Он спрашивал про детей Энджи: про успехи Шото в школе и Фуюми на работе, про то, что ещё особенного есть в Нацуо, что отличает его от других детей, кроме ненависти к Энджи; не спрашивал про Тойю и жену — конечно, нет, это не его область, ещё не время. Может, это время настанет однажды, но пока нет. В какой-то момент Энджи говорит: «Хватит». Он не вешает трубку, и Хоук не говорил ничего такого, что могло бы разозлить его. Он выдерживает паузу, прежде, чем уточнить: — Что-то не так? Энджи вздыхает, и это сладкий звук, правда, даже если в нём читается усталость. Хоук видит, как Энджи выпускает этот звук из себя, этот вздох, напрягая челюсть, едва разведя губы. Он даже облизывает свои губы — условный рефлекс. — Что бы ты ни говорил, я слышу «я хочу говорить с тобой о важных вещах». Это утомляет. — Я хочу, — подтверждает Хоук. — Хватит, — повторяет Энджи. Хоук задумывается, чтобы придумать наиболее безопасную формулировку — они всё ещё на телефоне, нельзя говорить ничего, что могло бы быть истолковано не в их пользу. — Больше никакого патруля вместе? Тон Энджи серьёзен, когда он отвечает: — Я не о работе. — И никаких якитори? — Хоук… Хоук тоже вздыхает, и это плохой знак. Теперь он тоже серьёзен. Он смотрит на разводы на стекле и чеканит свою речь в такт стуку дождя по крыше: — Что ты хочешь услышать? Поверь, ты не хочешь, чтобы я врал тебе ещё больше. А я не хочу притворяться, что не было никаких якитори. — Снова повисает пауза, это долгая, тяжёлая пауза, когда время тянется, как смола. Хоук глубоко вдыхает, выдыхает и уточняет. — Так что, никакого больше совместного патруля? Или всё в силе, и я приезжаю в следующем месяце? Мысль о следующем месяце окрыляла Хоука весь текущий месяц — там было спланировано несколько дней к ряду, когда они могли проводить время вместе, вдали от работы, маленький отпуск для них двоих. Сейчас мысль о том, что отпуска в следующем месяце не будет (а его не будет: Хоук зароется в работу и будет отказываться прерваться даже на поспать — что угодно, лишь бы не быть наедине с собой), просто опустошает. Энджи снова вздыхает, и это звучит так, будто решение даётся ему с трудом. — Приезжай. — Ты говоришь «приезжай», но я слышу «мы не будем говорить о важных вещах». Хоук не может остановить себя. Он знает, что не имеет никакого морального права так мучить Энджи, но ничего не может поделать с собой. Если бы это был кто-то другой, поверхностные отношения ему бы подошли (Хоук и сам не вовлекается во что-то глубокое — у него есть дела важнее), но с Энджи должно быть серьёзно или никак. Невероятно нагло, почти аморально настаивать на близости, зная, что можешь предать самые светлые чувства, но Хоук, как оказалось, тоже человек, живой, со своими потребностями. Он хотел Энджи, хотел его целиком, хотел глубокой, прочной связи, ему нужно было чувствовать опору в этих отношениях, потому что нигде больше её не было — ни в работе, ни в другой, тёмной стороне работы, ни в себе, ни в людях вокруг. Только Энджи. Энджи говорит: — Мы могли бы не говорить о них в виде исключения. — Может, — говорит Хоук в ответ, но это ложь. Это чистая, светящаяся, как кристалл, ложь, и Энджи тоже это знает. Но не возражает. Хоук знает, что Энджи сложно погружаться внутрь себя (ему это тоже тяжело), он знает, как это больно, но ещё больнее не оставить ни одной ниточки надежды для себя, ничего, что могло бы вытаскивать в тяжёлых боях, на границе смерти, вытаскивать из постели по утрам, когда проще задохнуться, чем встать. У Хоука нет семьи, нет детей, их никогда не будет, у него нет друзей или даже соперника, с которым можно было соревноваться полжизни — у Хоука нет ни одной ниточки, какие есть у Энджи, но сам Энджи… Хоук держался за мысли о нём лет с шести, и сейчас он сможет отказать себе в этом, только если Энджи скажет ему от сердца, прямо в лицо, что не нуждается в нём — не нуждается ни в одном аспекте, не хочет видеть его в своей жизни, но это ложь, а Энджи, в отличие от Хоука, не врёт. Он честен, прям и твёрд в своих решениях. — Тогда до встречи? — Хоук спускается вниз по лестнице, проходит по скрипящему полу, подходит к двери и дёргает за ручку. Пыль почти сразу прибивает влагой — дождь ещё хлещет, ни чуть-чуть не меньше, ветер дует под куртку, вызывая — вновь — дрожь. Хоук поясняет. — Работа зовёт, нужно рассказать об этом здании — оно отжило своё время. «Я знаю, что тебе это нужно, — говорит Энджи напоследок. — Я делаю это только потому, что тебе это нужно». Хоук даже улыбается, это нервная усмешка, от которой ему больно, но механизм работает, как часы: силы снова с ним, он ныряет под дождь и как будто справляется с жизнью. (Как будто) всё идёт как надо.