Careful Hope

...засыпает Барма почти мгновенно - просто закрывает глаза и затихает, не двигаясь, едва дыша. Более всего он походит на чье-то тело, любовно, хоть и не совсем аккуратно подготовленное к похоронам. Беспричинно опасаясь, что тот умрет во сне, Брейк, прежде чем уснуть самому, долго прислушивается к тишине, стремясь различить в ней чужое размеренное дыхание. Всю ночь о стекла бился ветер, дребезжали рамы, в углах что-то тихо посвистывало, и Брейк во сне долго видел, как раз за разом вздрагивает от выстрела револьвер в чужой белой руке. Первый же вопрос, который задает ему Барма своим сорванным голосом сразу после пробуждения... -Удивлен? Вот так вот сразу. "Удивлен?" Раньше, в то время, когда бесконечно далеко было до войны, он никогда не ошибался так, как это случилось на сей раз. - Удивлен - из-за чего? - осторожно интересуется Шляпник и садится в постели. Кровать скрипит пружинами. - Кого, - односложно поправляет его герцог, а после надолго замолкает. Высохшие за ночь волосы, не расчесанные как следует, свиваются на белом полотне подушки сухими кольцами, неровно изгибаются спутанные пряди. Герцогу же сейчас совершенно все равно, что с его волосами. Он тихо смотрит вверх, не делая попыток пошевелиться, и кажется, будто ему ни до чего нет дела, в том числе и до его вынужденного, непрошенного, так горячо ненавидимого соседа. Руфус Барма смотрит в потолок, как и в прошлый вечер, и Зарксису совершенно ясно то, что тот ждет ответа. Брейк подпирает щеку кулаком. -Из-за вас, имеете ввиду? Он с удовлетворением замечает, что Руфус слегка поворачивает голову и подслеповато, незнакомо щурясь, смотрит на него. Тот самодовольный герцог, которого он знал, никогда не носил очки и, конечно же, не щурился вот так, но хотя бы... Хотя бы... Брейк ненавидел герцога, герцог ненавидел Брейка - долгая, такая долгая взаимная ненависть, связавшая их двоих, теперь тянула и не отпускала, стягивая вместе. Поэтому Зарксису не нравился этот новый-Руфус-Барма-с-костылем, он хотел поговорить со старым Руфусом - Руфусом-всезнающим-герцогом. -Да, - спустя долгую паузу, - Из-за меня, - соглашается Барма. Брейк долго смотрит на его бледное лицо - залегшие тени под глазами, на скуле синяк - а потом отводит взгляд. -Не совсем, - на короткое время он задумывается, подбирая слова, и осторожно говорит, - Знал, что вернетесь, но не думал, что в таком состоянии. Руфус медленно опускает веки, прикрывая глаза. -Вот как. Больше он ни о чем не говорит и ничего не спрашивает. Брейк тоже молчит. "Где ты был все это время?" - вот что на самом деле хочет спросить он, - "Что с тобой произошло?" - но не решается. Свесив с постели босые ноги, он долго рассматривает комнату, знакомую ему до боли: каждый день он раз за разом разглядывал белый ровный потолок, однотонные стены, плотные завеси из толстой пыльной ткани, закрывшие единственное окно и не пропускающие ни единого лучика солнца. Сколько раз он уже рассматривал ее? Он плыла перед ним в мутном больничном мареве, когда он выходил из забытья или снова проваливался в него, она исчезала в темноте, когда он засыпал и появлялась снова при пробуждении. Всегда одна и та же комната одной и той же реальности. Боль в груди, то слабеющая, то усиливающаяся... Руфус лежит в постели, закрыв глаза, и Брейк никак не может понять - крепко ли спит он или же просто тихонько дремлет. Его руки, израненные, неподвижные, стянутые полотнищами бинтов, отчего-то особенно притягивают взгляд. Тонкие белые пальцы, на указательном правой руки - длинная розоватая царапина, уходящая под бинт; задел что-то тыльной стороной ладони. Не поднимая век, Барма говорит: -Перестань так смотреть на меня, - и Зарксис думает, "Так ты все-таки не спишь", и тот, приоткрыв глаза, вежливо добавляет, - Пожалуйста. Странно было слышать слово "пожалуйста" из уст вернувшегося Руфуса-всезнающего-герцога, но прозвучала первая фраза неуловимо знакомо и... так неожиданно приятно - эта немного недовольная манера разговаривать и просить о самых простых вещах приказным тоном, этот голос - что, поспешно отведя взгляд, Шляпник еще некоторое время удивленно смотрит в стену. Он позволяет себе рассмеяться только тогда, когда прибывший Лиам уводит прихрамывающего герцога за дверь, далеко по коридору - на перевязки. Ему кажется, что никуда Барма не исчезал, и что вернувшись в эту комнату, тот снова начнет вести себя как обычно: он будет невыносимо надоедать, будет непробиваемо самоуверен и спокоен. Все, как обычно. Старая добрая ненависть. Зарксис ожидает его возвращения почти что с нетерпением, но герцог, в одиночку дохромавший до постели с помощью костыля, почти тут же молча укладывается и засыпает, и сколько бы Брейк не сверлит его взглядом, тот больше не говорит ни слова. *** How did it come to this? Эта война началась с одной-единственной маленькой смерти, так же, как начинались до того многие другие войны: был убит посол из соседней страны. Мало того - посол той самой загадочной страны, откуда происходил род Барма. "Ужасно, ужасно, как так можно? Мы ведь ваши союзники, зачем же вы это сделали?" - кричал еще один посол, немолодой, с сединой на висках, - "Он умер в вашей стране, от рук вашего убийцы!" Он обвиняюще указывал пальцем то на одного, то на другого человека, старый, растерянный, разозленный. Может быть, ты его убил? Или ты? Давай, признавайся, иначе... Так напортачившего кота тычут мордой в лужу разлитого молока. Ну, и как ты это будешь исправлять? Представители правящих домой разводили руками и вежливо улыбались. Мол, что вылилось, то не собрать. Мы сожалеем... мы так сожалеем. Убитому послу вытерли кровь с лица и груди, зашили перерезанное горло, приодели его поприличней, а потом похоронили в закрытом гробу на маленьком кладбище, где издавна хоронили всех иностранцев, кому не посчастливилось расстаться с жизнью на чужой стороне. Говорят, что жена - вдова, то есть - была безутешна. Кто убил? Зачем убил? Да кто же станет в таком-то разбираться? Свидетелей нет, улик нет, доказательств нет. Труп - и тот уже похоронили. Ни единой зацепки. Как же узнать, кто его убил? Перерезали ему горло втихую в переулке, вот и все. "А шуму-то, шуму сколько развели!" - негодовала толпа, - "Нашего брата каждый день так по подворотням режут, и ничего" Слово за слово - и вот уже в совсем другой стране убивают другого посла. Совпадение? Нет. Конечно, нет. Раскачавшись, как детская качель, спустя всего лишь несколько дней война с грохотом взорвалась в самом центре Риверры - грохотом выстрелов, лязгом мечей, криками ярости и ужаса. Дом Барма, в сущности, ничего не сделавший - по-крайней мере, именно в этой войне - оказался зажат в тисках. Ненавидели их буквально с обоих сторон: народ из-за того, что они были одной крови с чертовыми иностранцами, иностранцы - из-за того, что те много лет назад оставили родную страну и теперь приняли в войне неподобающую сторону. Нынешний глава дома, Руфус Барма, делал, все, на что только был способен, проявляя чудеса управления информацией, но в конечном итоге... В конечном итоге он просто пропал. Исчез, растворился, растял в пыльном воздухе. В тот вечер он, прихватив свечу, закрылся в библиотеке, велев Лиаму не беспокоить лишний раз. Ладно, не беспокоить, значит, не беспокоить. Мало ли что, может там какой документ важный есть, а так ведь, быть может, он и войну как-нибудь прекратит. Он же дворянин, а защищать простолюдин - их прямая обязанность, разве нет? "Так, все так" - шептались напуганные горничные, - "Глядишь, и разберется понемногу их светлость..." Хватились его только под утро: шло-то все совсем, как обычно. Сказал, что будет работать, велел не беспокоить, закрылся в библиотеке, просидел над записями за полночь... Но обычно всю бумажную работу Руфус Барма оканчивал никак не позже третьего часа ночи, и не разу еще не было так, чтобы их господин, такой точный в своих действиях, засиделся за бумагами до рассвета. "Сперва я ничего не делал. Просто дремал в своей комнате. Он всегда сильно сердился, если я беспокоил его лишний раз. Мне казалось, что он попросту засиделся. Но когда я проснулся, пробил уже восьмой час утра, а его все еще не было ни в своей спальне, ни где-либо еще. Тогда я решил все же заглянуть в библиотеку. Мало ли, вдруг он задремал? В последнее время он так сильно уставал. Захожу, смотрю, и... И..." В этот момент рассказа Лиама, помнится, замутило и он резко прижал ладонь ко рту. Неудивительно, в самом деле. Кровь была везде: и на деревянном столе, и на полу, и на перевернутом, на пол опрокинутом стуле. Восковая свеча в серебристом подсвечнике стаяла едва ли не до самого основания, и весь подсвечник и часть столешницы под нею были покрыты восковыми каплями и потеками. Бумаги, что в ту ночь изучал герцог, пропали - как и сам Руфус Барма. И все. Из всего этого следовал довольно печальный, но вполне закономерный вывод, вслух о котором никто ничего не говорил: о таком принято шептаться по углам. "Совсем, как того, из посольства... Да, крови говорят - будто ведро выплеснули. Наверное, по горлу резанули, оттуда обычно столько льется" После исчезновения главы дома слуги разбежались, кто куда - один только Лиам и остался, искренне надеявшийся на возвращение Руфуса. "Тело не было найдено" - твердо стоял он на своем, - "Пока не будет предъявлено тело, я не поверю в смерть Руфуса Бармы" И откуда только эта привязанность, право слово? Привязанность к тому, кто относился к самому Лиаму даже менее внимательно, чем к своим обожаемым книгам? Чудак, одним словом. ...Зарксис Брейк никогда не верил в чудеса. Даже в то время, когда он, еще будучи Кевином, отчаянно пытался изменить время, он не верил в них, никогда, ни за что: цепи не были чудом, цепи были созданиями Бездны, а он, верный слуга, всего лишь воспользовался этим. Или это им воспользовались? Говорили, что Воля Бездны может повернуть время вспять и изменить произошедшее, но... разве это можно было бы назвать чудом? Это было искажением, неправильным, чудовищным искривлением, которого Кевин вполне сознательно добивался. Не было чудом и то, что случилось позже. А после того, как он потерял все, верить в чудеса не то, чтобы даже не хотелось - очень даже - но он попросту не мог теперь себя заставить. Просто не мог. Следовательно, для него не было особенного резона верить в чудесное возвращение герцога. Зачем считать чудом то, в чем ты и так уверен? "История еще не закончена" - сказал он однажды вечером, и ободряюще похлопал Лиама по плечу, - "А теперь, друг мой, помоги мне разобрать вот эти документы" На следующее утро Зарксис Брейк отправился на войну. Война. Такое странное слово. Отчего-то он плохо запомнил ее. В бой Зарксис шел лишь с одной только мыслью - "Они в порядке, я должен жить". Или: "Я в порядке, они живы". И снова, и снова по кругу. Несколько слов, одна-единственная мысль. "Должен жить" - помнил он, вонзая сталь в живую плоть. "Должен жить" - помнил он, отсекая, разрубая, калеча. И вперед, прямо в атаку, встречая в штыки красноволосых, узкоглазых солдат. Дым. Пепел. Копоть. Война - грязное ремесло. Что? Что-то случилось с твоим оружием? Прямо в середине боя? О, а вон лежит мертвец, и клинок, чью рукоять он едва-едва сжимает своими холодеющими пальцами, едва ли ему снова пригодится. Вдох-выдох, раз-два, несколько шагов - и снова в атаку. Бесконечный кровавый аттракцион. Динь-динь-динь, время взойти на гору мертвецов! Пожалуйста, не забудьте свой билетик в Бездну! Отчего-то Брейк не питал теплой привязанности к огнестрельному оружию. Возможно, дело было в том, что он был рожден в ту эпоху, когда мечи и шпаги были самым естественным оружием, и с тех пор он так и не смог отвыкнуть от этой мысли. А может быть, ему просто нравилось ощущать, как ломается жизнь? Что скажешь, Красноглазый? Призрак рубиноокого убийцы молчал. Чужое лицо, что Брейк время от времени видел в зеркале напротив, кривило губы, стараясь отвести взгляд. Война длилась четыре месяца. Четыре месяца убийца-Кевин-Регнард праздновал свое триумфальное возвращение. Брейк почти что вернулся в те невыносимые, мучительно-приятные дни, о которых было так больно вспоминать, будто солью растирать открытую рану - дни, когда каждую ночь он убивал по два-три человека. Что?.. Семья? Дети? Больная мать, больной отец? Разве это должно меня волновать? И не было другого способа жить, кроме как убивать других. Окончательно он потерял осторожность в самые последние дни войни, как выяснилось позже - практически за неделю до подписания мирного договора. Помнится, когда жгучая боль прошила грудь, он очень сильно удивился, прежде чем упасть на землю. Успел тогда еще посмотреть на стрелявшего - молодого парнишку с красными, как у герцога, волосами. А потом потерял сознание. Было беспамятство, черное, как сама Бездна, бездонное, и сам Брейк, время от времени приходя в себя, решал, что уж на этот раз ему непременно конец. Даже странно, что этого не случилось раньше. Извини, Шарон, так получилось. Но он как-то выкарбкался. А когда пришел в себя, уже находился в так называемом госпитале, и молоденькая девушка в белом сообщила ему, что война закончилась, что перемирие уже подписано, и что вот прямо сейчас он находится в особняке герцога Барма. "Что? Нет, не вернулся. Говорят, что организованы поисковые группы. Остальные дома? Они в порядке, сэр. Гилберт Найтрей?.. Да вроде бы жив, говорят только, что с рукой у него что-то... С ним еще мальчик такой светловолосый, и девочка с длинными черными волосами? Да-да. По-моему, я их видела. Живы и здоровы, сэр! Рейнсвортс? Ой, ну конечно, семья Рейнсвортс в полном порядке! Прямо сейчас они..." Дальше он, не слушая больше ее щебетания, тяжело откинулся на подушки, ощущая пустоту в голове. Кажется, именно это называют пресловутым счастливым концом. Все живы. Все ли? Брейку было интересно, жив ли еще Руфус Барма.