II
12 октября 2019 г., 08:42
II
После пережитого бархатные голубые глаза юноши, окутанные сероватой дымкой, блуждали безутешно – и даже когда губы расплывались в улыбке, в морщинках в уголках глаз собиралась невыразимая грусть. Душа Мерлина не могла и на миг разминуться с печалью, что следовала за ним мягкой поступью. Поведал ли он кому-нибудь о своих чувствах? Нет, он скрывал их, замалчивал, затаивал в тронутой горем душе, где они и погибали. А ведь из простодушного мальчишки он превратился в зрелого юношу с очаровательными изгибами тела, точёными чертами лица, должным обладать такой надеждой, такой светлой судьбой. Но, к сожалению, Мерлин стал затворником своего горя. Как покинул он в лесной чаще Артура, желая помешать проклятью навредить принцу, так и связал себе руки, и не имели конца его страдания и стенания. Он ушёл. Не зная ни дороги, ни своей судьбы. Не зная, что почувствует Артур, когда проснётся и сознает, что Мерлин ушёл, защищая его. А ведь страдания от мук взывающей совести бывают чудовищнее болезни – особенно для юной души. Истязания сердца вели Мерлина долго — полных три года — по тернистому пути, но так и не привели к душевному миру. Слишком большой была ноша. А сколько Мерлин думал об Артуре! Снедающие мысли не оставляли его и, право, нужно было яда испить, чтобы они прекратились. Мерлин знал, что, в конце концов, после странствия, последует за матерью, – но не знал, как смотреть ей в глаза. Как смел он просить у неё прощенья за то, что совершил! Как смел явиться, моля об утешенье! И жива ли она! Он будет стоять, склоняя бледное чело, перед своей родимой, святой, прекрасной женщиной с невыразимым стыдом, словно и вовек не был её сыном. Но более некуда было идти. Бедные жители Эалдора остались на попечении покровительствующего короля Ценреда – но тот был не особенно щедр на хорошие земли и предоставил им неплодородные, невспаханные поля на границе королевства. Там и закипела, зажурчала новая жизнь. Люди Эалдора не желали иного счастья, лишь крова, пару коров и мирного соседства. Они строили новые деревянные дома, разводили хозяйство, сеяли урожай – словом, у добродушных непоседливых эалдорцев всё пошло как по маслу, но каждый, ложась спать, непременно со скорбью поминал пережитое. Мерлин, придя в эти края спустя дни, надеялся лишь найти свою мать живой и здоровой – и найти душевный покой. Бархатный взгляд у юного мага расцвёл пуще прежнего, когда он встретил её, вспахивающую поле, в старом крестьянском платье. От слёз, застилающих глаза, он не мог увидеть, с какой теплотой она взглянула на него. Как она была рада! Ну конечно, конечно, она бы не презрела Мерлина! Гунит прижала его к сердцу, и одного лишь материнского прикосновения хватило, чтобы ощутить облегчение и даже внезапно пробудившееся доброе начало, – словно за тысячу, тысячу полных лет. — Тебе бы стоило бояться меня, — говорил Мерлин матери, свернувшись клубком на полу и ластясь к теплу истлевающей свечи, как в старые добрые времена, но она лишь молчаливо гладила его заботливой мозолистой рукой по волосам и улыбалась. — Мне нет прощения за то, что я сделал. Я не заслуживаю твоей доброты. — Ты – мой сын, Мерлин, ты моя плоть и кровь. Я никогда не отрекусь от тебя. Не взирая на всю любовь, которую дарила Мерлину мать, которой оберегала от невзгод, ему было тяжело выносить своё прежнее окружение – ведь невинных жителей постигла печальная участь по его вине. Он сторонился всякого общения, коротал дни в странствиях по лесной чаще среди благоухающих цветов, где утолял безудержную потребность в уединении и колдовал, порою злясь, срываясь. В лесу юного мага ничего не тревожило, только шелест листьев, безропотный голосок птицы да ветерок – как в день их с принцем встречи. Спит ли львиное сердце Артура – или неудержимо бьётся в стенах замка, где всякий шорох пропадает втуне? «Вероятно, — думалось Мерлину, — он уже позабыл меня. Тем лучше для него!» Привязанность к Артуру, непосильная для его погибшего сердца, не угасала и в стенаниях. Да и было ли то чувство любовью? Была у отрешённого уединения и светлая сторона – отдавшись жгучему одиночеству, Мерлин воочию понял свою нужду – жить среди себе подобных. Но где отыскать их? Где живут подобные ему? К счастью, ответы на бесчисленные вопросы искать по всему свету ему не пришлось. Юный маг встретил маленького мальчика лет одиннадцати, Мордреда, – из народа друидов. Друид шёл по лесу, семеня своими маленькими худенькими ножками, и торопливо собирал — на вид — лечебные травы. На светлом детском личике рассеянно сияли зоркие голубые глаза, но, не взирая на их кротость и невинность, они точно, точно знали, какие травы нужно собрать. Мерлин улыбнулся, склонив голову вбок. Откуда же он взялся? В очередной раз наклонившись за цветком, маленький друид заметил спрятавшегося за деревцем Мерлина, и не убежал. А затем юный маг услышал мальчишеский голос, голос в своей голове: «Эмрис», – но уста друида не проронили ни слова, на плотно сжатые губы не легла даже тень улыбки. — Ты что-то сказал? — Мерлин сделал осторожный шаг вперёд. «Эмрис», — повторил друид. — Я уже слышал это имя... — пробормотал юный маг, замешкавшись. — Как ты говоришь со мной? Твой голос словно в моей голове. «Друиды могут общаться мысленно». — Друиды? Мальчик – Мордред, как он представился Мерлину, — поведал о своём народе – о друидах, мирных и скрытных жителях лесов, о сильном племени единоверцев, целителей, практикующих добрую, бескорыстную, чистую магию. Утер Пендрагон, король с жестоким нравом, ошибочно полагал, что друиды замышляют сокрушить его и вернуть старую магию – и, почуяв страх, стал преследовать друидов и иных магов. Король питал ненависть к магии. Но дружелюбный народ друидов ему не так-то и просто было отыскать... Услышав историю лесного народа из уст маленького Мордреда, Мерлин почувствовал, как пробудилось ото сна его зачерствевшее, исстраданное сердце, ведь лишь друиды могли спасти его, даровать надежду. Мордред, как оказалось, знал и о проклятье Эмриса — как нарекли юного мага сами друиды, прознав о его великой силе и судьбе, — и выразил весьма искреннее желание помочь. Он знал, что друиды никогда не отвергнут блуждающую потерянную душу. Мордред завернул все травы для лечебного зелья в тоненькую ткань и, не сказав более ни слова, повёл Мерлина в пещеру друидов. Казалось, мальчик нисколько не сомневался в правильности своего решения – и нисколько не боялся тёмной стороны дара Мерлина, отчего юный маг был поистине счастлив. Всю дорогу он шёл словно в чаду – и даже ни разу не задумался об Артуре. Перед пещерой юношей встретил друид. Чистый взор друида не оттеняли враждебность или недоверие – напротив, он улыбнулся юному магу, как равному. Он, как и маленький Мордред, назвал Мерлина Эмрисом и проводил в пещеру. В воздухе витала магия: благотворная, животворящая, древняя, как этот божественный мир, навечно вплетённая в ткань мироздания. Мерлин был в самом её сердце, в её зародыше – откуда, словно из материнской утробы, она пришла в первозданном виде, и чувство первопроходца не покидало его ни на миг. Один из жрецов провёл очарованного Мерлина в святую святых пещеры — к её алтарю — и поведал ему о его даре. Судьба его была предсказана с начала времён древними жрецами старой религии. Они так и зареклись – юному чародею суждено стать величайшим магом, когда-либо ступавшим на эту грешную землю. Казалось, ни капли лжи не произнесли уста друида – эти люди верили в юного мага всем сердцем, словно от неколебимой веры зависела их собственная жизнь. Мерлину же с трудом верилось в это, но слова друида звучали убедительно. Он упомянул о своём проклятье, но мудрый жрец прервал его: — Невозможно отнять то, что является частью тебя, Эмрис. Обуздавший свою силу, нашедший приют в своём сердце сможет переродиться и освободиться от пут проклятья. Слова подействовали на юного мага, словно живительный эликсир. Но он не знал, как ему обуздать свою силу, как найти приют в сердце! Жрец вышел вперёд и подошёл к растерянному, потерявшемуся Мерлину, глядя на него отеческим взглядом: — Я знаю, Эмрис, ты думаешь, что надежды нет, ты отчаялся. Но отныне ты не один. И Мерлин действительно был не один – он был среди себе подобных, чего и желал. Судьба дала юному чародею шанс познать себя. * Моргана ненавидела охоту – она, возможно, с нравственной точки зрения, возможно, как женщина, не понимала, как убийство животных лечит разбитое сердце. Моргана вполне имела право ненавидеть и Артура – на пиру бедного принца не заметила девушка, и ему вздумалось затаить обиду на весь белый свет. Моргане было смешно от подобной мужской глупости – но Артур её мнения не разделил и, как всегда, списал всё на её нелепую девическую ревность. Поутру заносчивый Артур решил поохотиться, чтобы «оправиться от невыносимого сердечного удара». Моргана единственная во всём свете знала: после ночи в эалдорской лесной чаще принц перестал быть прежним. Нескончаемые поиски Мерлина утомили его, отчаяли. Чуткий и внимающий своей душе Артур словно по велению магической силы исчез – и появился неисправимый болван, задира, пренебрегающий всеми и вся. Будучи преисполненным надеждой, Артур безнадёжно искал повсюду – насколько позволяли его силы. Но проходили месяцы, а месяцы лились неугомонной горной рекой, и Артур, как ни старался, не мог ни догнать реку, ни повернуть её вспять. Три года ушло в никуда. В один день для принца всё перестало существовать. Отчаяние сменила злость, поначалу тихая, безвредная, но затем ярость; Артур винил себя, вскорости, без всякого обоснования, начинал винить Мерлина и, не успевая опомниться, клеймил виной Моргану. Большую часть времени бремя вины он, безусловно, нёс на себе. За то, что не спас, не защитил собою, за то, что сбежал – бросив. От мыслей принца спасали лишь изнурительные тренировки в жаркие июльские деньки, прогулки верхом да охота. За ужином Артур зачастую прятал вольные чувства под лживой любезностью и потому встречал холодный, назидательный взгляд родителя. Утер был зол – и давно, давно, с той поры, когда Артур ослушался его приказа покидать замок, ведь непослушание равнялось предательству. Сердце принца замирало, будучи извечно зажатым силками гнёта бесчувственного короля. Ничего не существовало на свете хуже. Неужто Артур не волен признаться в том, что гложет его! Неужто не отыщет он заслуженного утешенья! Нет – о всемилостивый – лишь упрёк! Порою невозможность дать устам раскрыться, услышать в ответ доброе наставление казалась мучением, ввергающим в отчаяние. Как бы то ни было, сердце Артура, не знавшее мать, не знало и нежности. Смехотворная, запретная любовь к деревенскому мальчишке взлелеяла бы в Утере ярость – ярость же, гнев привели бы к отречению. Отречению отца от сына. Плоти от крови. Один из подобных ужинов состоялся после казни несчастного мужчины, втайне использовавшего магию, чтобы исцелить свою любимую от страшного недуга. Голова его оказалась на плахе из-за любви к женщине. Чувства захлестнули Артура, и он едва совладал с собою, чтобы не думать о Мерлине. — Артур, в чём дело? — наконец спросил Утер со вздохом. Его сын поднял блуждающий взгляд, но принудил себя к молчанию, чтобы не солгать. — Ты переживаешь из-за казни? Артур, мы же это обсуждали. — Тот человек был невинен, — сохраняя самообладание, сказал принц, и горячечная голова его болела мыслью о казни, свидетелем коей он стал, — а ты отсёк ему голову. — Он колдовал, — в почерневших глазах Утера неумолимо металась угроза, которую он обрушивал на сына железной рукою, желая держать его в ежовых рукавицах. — Ты знаешь, Артур, это непростительное, грязное преступление. Решительные слова короля, продиктованные страхом перед колдовством, были для принца унизительными: грязным преступлением его враждебный, бурлящий, разгорячённый ум счёл магию Мерлина – его Мерлина. Принц и не заметил, как невольно переступил грань и предал убеждения короля сомненью. — Он не хотел причинить никому зла, он лишь хотел исцелить свою жену. — Ты подвергаешь сомнению моё решение? — Утер грозно сжал кулаки; слуга, подошедший к нему, чтобы налить в кубок вина, отшатнулся. — Я лишь пытаюсь сказать, что то было деяние любви, — с неистовством продолжал Артур. — Колдовство заслуживает прощения, если оно направлено на добро. Как можно подвергать казни каждого невинного, что вызвал у тебя подозрения? — Ни один маг не заслуживает прощения. Знать одного колдуна – значит знать их всех! — Это не так! Ты ничего не знаешь! — поднимаясь, вскричал Артур, затуманенный злобой, и Моргана умоляюще взглянула на него, оторвавшись от блюда. — Ты сядешь, — спокойно, растягивая слова, приказывал Утер, холодным взором прожигая, отравляя душу, — и никогда не посмеешь более пререкаться. Я не только твой отец, но и король. Я не потерплю непослушания от собственного сына. Кровь отхлынула от щёк, взгляд остекленел, гнев словно канул в бездну, и Артур покорился – изнутри его наполняли гнетущее разочарование и боль. Он чуть было не проговорился, чуть не позволил себе выдать своего юного мага. Весь ужин Артур не прикасался к еде — и отказался он от пряного вина, которое слуга настойчиво наливал в его кубок всякий раз — а Моргана глядела на него с другого конца обеденного стола с щемящей сестринской жалостью, но не могла позволить себе её выразить в присутствии отца. — Ты сильный, Артур, ты справишься, — говорила она, затворяя двери покоев. — Не истязай себя. — Убирайся! — сжимая челюсти, приказывал он, и от собственного крика тело его нещадно трясло. — Убирайся, видеть тебя не хочу! И – как показал опыт – стоило проявить хоть толику жалости, сочувствия, как Артур гневался и вёл себя, словом, скверно. Все усилия были тщетны. «Я уверена, — думала Моргана, силясь не опускать руки, — повинна в разбитом сердце не та несчастная девушка на пиру, а пустота в душе – в лице Мерлина. Но как внушить эту мысль Артуру! Он ведь и слушать об этом не хочет...» И Артур предпочёл бы закрыть уши ладонями и не слушать – в его голове и так всплывал без устали образ Мерлина. Зачем же тревожить и истязать свою душу тем, чего ей никогда не получить? * Артур вышел на охоту с восходом солнца и ранней пташкой. Не рыцарем, не принцем, но охотником с молодой разгорячённой кровью – юным, несмышлёным, проказливым мальчишкой, каким был и раньше. Королевские запасы дичи, безусловно, не истощались столь стремительно и не требовали пополнения, но принц принял решение поохотиться на славу, покуда его арбалет не пристрелит парочку кроликов, а копьё – не вонзится древком в дикого кабана. Или покуда Артур сам, добровольно, не упадёт грудью на меч и не закончит свои страдания, неподобающие для юного короля. С отрядом рыцарей они перешли полноводную реку и двинулись на север, где днями ранее поймали весьма неплохую добычу. Принц чувствовал, как утренняя прохлада приятно обжигает кожу и, крадясь, слушал с увлечённостью то отдаляющиеся, то приближающиеся шаги животных. Рыцари покорно следовали за ним, вооружившись копьями и арбалетами, и ожидали приказов. В лесу стояло затишье. Артур ни на миг не отрывал взгляда от земли, надеясь обнаружить след дикого кабана или, на худой конец, оленя; у сросшихся деревьев он преклонял колени, внимательно и хмуро осматривая корни и кору. Но ни следа бивней, ни следа копыт Артур так и не нашёл. Час сменялся часом – тонувшая в предрассветных лучах лесная чаща наполнялась светом; казалось, удача, спускаясь по долине, вдоль реки, хитрила, игралась, ускользала от охотников. Артура бездонной чашей наполняло, сменяя отраду, тяжёлое, гнетущее разочарование. Принц начал жалеть, что обогнул половину королевского леса в поисках добычи; даже глупые олени обходили его стороной! — Проклятье, — раздражённо пробурчал Артур. — Я трачу время впустую. — Сир, не вернуться ли нам в Камелот? — слезая с лошади, предложил один из рыцарей – статный, мужественный, из породы сильных, заметно утомившийся неудавшейся охотой. — Пожалуй, ты прав, Леон, — раздосадовано вздохнул принц и с неудовольствием заметил, как весь отряд одобрительно закивал. — Пора возвращаться. Седлайте лошадей. Но, к превеликому счастью, охота была спасена. Краем глаза Артур заметил лёгкое движение сбоку, в деревьях, и замер, вслушиваясь. Осторожные, крадущиеся шаги, хруст сухих веток, невинный шелест листвы. Артур заведомо знал, что добыча – его. Не отрывая торжествующего взгляда от шевелящихся вдали деревьев, принц зарядил болт в арбалет и прицелился – то был молоденький олень, полностью скрытый занавесью тёмно-изумрудной листвы. Артур жестом приказал рыцарям оставаться на месте и крадучись подобрался к оленю; зоркий ястребиный глаз, известная ловкость никогда не подводили наследного принца! Но нечто отвлекло его от оленя, лениво пожёвывающего свежую листву: нечто или некто, несчастное недоразумение, внезапно возникшее в лице юноши, – тот, не спеша созерцая солнечный денёк, прогуливался поодаль. Артур, завидев его, замешкался – и арбалет, крепко сжатый в руках его, выстрелил. Со свистом рассекая воздух, непрошено вылетевшая стрела поразила ногу несчастного. Артур, перепугавшись, ринулся к скорчившемуся от боли юноше – роковой наконечник неглубоко пронзал его ногу чуть ниже бедра. Зрелище, безусловно, было не из приятных, не для чутких неискушённых глаз, но принц не сморщился и не отвернулся, ведь он наблюдал подобное на своём веку довольно часто – когда на время осады в замке открывалась лечебница, и все раненые, изувеченные находили приют. Артур не владел лекарским искусством, но знал, как воин, что самое ответственное – вытащить стрелу, не допустив заражения раны. Худое, осунувшееся лицо несчастного — обладателя поистине тонких, почти девичьих черт для мальчишки — лихорадочно бледнело, взгляд был завлечён дымкой, высокий лоб покрывался испариной. — Всё в порядке? — Конечно, в порядке, ты ведь всего лишь выстрелил в меня! — беззастенчиво нахально отозвался он, силясь отдышаться. Артур с нечеловеческим трудом пропустил мимо ушей непозволительную дерзость. — Не двигайся, нужно вытащить стрелу. Набравшись мужества, юноша помимо воли кивнул и, пряча гримасу ужаса, затих в руках принца. Артур ухватился за стрелу и, слегка покрутив её в ране, нерезким рывком вытащил наконечник – юноша взвыл. Прискорбно, но желанных робких слов благодарности, частенько ласкающих ухо его величества, не прозвучало, и принц получил не в угоду себе лишь недовольное пыхтение и хныканье. — Нужно срочно отвезти тебя в Камелот. Только не вздумай шевелить ногой. — Может, сразу в могилу? — взмолился он шутливо, вдруг подняв мутные воспалённые голубовато-серые глаза — колючий, но кроткий, вечно ищущий взор — на Артура, и в закромах сердца принца что-то защемило. — По-моему, там мне самое место. — И не подумаю, — Артур, опомнившись от наваждения, помог обомлевшему юноше подняться на ноги. — Всё не так страшно, не будь трусом. — Я не слушаю ослов. Артур опешил. — От кого-то я уже это слышал. — Ну, я не удивлён, что не первый это говорю, — юноша улыбнулся. Оттопыренные уши, бархатный, ласкающий взгляд, извечная дерзость... Нет – не могло того случится! Вздор! Пусть Артур узнает одно лишь имя, чтобы не обмануться помутившимся рассудком, – и да, он будет неправ! Но ноги темноволосого юноши подкосились, тоскливо потянувшись к земле, рука безвольно опустилась, и он упал в забытье. Артур пытался пробудить его, но всё было тщетно – бескровные щёки, хриплое, прерывающееся дыхание говорили об одном – мальчишка болен и чуть не оказался на смертном одре по вине наследного принца. Ни к чему было медлить – Артур наскоро подтянул подпруги и усадил юношу на вороного конька. Сэр Леон, прежде стоявший на месте, подбежал к принцу: лицо его выражало участие и озабоченность. — Милорд, вы собираетесь доставить его в Камелот? — Ему нужна помощь Гаюса, я не могу оставить его здесь умирать. — Но, сир, вы... — Я поеду один, — отрезал принц, усаживаясь в седло. — Нельзя допустить, чтобы он погиб по моей вине. Езжайте следом. Сэр Леон поклонился и вернулся к остальным любопытствующим рыцарям; Артур же немедля пришпорил коня и галопом направился в Камелот. * Бедному юноше нездоровилось – в дороге он ворочался и бредил, бороздя просторы своего истерзанного сознания, занемогшего в теле, и с уст его просилось бессвязное бормотание, похожее на древнюю исцеляющую молитву. Вороной конь доскакал до Камелота к полудню – словно почувствовал своею развивающейся гривой или внимающим лошадиным сердцем, как сопереживал юноше Артур, и как безутешную душу того отравляли терзанья. Выразительные черты, нрав голубоглазого юноши были далеки от совершенства, но были так близки к юному магу, коему принадлежало львиное, желанное для многих сердце принца. Чувств было не обмануть. А столько лет прошло! Артур не мог смириться со своей мыслью и отдался одной-единственной цели – спасти мальчишке жизнь. Принц оставил коня у ворот замка, взял на руки бессознательного юношу и поспешил к Гаюсу, придворному лекарю, посвятившему всю свою жизнь служению Камелоту. Когда Артур, по обычаю не стучась, распахнул дверь, чтобы принести дурную весть, старый лекарь готовил сонное зелье для леди Морганы. На лице принца читалось нечеловеческое безумие, вперемешку с растерянностью. — Гаюс! Лекарь обернулся на зов и увидел бредившего мальчика на руках Артура и, взволновавшись, тотчас отвлёкся от своей работы. Артур аккуратно уложил юношу на кровать, нежно придерживая за голову, но даже когда опасность, казалось, отступила, он не смог сладить с волненьем – ведь всё произошло по его вине. — Что с ним случилось, сир? — надев очки, Гаюс тщательно осмотрел рану Мерлина и приложил к его разгорячённому лбу ткань, пропитанную отваром из целебных трав. — У него сильный жар. — Я нашёл его в лесу, стрела попала в его ногу, — поспешно ответил Артур, скрыв правду. — Ты сможешь его вылечить? — Да, сир, но он потерял много крови, выздоровление займёт время. Не беспокойтесь, теперь ему ничего не грозит – к счастью, рана неглубокая. Гаюс бережно промыл рану от стрелы и туго наложил повязку из плотной ткани. Почувствовав возвращающуюся с сознанием боль, Мерлин дёрнулся, заворочился и простонал что-то невнятное, поникшие ресницы его затрепетали, и трепещущие веки приоткрылись. Лицо его было столь же бледно и бескровно, но душевная сила проступала сквозь болезнь, словно луч света, излучая живительное тепло. Артур воспрянул духом, подошёл к изголовью кровати, словно собираясь что-то сказать, а Гаюс дал юному магу зелья из обезболивающих трав, чтобы облегчить его страдания. Мерлин нехотя проглотил лекарство, пробурчав, что худшей дряни он не пробовал и не согласился бы выпить её даже на смертном одре, и вновь уснул. Артур улыбнулся – о, как же то было похоже на юного мага! Не произнеся более ни слова, Гаюс ушёл к колодцу за питьевой водой, но принц и не думал уходить: у изголовья кровати он ждал, пока очнётся Мерлин, и был готов, ежели то потребуется, прождать всю ночь, лишая себя и сна и душевных сил. — Вы так переживаете за него, — с улыбкой заметил лекарь, возвратившись, и увидел мечущуюся искру в утомлённом взоре принца. — Сир, вы устали, вам нужно отдохнуть. — В этом нет нужды, — солгал Артур, — я пробуду здесь недолго. Я лишь хочу убедиться в том, что с мальчиком всё будет в порядке. — Не волнуйтесь, я за ним присмотрю. Сейчас он слаб, но вскоре он придёт в себя. Около получаса прошло, прежде чем Мерлин заворочался, закашлялся и тихо попросил воды. Артур встрепенулся и поднёс живительную влагу к его губам – тот жадно всё выпил и, отдохновенно прикрыв глаза, задышал ровно и умиротворённо. — Живой? — улыбнулся Артур шутливо. — Это ты, — юный чародей с забавной недоверчивостью покосился на принца, угадав в нём своего спасителя. — А я было подумал, что ты оставил меня умирать. — И не вздумай умирать, три шкуры спущу, — пригрозил он, — Мерлин... Артур улыбнулся извиняющейся улыбкой, шагнув навстречу своему другу, — и речи просились с его губ — но натолкнулся на настороженный взгляд. — Откуда ты знаешь моё имя? Я разве говорил? — юноша опасливо отпрянул, прищурившись. — Ты – ты меня не помнишь? Юный маг взглянул на него пытливо, смешно сморщив переносицу, словно попытался вспомнить принца со всем усердием, но любопытство в глазах его кануло в лету, и он, не успев дать ответ, вновь погрузился в забытье – лекарство из трав и истощающая силы болезнь разморили его. Тому было лишь одно разумное объясненье – юному чародею нездоровилось, его затянутый дымкой взор, вероятно, не угадал в спасителе его принца. Когда Гаюс взглянул на Артура, тот стоял, склонившись над заснувшим Мерлином, и на лице его покоился неизгладимый отпечаток грусти. — Вы в порядке? — спросил старый лекарь. — Да, — переменившись в лице, сухо ответил Артур, — надеюсь, он скоро поправится. — Уверен, так и будет, сир. Мальчику повезло, что он встретил вас. Если не возражаете, я вернусь к работе. — Конечно, Гаюс, не буду тебя отвлекать. Гаюс поклонился принцу и вновь принялся за сонное зелье для бедной подопечной короля, а Артур ушёл в смятенье чувств, хлопнув дверью. И простоял он за нею долго, покуда не грянула ночь и Гаюс не погасил свечи. Он ощутил облегчение, ношу, рухнувшую с его плеч, — его Мерлин жив. * Очнулся Мерлин в маленькой комнатке на жёсткой кровати — ранее тревожащая его боль в ноге утихла, если не считать лёгкой лихорадки, — и вслушивался в то, как за тяжёлой деревянной дверью, переставляя на полке третьего порядка склянки с зельями, ворчит Гаюс. Немного погодя невнятное ворчание прекратилось, а склянки смолкли, перестав греметь, и Мерлин внимал уже тишине. Но вскоре тишина прорезалась – и виной тому стал чей-то зов; могучий, повелительный голос шёл будто из глубин самой земли, вливаясь в чистое лоно подсознания. Юный маг и запамятовал его: «Мерлин... Мерлин...» – но подумал, что бредит, да и, право, так бы всякий рассудил. Мерлин решил испытать свои силы — чудодейственное зелье Гаюса, по-видимому, придавало ему призрачной уверенности в своих силах — и приподнялся, чтобы выпить воды, но незажившая рана дала о себе знать. Юный маг, скривившись, беспомощно рухнул обратно на подушки, так и не иссушив заветный стакан. «Я умру, так и не выпив воды», — мрачно подумал он, но вовремя вспомнил о своей способности колдовать. Едва глаза Мерлина вспыхнули, как стакан с водой послушно взмыл в воздух и угодил ему в руку. Пока маг жадно пил воду, в комнату вошёл Гаюс, разморённый жарой. — Мерлин, ты очнулся, — он добро улыбнулся, и на мгновенье старческие морщины его, от извечных раздумий, разгладились. — Откуда вы узнали моё имя? Я ведь не говорил. — Я нашёл письмо Гунит в твоей сумке, — признался лекарь. — Не переживай, Мерлин, я пообещал исполнить просьбу твоей матери. — Она вам всё рассказала? Гаюс коротко кивнул — всё включало и проклятье — и подошёл к юному магу, надев очки, чтобы тщательно осмотреть его рану и сменить повязку. — Тебе нужно быть осторожным, Мерлин, — изрёк он назидательно. — Гунит поведала мне о твоём проклятье, о друидах. Но, поверь, это чудо, что ты выжил после такого сильного заклятья. Чудо, что не натворил и худших бед. Нельзя допустить, чтобы твою магию увидели, иначе король прикажет казнить тебя. — Я понимаю, — с тяжёлым сердцем ответил юный маг. — Но это ноша не из лёгких. Лучше, чем кто-либо, Мерлин понимал, что колдовать нужно лишь по крайней необходимости, – о чём ему и поведали друиды. Но полного контроля юноша над своим даром не возымел — душевная буря его не улеглась — и использовал молитву друидов, чтобы успокоиться и совладать с мощью проклятья. Гаюс заметил задумчивую грусть юного мага. — Я и представить не могу, как тебе тяжело, — старый лекарь покачал головой, — но ты особенный, Мерлин. — Я так не думаю. — И напрасно. Мало кто выживал после столь мощного заклятья, мало кому доставало сил противостоять ему. Ты либо везучий, Мерлин, либо, — он замялся, силясь подобрать нужное слово, — сильный. — Друиды говорили мне то же самое, — маг улыбнулся обречённо, словно шёл на верную погибель. — Они многому научили меня, приютив в своей обители, дали надежду, я даже узнал о древней молитве, которая помогала мне в страшные минуты. Но, как бы я ни старался, всё то время страх не покидал меня. Я мог навлечь на них беду, Гаюс. Мне трудно понять, почему моя мать отправила меня в самое сердце Камелота, ведь я не обрёл ту силу и смелость. Я не готов. Не совсем готов. — Гунит права. Ты не можешь вечно прятаться. Здесь, в Камелоте, у тебя теперь совершенно новая жизнь. Однажды, Мерлин, — Гаюс отвлёкся от перевязывания раны и вздохнул столь тяжело, будто на сердце его лежал груз тысячелетий, — однажды ты поймёшь, что страх не делает тебя неуязвимым. Избегая всех и вся, живя в страхе причинить зло другим, ты подпитываешь силы заклятья. Оно питается страхом, и мощь его не ослабнет, пока ты не оступишься. Научись принимать. Мерлину было нечего добавить в довесок – и он кивнул, позволяя лекарю закончить свою работу. — Ну, и как же ты попал под стрелу? — спросил Гаюс, касаясь тыльной стороной ладони его побледневшего лба, и задумчиво покачал головой. — Тебе повезло, что Артур нашёл тебя. — А Артур вам разве не сказал? — усмехнувшись, отозвался Мерлин. — Ведь это он подстрелил меня из арбалета. Лицо Гаюса выразило чистой воды недоумение. — Принц Артур? — Принц? — Мерлин подпрыгнул на кровати. — Превосходно, меня подстрелил сам Артур Пендрагон. «Как куропатку!» — воскликнул Мерлин про себя. Безусловно, он не имел и поползновения назвать Артура принцем – но всё же, последовав голосу совести, пожалел о дерзости, которой его одарил. В конце концов, принц отнёсся к нему с уважением, спас, не взирая ни на что. — Я уверен, он сделал это ненамеренно. Случайность, не более того. — Хочется верить, — невежливо пробурчал маг себе под нос. — Артур может быть неприятным, но о своём народе он заботится даже больше, чем король, и порою больше, чем о самом себе. Он приходил рано утром, пока ты спал, и спрашивал о тебе. Уверен, не будь я столь сговорчив, он бы настоял на том, чтобы проведать тебя лично. Мерлин поперхнулся воздухом. — Глупости! — отмахнулся он. — Быть может, он почувствовал свою вину и решил извиниться, не более. Лекарь напоил юного мага скверным целебным отваром из трав, отчего тот скривился, закашлялся и начал канючить, как маленький ребёнок, которому впервые в жизни дали невкусную пилюлю, и поднялся с кровати. — Просто дай ему шанс. Впечатление об Артуре у Мерлина сложилось по увещеваниям Гаюса и благодаря случаю на охоте, и было почти приятным, за исключением некоторых дерзостей, сорвавшихся с языка принца и природного самолюбия. В любом случае, жизнь Мерлина в Камелоте обещала быть интересной – если он вдруг, в силу своей натуры, не схлопочет проблем. * От цепкого плутовского взора леди Морганы, не ускользнули перемены в Артуре – в самом ворчливом и жеманном принце всех семи королевств, жившем от зари до зари, вдруг поселилось благодушие. С поспешного возвращения с охоты он пребывал в прекрасном расположении духа и выступал восхитительным собеседником в любом разговоре и – о, невероятно! –даже одарил Моргану улыбкой, пока провожал её в покои одной редеющей ночью. Изворотливое женское любопытство Морганы вовремя выпустило свои когти: жаждя вытравить из принца истину, она подбежала к нему, приложила ладонь к его лбу, но к большому сожалению не обнаружила жара, – девушка подумала, не заболел ли Артур, не приворожили ли его или, быть может, таверна на славу постаралась. Артур на манипуляции своей подруги лишь усмехнулся. — И не думай ничего разузнать, Моргана, тебе не удастся меня провести. — Ты в подозрительно хорошем настроении, — она воинственно прошагала вокруг него, прищурившись, и резко остановилась, словно что-то нащупала. — Удачный улов на охоте? — Нет. Моргана сделала второй обход. — Ну что же, ты влюблён? Тщетно – Артур и глазом не моргнул. — Не влюблён. А что, — он самодовольно усмехнулся, — ты ревнуешь? — Ох, точно, не в ладах с собой? — не стирая с лица насмешливость, Артур покачал головой, а коварство Морганы всё не утихало. — Тогда ты просто обязан объясниться. Ты не грубишь, не дерзишь – само спокойствие. Снова тайны? Моргана, не взирая на свою проницательность, оказалась не совсем правой насчёт спокойствия – Артур, напротив, был взволнован до предела, пылал чувствами, ожидая подходящего момента, чтобы явиться к Мерлину; ведь даже после стольких лет его сердце и душа, его голова и меч принадлежали юному магу, каким бы болваном тот не казался. Большую часть времени Мерлин спал и принимал зелья Гаюса, дабы избавиться от мучивших его всякий раз телесной слабости и жара. Что же, исходя из этих соображений, принцу нужно было добровольно упасть грудью на меч, чтобы успокоиться и пресечь свои страданья. — А ты не думала, Моргана, — Артур устремил на неё столь же хищный взгляд, — что у меня просто хорошее настроение? — Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы ошибаться. — Ты удивишься, но твоё знание моей жизни не всеобъятно. Артуру было приятно наблюдать, как гневится Моргана, с горечью сознавая, что женские чары её ослабли своим влиянием и впредь ни на что не годятся. — Допрос окончен? Сладких снов, Моргана, — скучающе зевнув, парировал Артур и бросил ей напоследок, уходя: — Надеюсь, что тебе хоть что-нибудь приснится. Она взглянула загадочно на свой целебный браслет, данный ей некогда таинственной женщиной Моргаузой: с тех пор юную девушку не тревожат кошмары. — Желаю тебе того же. Моргана лукаво улыбнулась, развернулась и была такова – скрылась в своих покоях. Изрядно уставший принц последовал её примеру, но, когда дверь затворилась, не поддался томительной усталости. Артур долго стоял, прижавшись спиной к двери, не шевелясь, и перед глазами его неустанно – не раз и не два – возникал образ Мерлина, его кроткие бархатные глаза, сияющие серебряным полумесяцем, склонившимся над бездной ночи. Столько лет! Столько лет Артур был лишён незримого счастья, он выстрадал всю душу, пребывая в горестном неведении, жив ли Мерлин, хотя разум принца запрещал и помыслить о подобном. Жив, жив! – всё его существо ликовало. Опомнившись, Артур потёр виски и сделал разумное умозаключение о том, что он болван, ведь удел его мечтаний – мальчишка-маг. Он воспылал запретной любовью, поставил себя под удар и по своей милости оказался меж двух огней: любовь или долг? Любовь или долг? Артур напрочь стёр из памяти то, как, ослеплённый сомненьями и чувствами, с горем пополам добрался до мягкой кровати, опустил балдахин и забылся младенческим сном. * В королевстве вступила в свои права румянолицая утренняя денница, но тучи тут же заволокли дымкой её свечение, унеся с собою все мольбы и надежды жителей на ясный день. Хлопоты в замке, казалось, начались ещё до прихода зари – служанки, слуги разбрелись по коридорам, готовя к пробуждению своих господ. Моргана, приводящая в порядок свои тёмные локоны накануне завтрака, сказала бы с полной уверенностью, что первым делом Артур, вставая поутру, целует зеркало и восхваляет собственное отражение. Однако, всё, что он делал, – искал повсюду свои сапоги, осыпая проклятьями бренность человеческого бытия. И это происходило изо дня в день, потому что его слуга в которой раз не соизволил явиться на работу. Спустя полчаса метаний Артур обнаружил начищенный до блеска сапог под кроватью, а второй попался на его глаза лишь когда он соизволил обыскать свой платяной шкаф. Нет, принц отнюдь не спешил, одевшись по иголочке, на совещание в тронную залу, он желал поскорее навестить Мерлина – тот был один в своей коморке; старый лекарь всегда покидал свои покои поутру и уходил за водой к колодцу. Артур выскользнул из покоев и, миновав стражников, всю ночь кряду карауливших сон его величества, проскользнул в лечебницу и спустя минуту уже сверлил пристальным взором дверь в комнатёнку Мерлина. Он действовал по велению своего воспылавшего любовью сердца, доводов коего стыдился и выступал наперекор разуму — глупо, безрассудно! — к коему в просветах благоразумия прислушивался во имя здравого смысла: как способен он, принц, на столь постыдные чувства, какой неистовый порыв, безумие, пренебрежение! Король запретил бы – король бы осудил. Любовь ослепляет, сжигает душу, чувство неприемлемо – а король издревле правит головой. Но Мерлин занимал все мысли Артура, заполнял всю зияющую пустоту, за него, изнывая, болело сердце, все годы в горестном неведении, за одну встречу принцу хотелось продать собственную жизнь и предать убеждения пламени. Юному магу было отдано львиное сердце Артура – и даже испитый в тягостную минуту яд бы того не изменил. Артур желал слушать отца, слушать долг – но он желал и любить. В страхе Артур открыл дверь. Благоговейное чувство наполнило его грудь, словно кувшин, и он, глядя на это невинное покойное лицо, вновь пережил горечь их расставания. Он содрогнулся. Почему Мерлин поступил так? Почему ушёл? Артур почти винил его, почти балансировал на грани, и, если бы не всепожирающая любовь, не даровал бы прощения. Зачем, зачем Мерлин ушёл и бросил его? Артур понимал, что то было ради него самого, но не понимал, отчего же человек в вечной своей вольности души думает, что уйти – значит избавить от страданий. Лишь шаг, несмелый шаг – томительный, жгучий – разлучал их отныне, словно непослушную вольную реку, несущую свои теченья, он служил камнем преткновения, равно как и точкой сближения. Артур решился, сняв с Мерлина тягостное бремя совершить этот непосильный шаг. Мерлин лежал, раскинувшись на подушках – впрочем, к чему лукавить, подушка была одна-единственная – и спал крепко, беспробудно, необременённый тревогами, и сон его был сладок и, вероятно, не развеялся бы дуновеньем шаловливого ветерка. Кровать была для юноши, безусловно, мала – было два варианта: либо он стукался головой о стенку, либо свисал с кровати ногами. Грудь его неровно вздымалась, высокий лоб морщился, виной чему были лучи, щекотавшие его лицо, а пухлые синеватые губы застыли в сонной полуулыбке – они словно просились, не имея ни малейшего намерения разрешить прикоснуться к ним. Артур едва мог устоять, внутренности жгло, душа трепетала, и он устыдился своей несдержанности. Всё его хваленное самообладание, вся выносливость – всё исчезло бесследно, мягкой поступью убежав вслед за последними остатками рассудка, как только Артур протянул руку и коснулся... его. Ком горьких слёз застрял в горле. Рука Мерлина, от предплечья до запястья, покуда можно судить притупившимся осязанием, была холодной, но от того не менее желанной. Магия лучилась в ней, она не согревала, она сжигала своим холодом. Артур закрывал глаза. От фаланги пальцев до хрупкого плеча по распалённой болезнью коже проследовал принц едва ощутимыми касаниями – дважды. Сердце, равно как и тело, просило большего, желания стали более зрелыми, нежели в пору отрочества; но Артур не мог дать им того, к чему не смел прикасаться, на что не смел посягнуть. Будучи наследным принцем, Артур мог претендовать на руки гораздо более красивые, на тело более изящное, но он в том не нуждался; Мерлин был иным. Мерлин был недосягаемым. Самой магией. Артур прикрыл тяжелеющие веки и в порыве бессилия перед своими чувствами сжал руку Мерлина в своей, оплёл пальцами худеющее запястье. Юный маг не пробудился, но сон его был потревожен, и белёсые ресницы будто бы в выраженье недовольства затрепетали. — Мерлин, — позвал Артур осторожно и, лишившись всей совести и чувства меры, провёл по его плечу тыльной стороной ладони – маг невольно подался ласке навстречу, но затем вновь тоскливо потянулся в уголок и сжался, — уже утро. — Гаюс... Уста юного чародея выражали ленивую немногословность, и он перекатился бы на другой бок, если бы не потрудился открыть глаза и не узрел перед собою принца. О всемилостивый! – Мерлин вскрикнул, подпрыгнув на кровати. Артур в страхе отпрянул, отняв руку, в какой раз почувствовав себя болваном. — Вы – вы что делаете? — покрасневший, смятённый, он пискнул и уставился исступленным взором на Артура; неужто принц прознал о его магии и в сию секунду поведёт на казнь. — Вы не должны быть здесь! Гаюс же... Гаюс же закрывал лечебницу... Внутри Артура всё заполыхало, от напряжения заскрежетали сжатые насилу зубы – извечно молчаливые уста не имели стыда выразить и доли испытываемых чувств. — Я лишь хотел узнать, как ты себя чувствуешь. Мерлин, я, — душа принца противилась, твердила, словно молитву, скажи: «скучал по тебе», — я знаю, как тебе тяжело видеть меня. Мерлин покачал головой в смятенье, силясь забыть то касание и всё, что следовало за ним. — Сир, я понимаю, что вы чувствуете свою вину, но... — Не притворяйся, — прервал Артур, и дыхание его перебивалось, — не нужно. — Что? — Ты никогда не называл меня «сир». Ты никогда, — взгляд Артур наполнялся желчью обиды, — никогда этого не делал. Мерлин слабо пожал плечами, на бо́льший жест он был не способен – принц Артур вёл себя странно. — Я совсем недавно узнал, что ты принц. Гаюс сказал мне об этом. — Гаюс? Спустя столько лет Артур не мог увидеть именно это лицо, это лицо, представшее перед ним, словно лик собственной его смерти, – непонимающее, не верящее, смятённое бурей разрозненных чувств. Словно всё – всё было забыто, одним мановением руки. Взгляд принца стал опустошённым, взгляд юного мага – пылающим недоумением. — Ты забыл? Ты забыл, — он бормотал, скрывая разбитый, дрожащий свой голос, — всё? Я не понимаю. Ты не должен был, ты не мог забыть. В страхе Артур отшатнулся и, пятясь назад, открыл дверь. Мерлин встревоженно взглянул на него. — Вы в порядке? На плотно сжатую линию губ легла судорожная улыбка, не значащая ровным счётом ничего, но напоминающая о боли на израненном его сердце. Артур напустил на себя личину покорного равнодушия. — Тебе нужно отдыхать, — сухо выдал он. — Ещё рано, поспи немного. Артур захлопнул дверь и проследовал из лечебницы, глядя на склянки, наполненные зельями, отсутствующим взглядом. Всякая мысль становилась для принца ядом, а всякая надежда – пустой. Мерлин его не знает. * Всё было решено и не по воле Мерлина – ему предстояла работа у Гаюса, покуда не отыщется новое место. К большому сожалению старого лекаря, юный маг не владел знахарским искусством и совершенно не разбирался в простейшей анатомии – ведь для фундаментальных научных знаний необходимо было прочесть от корки до корки кипу тяжеловесных томов по строению человека и лечению всяких недугов; однако Мерлин не понял бы ни слова и обзавелся бы с большей вероятностью мигренью, нежели знаниями. Но Гаюс не хотел предавать Мерлина безделью и нашёл ему работёнку по силам: в излюбленной лесной чаще маг стал помогать старику собирать полезные травы и лекарственные цветы. Бродя в величественных коридорах замка, Мерлин встретил Гвен – служанку леди Морганы. Они быстро сдружились, несмотря на то, что юный маг казался довольно отрешённым и избегал знакомств. Гвен была дочерью кузнеца, но прислуживала своей госпоже в королевском заике и, право, более походила на северную принцессу – она слыла обладательницей поистине прекрасной, ангельской наружности и добрейшего сердца. С Гвен юный маг мог позабыть обо всём, и чувство то было не ново, словно раньше он уже его испытывал, – но Мерлин помнил слова Гаюса и друидов, и был предельно осторожен в общении с нею. Даже такая добрая, отзывчивая душа не должна прознать о его даре. Спустя две недели после выздоровления Мерлину посчастливилось побывать на пире в честь приехавшей августейшей особы, жены давнего и уважаемого союзника Камелота, и её дочери. Дама была весьма почитаема и, кажется, положила глаз на Артура, как на жениха для молоденькой принцессы, но не имела намерения начать осуществление своих замыслов без ведома короля. Как и прежде, юному магу были чужды празднества, приёмы, пиры – он не осознавал, к чему весь сыр-бор, и разинув рот оглядывал тронную залу. Иногда он переводил своё внимание на тонкие изящные фигуры в шёлковых платьях снующие перед его носом, иногда вёл беседу с Гвен, а иногда столь бесстыдно засматривался на знатных девушек, что Гаюсу приходилось немедля приводить его в чувства щипком или наставлением. Но, пожалуй, даже после «ведра холодной воды» оставалось то, что выводило Мерлина из душевного и телесного равновесия, – и то был принц, при виде которого ему хотелось, с распалившимся на щеках розовым румянцем, раствориться или провалиться под землю. Магия стыла в его жилах. Встретились они впервые после того, как Мерлин соизволил встать на ноги после болезни (в последние дни он мухлевал), поскольку Артур был занят хлопотами и поручениями Утера — проверкой пшеничных полей, посвящениями в рыцари, объездом близлежащих деревень — и вынужден был подолгу отсутствовать в Камелоте. Лишь один Бог да Моргана, выведавшая тайну, знали, что горечь закипала в жилах принца, и меньшее, чего он желал, – женитьба, коей горел Утер. — Твой отец никогда не откажется от этой идеи, даже не надейся. Он ею одержим. Девушка красива и, верно, умна, — она слабо улыбнулась, — но ты её не заслуживаешь. Моргана обречённо вздохнула, наблюдая, как мрачнеет Артур, и скучающий взор её, не затуманенный коварством вина, был неизменно обращён на Утера – тот вёл любезную беседу с её королевским Высочеством. Артур же залпом опустошил третий кубок пряного алого напитка, не желая видеть то, как король весьма многозначительно поглядывает на него с другого конца стола, трезвым. — Это из-за Мерлина? — спросила девушка ненавязчиво, не желая потревожить болезненную рану принца. Артур отозвался на её слова смешком. — Разве это имеет значения? Он не помнит меня или, что хуже, даже не знает. — Значит, ты хочешь забыть его? — с досадой переспросила Моргана. — Пожалуй, так будет лучше. И тем безопаснее для него. В глазах юного мага Артур был неотразимо красив да и, пожалуй, до неприличия красив: облачённый в красный церемониальный костюм с гербами Камелота, столь мужественный и статный, а лоб его, гордо носящий венец сверкал напускным достоинством. Мерлин краснел, словно созревающий бутон розы, и взывал к небесам свои молитвы – лишь бы не заметил, лишь бы не позволил испытать тот же стыд! Но всякий раз, когда принц весьма искусно делал вид, что ведёт беседу с леди Морганой, невольно касался взором Мерлина – и то был горящий, ищущий взор, полный мольбы, страстного желания встретить блеск родных глаз. Юного мага неодолимо влекло крошечной частичкой души к этому взгляду, и тело безнадёжно бушевало, но разум тщетно ей препятствовал, наставнически советуя Мерлину держаться от принца подальше и сменяя настроение искрометного взгляда Артура на высокомерную насмешку. Принц и мальчишка-маг – глупости! — Ты в порядке? — спросила Гвен, тронув его за предплечье. — Да, — опомнился он и продолжил, заикаясь, — просто для меня всегда были загадкой все эти королевские приёмы. Я – я никогда бы не подумал, что окажусь на подобном... К сожалению, лицо Мерлина противоречило словам и было красным, как помидор. — Мне кажется, ты думаешь об ином, — улыбнулась она. — Ты смотришь на Артура. Мерлин опешил. — Что? Да? — пролепетал он на одном дыхании и запнулся. — Но – но и ты на него смотришь... Мы оба на него смотрим, и это ничего не означает. Со всем добродушием Гвен рассмеялась – всё было именно так: они оба безотрывно глядели на одного человека, быть может, на самого мужественного во всём замке, но с совершенно разным чувством. А у юного чародея в голове всплывал их разговор с Артуром, и всё это было странно, странно до звёздочек перед глазами. — Но он красивый, так ведь? — Да, — хрипло ответил Мерлин и прокашлялся. — Да, он красив, — произнесла девушка выразительно. — Но я бы никогда не полюбила такого человека, о нет. Кто бы захотел выйти замуж за Артура? — Я бы нет, — протараторил он и столь же быстро понял, что он глупый болван – и щёки залила краска. — То есть, это и невозможно. Но если бы и было возможно, то нет. Гвен лишь звонче рассмеялась и, решив пожалеть Мерлина, не способного на щепетильные беседы, замолчала во избежание новых неловкостей, чему юный маг был от всей души благодарен. Артур же знал, что чувствует, и отдавал тому здравый отчёт. Он говорил с Морганой, надеясь разобраться с мыслями и признать то, что любовь всей жизни его не узнаёт, – а точнее, и вовек не знает — но девушка, будучи совершенно бессильной, лишь пожимала плечами, сочувствующе улыбаясь. Он с нечеловеческим трудом сдерживался, даже опьянённый вином, превозмогал себя, от желания подойти к Мерлину и спросить, чиста ли его память о минувших днях, но принц сознавал, что нечто воспрепятствовало этому. Обида, страх, осторожность – или иное – о боги, не потрудилась ли здесь магия? Мерлин избегал Артура, и избегал не сколько самого взгляда, сколько чувств, которые он вызывал. «Не помнит!» — сердце Артура надрывалось, сходило с ума. Наскоро простившись с Морганой, отцом и гостями, он покинул празднество и ушёл, шатаясь, в свои покои. Юный маг был не в силах забыть сильное, неподвластное чувство, не покидавшее его при виде принца Артура. Когда он вернулся домой, его бушующая, бурлящая в жилах магия расплескалась и вышла из берегов, словно река в половодье. Гаюс, готовивший ужин, в страхе слушал, как сотрясалась и трещала по швам комнатка, как она, стеная, лучилась страшной силой, вероломно завладевшей молодым телом. Мерлин смог сделать лишь одно – прошептать старую молитву, которой обучился у друидов; содрогаясь в плаче, он провёл ночь на коленях – молясь о том, чтобы всё кончилось. * Мир не наступал в сердце Мерлина – юноша был опустошён, чувствовал поглощающие его изнеможение, измученность всем существом; его живое цветущее лицо опухло от слёз и налилось горечью, щёки впали, губы, насилу сжатые в плотную линию, дрожали и бредили молитвой, а по выразительным волевым чертам – бродила тоска. Чистый разум переливался мыслью о магии, журчащей в жилах, внимая её силе, словно силясь угадать руку наложившей заклятье ведьмы. Страх возвращался – а быть может, он и не уходил, поселившись в избитой от горя душе. Поутру Мерлин навёл в комнатке порядок и спустился к Гаюсу, стараясь придать лицу живое и весёлое выражение, но лишь осудил себя за притворство, – старик, увидев на лице юноши следы рыданий, сразу же поник и засуетился. — Мерлин... — Прошу, не надо, — попросил он и, словно мышь, тихо прошёл мимо с опущенной головою, по пути взяв походную сумку и сухой паёк. — Я схожу за травами, скоро вернусь. Всё хорошо, правда. Гаюс не стал возражать и докучать, кабы не тревожить разбитое сердце юного мага пустыми расспросами: он поручил Мерлину собрать белену, полынь и щавель, что было весьма просто. Удерживая в голове знания о цветах-травах, Мерлин, не совсем воодушевлённый – да и воодушевлению не способствовала удушливая июльская жара – отправился на поиски к чащам Камелота, преследуя повсюду прохладную тень. Но нечто задержало его в городе – проходя по рынку и оживлённым улочкам, до отказа набитым людьми с корзинками и горшочками, юный маг заметил, что открыты конюшни. Он с любопытством заглянул внутрь – старый конюх, обливаясь потом, отдыхал, а в сухом стоге сена лежал маленький вороной жеребёнок и ласково и пугливо льнулся к своей матери, словно прося защиты. Его длинная шёрстка не проступила, и грива не росла столь густой и пышной, как у его родни; жеребёнок был беззащитным, подслеповатым, не освоившимся в новом мире, не привыкшим к людям детёнышем, нуждающимся лишь в молоке своей матери. Юный маг умилился и даже словил мысль, чтобы подобраться к жеребёнку, пока конюх, разморённый жарой, дремал в навозе, но передумал: кабы не угодить в колодки. Немного погодя поспел и отец семейства – благородный ретивый жеребец, и Мерлин схватил на лету – наездником его являлся сам принц Артур. Казалось, конёк доверял ему и, не будь он на привязи, поприветствовал бы полюбившегося гостя и, быть может, позволил себя приласкать. Резвый, упрямый, но глубоко в душе – создание с чистым, искренним сердцем: как и Артур. Мысль о принце почти загнала Мерлина в угол, он простоял столбом пару минут, и был вынужден покинуть конюшню, пока его не заметили ненароком. В лесу всегда витало чувство безмятежности и спокойствия, всегда деревья, посапывая и покачиваясь, являли собою живые, чистые души – это знание юный маг приобрёл у друидов. Он жил среди целителей, готовивших колдовские снадобья, и был знаком с каждой травинкой: ему не составило труда найти даже хитрую, прячущуюся глубоко в лесу белену, что искал Мордред в день их первой встречи. Лик прошлого пробежал перед глазами. Юный маг поневоле затосковал по мальчишке: они стали братьями, несли одно бремя и, пожалуй, оба претерпели гонения – друидов преследовали, они были вынуждены жить кочевниками и переселялись из пещеры в пещеру. В лесной чаще, у бурной речки, где никого нет, можно было даже колдовать – никто не осудит, не опустит голову на плаху, никому не будет дела. Мерлин попытался взрастить цветок, но заклинание было ему неподвластно – цветок завял, и бутон его тоскливо приклонился к земле. Но юный маг и не думал опускать руки. Поддавшись внутреннему порыву, он вытянул руку над водой – по его велению тонкая струйка взметнулась над рекой и приняла облик маленького жеребёнка – того самого, жеребёнка принца Артура. Его тельце зашевелилось в движенье, и он начал несмело, мягкой поступью переставлять копытца по воздуху. Мерлин улыбнулся, как вдруг, недалеко от реки что-то засуетилось и зашуршало позади, за деревьями. Он быстро опустил руку, сорвал несколько цветков полыни, попавшихся на глаза, спрятал в сумку и опасливо обернулся. За ним наблюдала женщина в крестьянском платье и с корзинкой цветов – женщина, прислуживающая при дворе замка, кажется, Мэри. Она перепугалась, перекрестилась и, выронив из рук корзинку, убежала. У Мерлина провалилось сердце – она расскажет, она точно расскажет, и по приказу короля его запрут в темнице и по всем обычаям, что хуже, поведут на казнь. Что есть слово мальчишки против слова женщины, которой верят при дворе? Он – маг и, верно, ему, обречённому, уже уготовлено место на костре! Спустя мгновение Мерлин, обронив цветы, уже бежал, рвался в сердце Камелота, желая вернуться как можно скорее и – сродни пытке – признаться Гаюсу в совершённой им глупости. * Артур вёл беседу с отцом о королевстве Аннис, когда в тронную залу с позволенья стражников вбежала женщина, в лихорадочном волненье сминая подол хлопкового платьица и поправляя на шее белый платок, и пала в ниц пред королём. Утер понял почти сразу, что она собиралась доносить о колдовстве. Её поведение, граничащее с безумием, и неприкрытое выражение страха на осунувшемся лице не могли не вызвать настороженности и не поставить под сомненье силовое преимущество Камелота перед лицом магии. Заплетающимся языком, словно бы опасаясь своих слов, женщина объяснила, что и кого видела в лесной чаще, – и молвила она о колдовстве как о страшной силе, способной сравнять королевство с землёй. — Милорд, молю вас, примите меры, — взмолилась она, на коленях. — Колдовству не место в королевстве. Оно мутит рассудок, развращает его. Я видела колдунов, сир, моя семья пострадала от их магии. Они опасны и, лишь дай им волю, они способны пошатнуть саму королевскую власть! — Я премного благодарен вам за преданность. Можете не беспокоиться об этом, — убеждал её Утер, — мы найдём колдуна и допросим. Если маги думают, что король упускает из виду колдовство, прощает его малейшие проступки, то они сильно заблуждаются. Ни секунды промедления. Магии не место в Камелоте. У Артура лихорадочно забилось сердце – колдующий темноволосый мальчик, о котором отзывалась женщина столь тревожно: то мог быть кто угодно, но Мерлин, Мерлин мог быть в лесу по поручению старого лекаря! Он тщетно пытался собрать силу в кулак, но его твёрдые волевые черты смыла болезненная бледность. — Сир, — продолжала женщина уже тише, поникнув взглядом, — я имею смелость полагать, что мальчик живёт при дворе. Я видела его в замке. — При дворе? — Да, сир, — поспешно ответила она, — у лекаря Гаюса. Артур затаил дыхание и замер, вынужденно спасаясь от треволнений и душевных порывов, способных сдать его сердечную слабость зоркому взгляду короля на растерзанье. — Задержать его, — помрачневшим, раздосадованным голосом повелел Утер стражникам, выслушав женщину, и весь мир принца сжался до этих слов. — Найти и задержать. — Благодарю вас, сир, — женщина поклонилась, — благодарю. Стражники, выслушав приказ, удалились вместе с женщиной – куда пожелал бы последовать и Артур, но удержался от ошибки. — Милорд, вы верите ей? — Артур, — король пресёк его откровение, — не испытывай моё терпение. Я, может, и не до конца доверяю этой женщине, но она служит при дворе Камелота уже много лет. — Как и Гаюс, отец. Но король словно нарочно не расслышал сказанное сыном – одно слово «колдовство» заставило его усомниться даже в преданном союзнике Гаюсе. Время растянулось на вечность, а желание сбежать к Мерлину, спасти его взращивалось этим ожиданием, и ничто не могло утишить волнение и смуту в голове принца. Но вот шумно распахнулись двери, и стражники в сопровождении Гаюса вволокли в залу темноволосого мальчика — тонкие запястья его были заточены в кандалы — совершенно обезмолвленного, совершенно обречённого, но со взором неизменно смелым, храбрым. Артур не хотел признавать его, лишь хотел закрыть глаза и не смотреть, не смотреть, но то был Мерлин. Мерлин, которого он поклялся оберегать. Стражники проволокли юношу к королю и вынудили его постыдно и унизительно пасть на колени, перед правосудием. Утер поднялся с трона, угрожающе нависнув над жертвой, – он делал так всегда, кабы добиться желаемого признания и раскаяния, устрашить, унизить и вслед за тем обречь на погибель. — Правда ли то, что ты колдовал на глазах бедной женщины? Мерлин не обронил ни слова, будучи способным лишь шевелить онемевшим языком в смятенье, и ловил ртом воздух, словно выбросившаяся на берег рыба; отчаянно забренчали его кандалы – послужив неудовлетворительным ответом. Боже, ранее его проступки карались колодками, теперь же его жизни грозила казнь! — Отвечай на вопрос, — ожесточился король, и голос его поразил сердце обоих: и принца, и юного мага. — Я – я был в лесу, собирал травы по поручению Гаюса... Он вновь замолк. Старый лекарь, его душа не могла вынести того, как пытают Мерлина, и он вступился, позволив себе вольность и слово против короля. — Сир, прошу вас, мальчик ни в чём не виноват... Я присматриваю за ним, он не может быть колдуном. — Гаюс, не надо... — взмолился Мерлин, качая головой. — Гаюс, не встревай, — взгляд Утера наполнялся свинцовой тяжестью. — Ты по неведению укрывал колдуна, ты не понесёшь наказания. Если он использовал магию, то по закону Камелота он будет казнён. Итак... — король подошёл ближе к Мерлину, но даже тогда его чистые глаза не посмели устремить на своего мучителя проникновенный взор. — Ты признаёшь свою вину? Признаёшь, что ты колдун? Сердце Артура разрывалось от отчаяния, он должен был немедля принять меры – проще было испить яду, нежели наблюдать, как дорогой ему человек медленно близится к неизбежной казни. И пусть то будет глупость, вздор, полная бессмыслица, безумие! Прежде, чем Мерлин успел дать ответ, решив признаться в содеянном, Артур вступился. — Милорд, Гаюс прав, — отважился он и сглотнул, не узнав своего голоса. — Артур? — Я – я понимаю ваш страх за Камелот и за народ, но мы не имеем достаточных оснований обвинять Мерлина в колдовстве. Мы можем полагать об этом лишь по словам той женщины. Она могла видеть всё, что угодно, ей могло показаться, как и любому другому человеку. Она была единственной свидетельницей. К тому же, её семья пострадала от магии и вполне возможно, что она хотела расплаты и правосудия за содеянное колдунами. Но это бесчеловечно – казнить человека за преступление, которого он не совершал. Он совсем, — Артур запнулся, взглянув на Мерлина, — совсем ещё мальчик. В минуту, когда всё казалось потерянным, проступили ростки надежды. Король, несомненно, прислушивался к своему сыну, но был склонен к отрицанию его убеждений, нежели к попытке понять их суть, пустить ближе к сердцу. — Как ты можешь быть уверенным в этом? Как ты можешь прикрывать колдуна? Ты не можешь знать всего! — возражал Утер, распаляясь. — Отец, я... Принц знал, знал, что на него неотрывно смотрят восторженные — и сияющие — глаза Мерлина, дороже всяких похвал и почестей, и тогда он понял, что должен поступать, как велит ему совесть, что должен говорить не головой, а душой. — Я пытаюсь судить справедливо, отец, — продолжил он более смело и уверенно. — Я пытаюсь быть более милосердным. Нельзя обвинять каждого в колдовстве, жестокостью мы не вызовем доверия у народа, жестокостью мы лишь вселим в их сердца страх. Принц замолчал и продолжил, лишь когда отец начал к нему прислушиваться: — К тому же, я доверяю Гаюсу, он надёжный союзник в борьбе против магии, он предан королевству. Разве смог бы Гаюс укрыть колдуна? Я знаком с ним с самого детства, милорд, он не способен на подобное. — Это правда? — спросил Утер настороженно, обращаясь к Мерлину. Тот сдавленно кивнул, почти почувствовав себя виноватым за то, что его прикрывает сам принц Артур, почти смутившись. — Пожалуй, Артур, ты прав, — уклончиво согласился Утер с доводами Артура, не без одолевающих его сомнений. — Я доверяю Гаюсу, но всё же, при всём уважении, я не успокоюсь, пока комнату Мерлина не обыщут. Если мы не найдём никаких признаков использования магии, он будет прощён. Артур вздохнул с облегчением. — Благодарю, отец. Мы сейчас же приступим. Он поклонился королю и удалился вместе с сэром Леоном из тронной залы – лишь надеясь, что Мерлин не прячет в своём шкафу остроконечную шляпу и колдовское одеяние, а под подушкой – магический шар и книгу о тёмном чародействе. С Мерлина сняли кандалы, но он, даже будучи одной ногой на свободе, чувствовал невыразимый стыд перед Гаюсом, перед тем, как безрассудно поступил, колдуя поодаль от Камелота. Какой же глупец! Если бы не благородство принца Артура – наряду с некоторой заносчивостью, которой он несомненно обладал – его умная-разумная головушка оказалась бы на плахе. Артур вернулся вскоре после обыска комнатки Мерлина, в сопровождении стражи. Юный маг поднялся с колен при виде принца, надеясь, что тот не отыскал книгу о чародействе, спрятанную в прогнувшейся половице. — Мы ничего не нашли, сир, — сказал Артур королю. — Никаких признаков магии. — Что же... — заключил Утер, и морщина гнева на его лбе разгладилась, и он обратился к лекарю: — Я должен попросить прощения, Гаюс, за то, что сомневался в тебе и Мерлине. Мы живём во время, когда нужно быть бдительным и принимать жёсткие меры. Нельзя допустить слабости власти, нельзя позволить силам магии овладеть королевством. Гаюс учтиво кивнул, не без вздоха облегчения. — Конечно, милорд, я понимаю. — И Мерлин, — король обратился к мальчику и, улыбнувшись, заявил: — Я полагаю, что также должен перед тобой извиниться. Теперь ты придворный, — Мерлин вскинул голову от удивления, просияв, — и слуга принца Артура. Последнее заявление не особо обрадовало Мерлина – на него разом обрушился целая кипа обязательств. Слуга! Слуга самовлюблённого — хотя и милосердного — принца! Лица обоих выразили глубочайшее потрясение: Артур был готов провалиться под землю, со стыда и страха, а Мерлин – добровольно, без колебаний упасть грудью на меч, даже и не выражая попыток молить о справедливости. — Отец... — протянул принц умоляюще, но король лишь потрепал его по голове и улыбнулся. — Сир... В тронном зале воцарилось затишье. Казалось, и принцу, и его слуге обоюдно нужен был яд, который они приняли бы без особых колебаний, имея свои скрытые мотивы. Но, так или иначе, всё решила судьба – и даже если ты королевский сын и привилегий у тебя больше, чем у любого иного человека, от неё не убежать. * Мерлин был до крайности утомлён нескончаемыми прериями и тирадами Гаюса о том, что он – необъяснимо безрассудный, но везучий болван; Мерлин и сам осознавал свой проступок, осуждал себя, ведь в неприветную пору это могло бы стоить ему головы. Божья кара настигла Мерлина незамедлительно и уронила на его хрупкие плечи свой тяжёлый приговор – он стал личным слугой недоумка-принца. Это значило, что он теперь не просто Мерлин, а ученик лекаря, слуга, придворный маг и, безусловно, прачка, кухарка и нянька Артура. Жизнь его сузилась до – принеси то, принеси это, постирай, погладь, застели, вычисти конюшни, и, как же можно забыть, отполируй мои доспехи. И, ко всему прочему, Мерлину нужно было скрывать свою магию. На рассвете Мерлин подскочил на кровати в холодном поту – он опаздывал, опаздывал ни на шутку! Гаюс с удовлетворением посмеивался и толок травы для зелья, и исподволь поглядывал на Мерлина, ищущего повсюду свой шейный платок и, между прочим, позволяющего себе – какое бесстыдство! — отменную ругань. Но то было одним из несчастий, вторым было недовольное урчание в животе. Незаметно для лекаря юный маг схватил со стола кусочек хлеба и запихал его в рот. — Я всё вижу, — пригрозил ему Гаюс пальцем, отрываясь от чтения. — Я опаздываю, — до отказа заталкивая в рот хлеб, канючил Мерлин и заглянул с надеждой в бочку с пшеном – вдруг его платок, по волшебству, скрылся там. — Я не понимаю, как мне не выдать свою магию? Я личный слуга принца! Я... — Учись, Мерлин, учись, — наставнически посоветовал лекарь, но от его заботы и неопределённого ответа ноша предназначения юного мага не полегчала ни на унцию. — И не говори с набитым ртом. Мерлин развёл руками. — Что же, буду держаться молодцом, пока мне не отрубят голову. В конце концов, Мерлин махнул рукой на пропавший платок – зеркало подсказало, что не так уж и плохо он выглядит с оголённой шеей, в рамках всех оговоренных и неоговоренных приличий, и оставалось лишь лелеять надежды на то, что его Высочество эта самая шея не смутит. Он выскочил из лечебницы, забежал на шумную королевскую кухню, окутанную густым паром, где его не встретили с распростёртыми объятьями, – толстая краснолицая кухарка недоверчиво вручила новому слуге поднос с завтраком принца. Мерлин улыбнулся ей, насколько позволяли душевные силы, и со всех ног побежал на самый верх замка – к покоям Артура. Стучаться? А зачем? Мерлин просто распахнул дверь, вынудив Артура подскочить на кровати и схватиться за рукоять меча, и то вряд ли можно было назвать вежливым визитом слуги, скорее – вторжением. — Прошу прощения, я опоздал, — Мерлин глупо улыбнулся, нелепой походкой прошествовал по покоям и поставил поднос на столик. Артур изумился до потери дара речи – и никаких обращений, условностей, лишь простодушная прямолинейность. Он уставился на него то ли с негодованием, то ли со смешком. — Я вижу, ты не блещешь манерами, да? — усмехаясь, издевательски спросил Артур, не вылезая из кровати. В глазах Мерлина принц говорил с надменной любезностью, и юный маг готов был врезать за столь откровенное проявление чувств котелком ему по голове, что так кстати лежал поодаль. — А вы не блещете стрельбой из арбалета, не так ли? Не я был мишенью, сир, а несчастный олень. Вы досадно промахнулись, — столь же колко отозвался слуга. Он ожидал раздражения и задетого самолюбия, но на колкие слова принц лишь пожимала плечами – неужели эта колючесть ласкает слух Пендрагона, раззадоривает. — Досадно? Всё больше и больше я убеждаюсь в обратном, — продолжал напирать принц, но язвительность утихала по мере того, как их взгляды сильнее притягивались друг к другу. — Вы даже не соизволили извиниться. Не знал, что вы такой чёрствый. Мерлин улыбнулся заискивающе, почти покраснев до кончиков ушей, – но была ли причина в дерзостях принца, которая разогревала его кровь, или же нечто иное. — А я не знал, что мальчишка способен так разговаривать со своим принцем. Хотя нет, — призадумавшись, с улыбкой сказал Артур, — я догадывался. Когда в первую встречу ты назвал меня ослом. Колодки по тебе плачут, Мерлин. Мысли о колодках лишь вызвали у юного мага улыбку, за которую можно было бы наследному принцу уложить его голову на плаху, – однако магу никогда не льстили закидывания провинившихся гнилыми овощами. — Вот как? Колодки? Его господин кивнул с удовольствием. — Кажется, моей мишенью был именно ты, Мерлин, с самого... начала. Артур полагал, что слова эти прозвучат унизительно для слуги, не решившегося вести себя, как подобает, – но попал в самое сердце. В своё сердце. Он замолк и показал лишь равнодушное лицо, выразив им нежелание продолжать разговор. К счастью, Мерлин перемены не заметил и продолжал пыхтеть и распыляться, словно кипящий на огоньке котелок. Он взял поднос с едой и подал его Артуру – и, между прочим, тот лежал в кровати без одежд, обнажённым, что было весьма и весьма волнительным, ведь его наготу прикрывало одно одеяло. — Ваш завтрак, сир, — с хмурой миной пробурчал юный маг, стараясь скрыть красноту его ушей. Артур улыбнулся почти льстиво, запуская в белые зубы яблоко. — Обиделся? — Вовсе нет, — бросил он, надув губы. — Просто вы осёл. Лицо принца смягчилось – на это ворчливое лопоухое чудо было невозможно злиться, он взглянул на Мерлина с чуть прикрытой нежностью. — Я должен был извиниться. — Раскаиваетесь?... — с мягким напускным удивлением спросил маг. — Возможно. — Мне не стоило дерзить, — краснея, признался Мерлин. Я должен поблагодарить вас, и не только за спасение, но и за то, что вы вступились за меня. Я было подумал, что всё потеряно. — Ну, теперь я за это расплачиваюсь, — ухмыльнувшись, Артур пожал плечами и принялся за ветчину с сыром. Да, младший Пендрагон, очевидно, привык слышать из уст других людей похвалу, с самого младенчества – даже за неслыханную глупость. Юный маг не собирался тешить его самолюбие, но выражение благодарности было для него чуть ли не долгом. — Вы поступили наперекор своему отцу. Артур улыбнулся. — Я поступил по совести. Принц, сметав весь завтрак с подноса, стал сытым и довольным — кажется, даже передумал хладнокровно убивать своего слугу котелком — а Мерлин не мог тому не позавидовать. Он-то съел один кусочек хлеба, что успел схватить со стола, и теперь в его желудке расстроенно пели киты. — Ну а теперь, — Артур, чего и боялся Мерлин, вылез из кровати, — одень меня. Благо, на нём были штаны. Не то, чтобы Мерлин жалел об этом, нет! В Эалдоре он замечал за собою некоторое влечение к юношам, о чём переживал, но он никогда не влюблялся, не имел романтических связей и, пожалуй, был совершенно неопытен в искусстве поцелуев, а потому не мог подтвердить своих догадок. Но Артур... Если разумно говорить о безупречности чьего-то тела, тем более, тела наследного принца, — тут Мерлин должен был дать себе пощёчину – то юный маг сказал бы, что Артур был безупречен. Закалка воина, храбрость, мужественность – всего в нём было с лихвой, а юношеское тело его, крепкое, мускулистое, излучало силу. Спустя пару неловких секунд замешательства Мерлин одёрнул себя, поймав на мысли, что слишком откровенно рассматривает полуобнажённое тело принца (и слава Богу, тот не заметил). Неужто теперь в его ежедневные обязанности входит одевание нагого Артура? Мерлин бы желал возмутиться вслух, но прикусил язык. — К–конечно. Он быстро сообразил, взял рубашку и в смущении, чувствуя, что щёки заливает лиловый румянец, подошёл к принцу: тот выжидающе посмотрел на него и поднял руки, позволив одеть на себя рубашку. — Все принцы такие беспомощные? — поправляя ворот, поинтересовался юный маг и усмехнулся. — Не то, чтобы я встречал принцев, но вы ведь даже не способны одеться без слуг. — Все слуги такие болтливые? — передразнил его Артур; на то Мерлин лишь пожал плечами, получая неземное удовольствие от того, что принц возмущается его разговорчивости. — Замолчи и делай свою работу. К сегодняшней тренировке начисть мой меч, почини щит и, да, отполируй мои доспехи... Мерлин замолчал, но продолжил улыбаться. Будет весело. * Вот смеху-то – Мерлин в прислугах! А Артур всё распалялся с бравадой о равенстве, о хвалёном благородстве и не желал замечать, как нерадивый слуга кружится вокруг него, то стирая в корыте грязное бельё, то выгребая навоз в конюшнях, то чистя доспехи и сапоги в покоях – и невольно поглядывая на кронпринца полубоком, лицо которого за пару деньков казалось почти родным. Да, Артур был не особо вежлив и тактичен порою, но одаривал работой своего слугу он щедро. Меньшее, чего хотелось Мерлину – прислуживать недоумку-принцу, стирать, гладить одежды, одевать его, рискуя попасться на крючок, – ведь ласковую радужку глаз изредка, быть может, когда юный маг подбрасывает поленья в тёплый камин, заливает позолота. Он боялся этого больше всего на свете. Боялся, как на кончиках его пальцев при виде Артура покалывает магия. Боялся, что тот всё узнает. Чего требовало тело – огрубевшими мозолями на пальцах трогать, с нежностью прижимать к себе чистые простыни Артура, с запахом мыла и розмарина, и, расстелив, уснуть на них, ссылаясь на усталость. Там обитал запах принца и, пожалуй, ничто не могло того изменить (признанию этого факта Мерлин постыдился). Чего требовало сердце – чтобы Артур, пустоголовый болван, прозрел и перестал притворяться бездушным чурбаном, способным лишь насмехаться, попенять, приказывать — и бросаться сапогами, кувшинами и прочими твёрдыми предметами в попытке выразить свою любовь – ведь был принц, признавался Мерлин, потирая ушиб от его очередной попытки «самовыражения», иным. Когда улыбался, призрачно, уголками губ, и шептал тихо, нежно, если его никчёмный слуга ронял поднос, – «Мерлин, какой же ты дурак», словно растопыренные уши юного мага, размером с ручку кувшина, не слышат. И, наконец, в чём Мерлин нуждался всем существом – разузнать, от чего у него в груди клокочет чувство, что он и прежде встречал Артура. И от чего же кончики его пальцев искрятся от чуть ощутимых прикосновений к принцу. Сама магия, жившая в нём, добивалась ответа. Размышляя, юный маг уткнулся носом в свой ужин, чем весьма насторожил старого лекаря. — Мерлин, — позвал Гаюс обеспокоенно, отвлекая юного мага от самозабвенного созерцания бытия тарелки с пудингом, — что тебя тревожит? — Ничего, всё нормально, — бесцветно пробормотал он, натягивая на лицо хмурую улыбку. Гаюс недоверчиво покосился на него. — Что ты натворил? Мерлин помимо воли устремил на лекаря безрадостный взор – да и разум его, прозябающий в думах и доводах, нисколько не прояснился. Виновник терзаний – принц Артур, его господин, словно злой колдун, выскребал, выжигал душу до дна. Что за ревностное, жгучее рвение! — Я просто думаю. — Тебе вредно думать. Мерлин знал, что Гаюсу можно довериться, не страшась осужденья или отеческого укора, но не чувствовал, что признание во всех своих грехах и доводах его приободрит. — Я – я думаю об Артуре... Гаюс усмехнулся, припоминая юного мага, возвратившегося после конюшен, – весь в навозе, пыхтящий от негодования. — Он снова над тобой издевался? — Нет, то есть да, но у меня такое ощущение, — он покраснел до кончиков волос, — что я и раньше встречал его, совсем давно, когда ещё был мальчишкой. Гаюс не подивился смелому предположению. — Артур бывал в Эалдоре очень давно, будучи ещё мальчиком. Я помню, как он, не взирая на запрет Утера, сбежал из замка, чтобы попасть в твою деревню, когда вспыхнул пожар, — Гаюс приостановился, вздохнул, постыдившись того, что затронул болезненную для мага тему. — Вполне возможно, что ты и встречал его. По правде говоря, об этом знают лишь я и леди Моргана. Она была так бледна и напугана, когда всё мне рассказала. — Постой... Артур, в Эалдоре? Но я ничего не помню. Мерлин, если бы был безмерно доверчив, не преминул бы восхититься смелостью принца, но, будучи в своё уме, восхитился иным – безрассудством, имеющим причину, столь тонкую, что её не отличить от безумия. — Ты мог и не видеть его, что весьма разумно. — Но почему же он поехал? Как узнал? — с сомнением, становящимся пустотой в сердце, спросил Мерлин и покачал головой. — Вряд ли бы он пожертвовал всем ради одной дальней деревни. Мне с трудом верится в это. Что-то не сходится. — Этими вопросами задавался и я, — без удивленья сказал Гаюс и потёр затылок: — Должен признаться, я был глубоко поражён таким рвением помочь. Всего мне Моргана не рассказала, что-то ей удалось скрыть, но, вероятно, принц Артур встречался с каким-то человеком вдали от замка. Быть может, из Эалдора, куда он и отправился. Это... смело для наследного принца. Мерлин вздрогнул, и лицо его, налившись бледностью, исказилось. — Мерлин? Что-то не так? — Я мало, что помню о той ночи, но лицо Артура я бы не забыл. Я пытался найти в себе силы понять, что вызвало это чувство, думал, что разум играет со мною, но запутался, — и лишь тогда Мерлин смело поднял глаза, овеянный чарами страшного чувства. — В нашу первую встречу, Гаюс, и в тронной зале он смотрел на меня так, словно мы знакомы всю жизнь. Он знал меня, знал с самого начала. Гаюс покосился на него в исступленье, словно на бредившего безумца. — Знал тебя? — Я понимаю, этому нет разумного объяснения, которого ты ждёшь, ведь я не помню Артура, но моё сердце не может ошибаться. Что, — Мерлин запнулся, словно на мгновенье захотел стереть свою догадку из памяти, — что, если тем человеком был – я? Озвучив мысль, юный маг ещё сильнее испугался своих чувств к Артуру; они вполне осознанно, не увядая, жили в нём и до их встречи, воспылав лишь тогда, когда на то пришло время. — Мерлин, даже если так, ты бы помнил это, — недоумевал Гаюс. — Ты в своём уме. — Необязательно, — Мерлин нервно улыбнулся. — Посвящая меня в тайны магии, друиды рассказывали, рассказывали о заклятье забвения... Я помню, как упоминание о нём отозвалось во мне. Словно в тот миг безрассудства я сознал, в чём нуждаюсь всем своим существом. — Заклятье забвения? — Да, — кивнул Мерлин, — ведь если не магия, то что заставило меня забыть? — Ты в этом уверен? Мерлин смазано кивнул, и старый лекарь, надев очки, в страшном волненье принялся перебирать толстые тома в своей библиотеке. Одну из книг он распахнул на нужной странице – она вздохнула пылью, позволив чужому взору разгадать свои древние письмена. — В древних хрониках народа друидов говорится о сильном заклятье, коему даровала жизнь верховная жрица. Оно способно полностью стереть воспоминания о том или ином человеке, а порою и о всей прежней жизни. Взгляд Мерлина замылился от усталости, и он едва ли был способен различать письмена, по которым вёл пальцем, в задумчивости, Гаюс. От не напускной сонливости в поздний час, наряду с неосознанием происходящего, Мерлин протёр глаза. — Но друиды не стали бы проводить этот ритуал, Мерлин, он проводится лишь по крайней необходимости. Последствия его необратимы. Лицо мага прояснилось, и он вскочил со стула, словно его окатили из ведра с ледяной водой. — Если только они не сделали это по моей доброй воле. — Мерлин... — умоляюще протянул лекарь, тяжело вздыхая и намереваясь вернуть своему ученику глас разума. — Ты устал, тебе нужно отдохнуть. На просьбы и увещевания Гаюса напористый юный маг отозвался не менее возбуждённым, бешеным взором. — Нет, Гаюс. Ты знаешь о том, что способен сделать я под влиянием своей магии. Я не удивлюсь, если моё предположение верно, и я действительно знал Артура. В голове у Мерлина не укладывалось безумное предположение – нет, оно просто не помещалось в его не варящий котелок! Знал Артура! Как же это возможно! При одной мысли по спине пробегал холодок. К счастью, ясной частичкой сознания Мерлин понимал, что время слишком позднее для длительных раздумий и разумнее лечь спать, а поутру – решать свою судьбу. Проигнорировав мольбы Гаюса, Мерлин пошёл в свою комнату, но спутал её с кладовой с мётлами, и был вынужден повторить попытку. — Ты же не собираешься совершить глупость? — с надеждой вопрошал Гаюс, но его ученик уже затворил за собою дверь, оставляя лекаря наедине с зельями и новой причиной для головной боли. Юноша был так увлечён мыслями об Артуре, что, войди в его коморку сам король Камелота со стражей, он бы вовсе не удивился. * В ночь, когда не занимался рассвет, глаза юного мага распахнулись – и из самых недр земли его чуткий слух потряс могучий голос, как и в первый день прибытия в Камелот, но на тот раз будучи уверенным, что не бредит в лихорадке. Чутьём Мерлин понял, что то было явление первозданной магии, древнее магии миролюбивых друидов, зовущей его не по принуждению, а по желанию, и не смог воспротивиться. Полусонный, после вечернего звона Мерлин проскочил мимо похрапывающего спящего Гаюса — не упустив возможность неуклюже споткнуться и уронить метлу — и, избегая стражников, побежал в замок. В покоях слуги и служанки, утомлённые своими господами, гасили свечи; зов усиливался, когда Мерлин шёл по извилистым бессонным коридорам, спускался по многочисленным лестницам, в подземелье. Никто не заметил юного мага – он оказался тем ещё пронырой, пусть и от природы неуклюжим. Мерлин поджёг факел и, следуя зову, спустился в подземелье – в пещеру, где был пленён Утером великий дракон, последний из своего рода. Огромная скалистая пещера была высечена из камня и неумолимо мчалась ввысь и вширь – всё в лоне её дышало величием и могуществом; но казалась она настоящей темницей для своенравных, свободолюбивых драконьих существ. И был здесь лишь один дракон – мудрый Килгарра, что звал юного чародея. — Есть кто-нибудь? — позвал Мерлин, освещая лоно пещеры; в ответ послышался хрипловатый смех, взмах расправляющихся исполинских крыльев и звон тяжеловесных цепей. — Где ты? Мерлин вскинул голову: величественное существо, создание магии, – дракон – парило над ним, широко расправляя чешуйчатые крылья, и немного погодя приземлилось на камень, на расстоянии вытянутой руки. — Здесь, — могучим голосом сказал дракон. В исступленье Мерлин рассматривал магическое существо перед ним; до этого дня он и не догадывался о существовании драконов, будучи убеждённым в том, что Утер в порыве ненависти истребил всех до одного. — Как ты мал, юный чародей, и какая великая судьба — Я слышал это, — призадумался юный маг, — от друидов. — О твоей силе известно многим чародеям, Мерлин, — мудро промолвил он, — и друиды – не исключение. — Значит, тебе известно и о ведьме, проклявшей меня? Дракон раскатисто засмеялся. — Известно, — кивнул он со снисхожденьем. — Ведьма искусна, но не в её силах подчинить твой дар. Нельзя отнять то, что является частью тебя, Мерлин. Ты – великий чародей. — Но как я могу быть великим, если не умею использовать свой дар? — недоумевал Мерлин, неосознанно сжимая руки в кулаки, словно норовясь всецело прочувствовать мощь своей силы. — Я всегда считал магию своим проклятьем. Но великий Килгарра и не думал отвечать на вопрос прямо. — Артур станет однажды королём, который объединит земли Альбиона. Ему будут угрожать друзья и враги. — Да, но... — юный маг нахмурился при мысли о принце, которая, снедая, жила в нём беспробудно. — Причём здесь я? — При всём, — нетерпеливо отвечал Килгарра, и цепи, сковавшие его, словно раба, пленника, зазвенели. — Без тебя Артур не победит, без тебя не будет Альбиона. Подобные изречения из уст Килгарры казались на первый взгляд блажью и нелепицей, давали толчок лишь к неплодотворным размышлениям, но чувства, запертые в душе, они нисколь не пробуждали, не животворили, а болезненно всколыхали. Ведь одно видение принца поднимало в юном маге поневоле задремавшие нежные чувства. Что есть Артур для Мерлина, и почему души их так ревностно ищут, жаждут друг друга? И как снять оковы заклятья! — Если тебе известно о ведьме, — решительно продолжал юный маг, доверившись уму Килгарры, будто говорил он не с драконом, а, только и всего, со своим родным престарелым дядюшкой, — то тебе известно и о заклятье забвения, не так ли? По хитрому, ускользающему, смеющемуся взгляду Килгарры стало понятно, что тому известно о судьбе юного чародея гораздо больше, чем он способен скрыть. — Значит, я был прав. — Вы с Артуром – две стороны одной монеты, и одна половина, как ты выразился, — дракон усмехнулся, — не может предать забвенью существование второй. Ваши с принцем судьбы переплетены. Невозможно уничтожить нить, связывающую две души, даже заклятьем забвения. Она крепка, и она же вечна. Придёт время, Мерлин... — протянул он загадочно. — Придёт время. — Но ты так и не сказал, как мне вспомнить! Мне нужно знать, — пытливо молвил Мерлин, но Килгарра ни проронил ни слова и взмахнул крыльями, порываясь взметнуть вверх. — Помоги мне! Но великий Килгарра не отозвался на просьбу. «Я помог, — отвечал он, смеясь». И смех его растворился в грозных скалах пещеры – а юный маг застыл с вопросом на чувственных устах. * Артур раскусил своего слугу без особого усилия и проницательности, подивившись тому, что отгадывает мысли людей не хуже проказницы Морганы: юному магу, как бы тот не отрицал, нравилось бывать в его покоях вечерами, и даже дерзости, срывающиеся с уст принца, заставляющие ланиты вешних роз пылать, а лоб – морщиться, не могли того изменить. Прошли недели с того момента, как Мерлин стал слугой. В одну из холодных летних гроз, у тёплого камина юноша согревал свои замёрзшие руки и подбрасывал в разгорающийся костерок поленья. Он сидел на корточках, склонив голову в задумчивости, и по изгибу его тонкой лебединой шеи, не прикрытой платком, блуждали пламенеющие блики. Они касались его без стесненья, и Артур даже позавидовал их разнузданности – он-то, искуситель сердец, глядел на юного мага неотрывно, не силясь произнести ни слова, да и если бы на то появились душевные силы и гордость, то вышел бы лишь полузадушенный всхлип. Да что же он нашёл в этом мальчишке? Что он нашёл в человеке, который даже его не помнит? Вечерами Мерлин наивный и уязвимый, словно в воду опущенный: он, бесстыдник, позволяет себе колдовать при своём господине — за подобное бы в колодки — слепо веря, что никто не увидит. Искорки в камине пляшут по его воле, по мановению волшебства, будто маленькие чертята, и игриво кружатся в танце, подыгрывая раскатам грома. Он явно о чём-то размышлял – и Артур никогда не догадался бы в том, что его слуга размышляет о словах Великого дракона. О заклятье. О заклятье, как о биче всех их бед. — Мерлин, почему ты сидишь без дела? — поинтересовался Артур, раздеваясь и уже мечтая понежиться на постели. — Заняться нечем? Мерлин отнял руки от огонька и пожал плечами без особой вежливости; язык так и чесался проклясть Артура, который, что ни день, заставляет работать. — Я закончил все свои дела. — Неужели? В таком случае, тебе повезло, — Артур вытянулся во весь рост, взял со стола свои доспехи и бросил их юному магу – тот едва поймал. — Завтра на рассвете мы собираемся на проверку пшеничных полей, поэтому отполируй мои доспехи и наточи меч. И не забудь приготовить лошадей. Мерлин томительно закатил глаза с наигранно-вежливым: «да, сир», собрал в охапку тяжёлые доспехи и поднялся, вновь сжавшись и вздрогнув от ветерка, веявшего из приоткрытого окна (да, для лета погода была весьма скверной), – это не ускользнуло от Артура, уже снимавшего сапоги. — Холодно? — усмехнулся он. — А вам, конечно же, нет. Я бы тоже не отказался от горячей ванны, — пробурчал юный маг недовольно. Артур не мог не согласиться с прелестями горячей ванны в дождливые деньки, особенно, когда его купал Мерлин — ничего личного, из всех слуг он был, безусловно, самым безалаберным, но всё же что-то да умел — по совету Гаюса добавляя в воду розмарин. Он был до невозможного прекрасен: морщил нос, улыбался и хмурился, увлечённо намыливая принца, где только можно, в пределах разумного. А Артур сдерживался, поминутно прикрывал глаза и краснел. — В этом мне и вправду повезло. — Как и во всём остальном... Может, хотя бы позволите посидеть у камина? И отполировать, — он фыркнул, — ваши доспехи. Затуманенный разум Артура говорил – да, да, трижды, но с болтливого язвительного языка просилась очередная дерзость: разумнее сохранять равнодушие и не поддаваться сиюминутным страстям. — Может, тебя ещё в мою кровать пустить? — съязвил он. — Нет уж, Мерлин, спасибо. Ты свободен. «А я бы не прочь лечь в твою кровать», — пробормотал Мерлин так тихо, что сам едва себя расслышал. Нет, не в том же смысле! Просто его кровать, если её таковой можно назвать, была жутко неудобной и жёсткой, и явно сделала не для здорового крепкого сна и не на милость людей. А вот кровать Артура – другое дело! Мягкая, роскошная, резная, богато обшитая. Вздохнув не без белой зависти, Мерлин покинул покои принца, зная, что проведёт очередную ночь за чисткой доспехов. * Мерлин ненавидел Артура за его чёрствость, заносчивость и тянулся к нему заблудшей душою одновременно — пересиливая заклятье забвения, намеривавшее разлучить их, — что расстраивало. Ведь они, принц и его слуга, не имели права проявлять друг к другу нежные чувства, а ненависть – вполне доступное чувство. «Нежные чувства», — повторял Мерлин остервенело, и костяшки его пальцев белели: он сжимал руки в кулаки, и до безумия жаждал понять, почему же его юношеское созревание началось в пору служения принцу. Не дай Бог, тот заметит нездоровое влечение — и как сердце юного мага колотится в сто крат чаще при виде нагого тела — и не посмеет обойти стороною возможность подшутить. — Что же могло нас связывать? — задал себе извечный вопрос Мерлин, перестав есть свой суп, и Гаюс в очередной раз вздыхал страдальчески – не потому, что сам не имел понятия, а потому, что он был сыт тем по горло. — Мерлин, поторопись, ты опаздываешь, — лекарь кивком намекнул на суп. — Ты же не хочешь, чтобы Артур снова посадил тебя в колодки? — Колодки мне не страшны. Гаюс вздохнул и сочувствующе взглянул на удручённого юного мага. — Быть может, вас связывала дружба? Мерлин горько рассмеялся. — Меня и Артура? — Как бы то ни было, ты ему нравишься. Можешь не верить и предавать мои слова сомнениям, но это так. Закатив глаза и собрав все необходимые для похода вещи, юный маг пулей вылетел из лечебницы. Слова Великого дракона внушили в сердце Мерлина надежду на возрождение воспоминаний, но, быть может, для того нужно поговорить с Артуром, что было весьма тяжело и до нелепости глупо. Они собирались на пшеничные поля по приказу короля и могли уединиться для беседы при первой же возможности, но... «Великий дракон сказал мне, что мы знакомы, и ты – моя судьба», — с наигранной торжественностью произнёс Мерлин у себя в голове и провалился со стыда от того, насколько же глупо это прозвучало. Нет уж, лучше молчать и ждать. Безусловно, принц выделил своему слуге и личного жеребца, лихого упрямца, с блестящими чёрными глазками и, как сказал Артур, немного глупенького, словно Мерлин. Конь, на которого пытался взобраться, хмурясь, Мерлин, будучи наездником не лучшим, чем Гаюс, был весьма резвым для новичка и явно подобран лично Артуром, для смеха. Слугу безмерно злили подначки и глумливые замечания принца, когда он предпринимал отчаянные попытки усесться в седло. Тем не менее, как ни странно, юному магу казались знакомыми прогулки верхом, словно он и прежде делал это. — Ты бесполезен, знаешь об этом? — усмехался Артур, когда Мерлин, на радость его взору, в очередной раз выскальзывал из стремени. С яростным шёпотом «осёл» Мерлин поставил левую ногу в стремя, подтянулся и словно по волшебству сел в седло – уверенно и твёрдо, будто его и прежде тому учили. — Что ты там говорил? — шутливо приставив ладонь к уху, переспросил Мерлин издевательски и пришпорил коня, оставляя Артура с его задетым самолюбием позади. Всю дорогу к пшеничным полям королевства Артур норовился поддеть Мерлина, будь то словом, или скотским поведением, но юноша пребывал в прекрасном расположении духа, и вряд ли бы позволил недоумку-принцу умалить его заслуги в верховой езде. Даже мысли о том, что Артур может ему нравится — весь и целиком — не прогнали хорошее настроение прочь. Магия, взбушевавшаяся после встречи с принцем, что странно, не сильно пугала Мерлина; он просто попытался принять её, как должное, и перестать мучиться подозрениями и опасениями. Но к полудню настроение юного мага потихоньку скатилось в никуда – его одолел летний зной и свежий, удушающий воздух после грозы. В изнурительную июльскую жару Артуру, в тяжёлых донельзя доспехах, тоже было несладко: солнце припекало голову, кольчуга неприятно прилипала к разгорячённому телу, пот лился в три ручья, мучила жажда. Но из двух путников канючил и грезил о привале лишь один – волшебник с тёмными волосами и в тоненькой рубашонке. Артур не стал спорить с ним и с бравадой расхваливать свою выносливость, ведь и сам боролся с желанием окунуться с головою в ледяную водицу, и нашёл укромное местечко возле реки, спрятанное в тени старого дуба и облюбованное голубоглазыми лютиками – чудесными цветами, так некстати напоминающими принцу о бархатных глазах Мерлина. Артур спрыгнул из седла, и ноги его потонули в ласковой траве. — Здесь красиво, — восторженно прошептал Мерлин позади, ловя юрким любопытным взглядом речку и полянки. — Я скучаю по своей деревне... Была бы у меня возможность, я бы сбежал из Камелота и поселился здесь, чтобы никто не смог меня найти. Артур улыбнулся про себя. — Что, совсем один? — Ну, возможно, — ответил юный маг, и принц заметил на его лбе тоненькую морщинку задумчивости – тот грезил об угрюмом, уединённом пейзаже в кольце окружных гор, о жизни в благодатной умиротворённой глуши, под стать друидам. — У вас-то наверняка кто-то есть, какая-нибудь принцесса из южного королевства. Артур промолчал, так и не удовлетворив любопытства Мерлина. — И что же, бросил бы работу слуги? — Тем лучше, — отозвался Мерлин, всласть насладившись реакцией разочаровавшегося Артура. — Но я вряд ли откажусь от своей работы. Без меня ты и свой гребень найти не сможешь. Теперь я – слуга беспомощного принца. Артур закатил глаза и склонил колени перед рекой. О беспомощности наследного принца в бытовых делах можно было слагать легенды: всё, что должен уметь по хозяйству каждый человек без исключенья, умел Мерлин, за двоих – за себя и за принца, чего, к счастью, им хватало с лихвой. — Ты только что назвал меня беспомощным? — угрожающим тоном, шутя переспросил Артур и омыл лицо ледяной водой. — Я вижу, дерзости тебе не занимать. Видел бы ты свою беспомощность на охоте: визжишь, как девчонка. Тебя только на руках носить. — Ну, что же, носи. Мерлин с вызовом взглянул на Артура, который, судя по выражению лица — между прочим, весьма прелестного — либо придумывал ему суровое наказание, либо раздумывал, с какой руки дать леща. Кабы избежать испепеляющего взгляда, маг отвернулся и, последовав примеру принца, ополоснулся прохладной ключевой водицей, тотчас почувствовав прилив сил. О, как же сильно юный маг желал узнать от Артура то, что сам досадно позабыл, сколь сильно желал понять, что хотел сказать принц ему у изголовья кровати, в тот самый день. Он ненадолго задержал лицо в ладонях. — Так у тебя... — он запнулся и поправил себя во избежание недопониманий: — у вас есть кто-нибудь? Мерлин склонил голову, чтобы уличить Артура в душевном бессилье, и уловил чутким сочувствующим взором угрюмую тень, коснувшуюся его выразительного понурого лица, его воинственных черт – должно быть, на юных плечах принца лежит ноша, должно быть, корона тяжелит голову. Мерлин был не прочь простить всё бессилие Артура перед хозяйством и беспорядочность в вещах — разбросанных по покоям рубашек и сапог — лишь бы тот ещё раз позволил одним глазком, сквозь треснувшую скорлупу заглянуть в свою душу. — Есть один человек, — признался принц на полувздохе, потирая запястье и пряча взгляд за сенью тяжелеющих век, — но мы не можем быть вместе. — Почему? Когда обнажившегося сердца принца коснулась уязвимость, Мерлину показалось, что он затронул что-то личное, запретное, чего осмеливались касаться немногие и лишь самые смелые. Он осудил себя за излишнюю прямолинейность, ведь Артур, приняв обет благоговейного молчания, снова закрылся от него. Принц вздохнул и поднялся с колен. — Мы должны ехать... — тяжело ворочая языком, выпалил Артур, примеряя на себя прежнюю личину равнодушия. — Напои лошадей и собирайся в путь. Прибудем к заходу солнца. — Артур... — взмолился Мерлин, устремляя взор на уходящего принца, и сказал уже шёпотом: — Я подумал, ты захочешь рассказать... мне. К сожалению, или к счастью, Артур не слышал тех слов, окутанных заботой, он был более увлечён собственной обидой, которая комом поселилась в его груди. Ему не претила мысль о том, чтобы обнажить душу перед Мерлином, ибо были сомнения те связаны именно с ним. Был ли он горд, чтобы признать, что любит Мерлина? Да. Боялся ли он тех чувств? Пожалуй. Принц благодарил Бога за то, что тот впустил Мерлина в его жизнь, пусть и как слугу, хоть так и было значительно труднее хранить свои чувства в тайне ото всех. Ещё труднее было быть с собою откровенным и признавать то, что любовь их ныне, равно как и надежда на возрождение прежней дружбы, невозможна. Ни к одной девушке принц был неспособен испытывать подобных сильных чувств, никогда ему не приходилось обуздывать свою любовь и держаться изо всех сил – ведь наедине с юным магом и большее, чего желал, и чего стыдился – целовать его губы до умопомрачения. Они продолжили путь в безмолвии. Конь Артура слыл весьма находчивым жеребцом и походил на своего всадника более, чем того желал, – он гордо рвался вперёд, обгоняя хиленькую кобылку юного мага, фыркал и норовился выставить свою хвалёную выносливость напоказ. А вот лошадь Мерлина была ленивой и непослушной — для неё и хлыст не был помехой — и потому она утомлённо плелась позади, вертя головою и безучастным взглядом окидывая пронизанную жарой лесную чащу. Уставший от немногословной прогулки и Мерлина – в частности, от его задумчивого, угнетённого взгляда, уныло опущенных плеч и надутых губ, Артур первым начал разговор. — Ты держишься на лошади уже полдня. Удивительно, что ничего не произошло. Мерлин пожал плечами, едва ли сочтя слова принца за комплимент. — Может, я действительно хорош в этом. Тебе просто трудно это признать. Послушай, о нашем разговоре... — вздохнул юный маг, сжимая в руке поводья до побеления костяшек, — Мне не стоило... — Не нужно, — Артур улыбнулся, обернувшись, — не извиняйся. Ты просто задал вопрос. Забудь. У Мерлина перехватило дыхание от нежности нечуткого, чёрствого Артура, от принца, не знавшего вежливости и утолявшего скуку грубостью, чьи поступки продиктованы лишь долгом – он даже забыл кивнуть. То была улыбка, сокровенное значение коей чувствуешь всем сердцем, улыбка, за коей отправишься и свернёшь горы, – юный маг разгадал её таинства, без волшебства. Уголки губ с весёлыми складками слегка приподнялись, а глаза засветились нежностью. Улыбка та не была свойственна принцу даже в моменты уединения, но всё же он сделал попытку выразить своё чувство, глубоко спрятанное в широкой груди от пронзительных серо-голубоватых бархатных глаз. Улыбка принадлежала Мерлину, доказывала, что у Артура есть душа и... чувственность. Неравнодушен! Артур неравнодушен к нему, Гаюс не заблуждался! Знойное солнце палило пуще прежнего и морило жаждой, вынуждая каждую минуту делать глоток живительной влаги. Лошади влачились вяло, медленно, с ленцой, насилу передвигая ноги по жаркой иссохшей земле. Лишь пейзаж не позволил путникам разочароваться прогулкой, ведь леса королевства славились весьма милыми полянками, сенью могучих и порою хрупких деревец и полноводными реками с ключевой водицей, в которых утоляли свою потребность в живительной влаге и жажду созерцания прекрасного. Парочку раз Мерлин незаметно слезал с лошади и, наклоняясь низко, срывал цветы-лютики, а то и белоглазые ромашки, собирая их в душистый букет. Артур наблюдал за самозабвенным магом с улыбкой, любуясь разворотом его плеч, нежным изгибом шеи, высокими скулами в ярко-розовых пятнышках. Ну что же за прекрасное существо это лопоухое чудо? Безусловно, принц пустил комментарий по поводу девичьего поведения своего слуги, и был собой безмерно доволен, потому что вновь сохранил равнодушие и не выказал юному магу ненароком никаких знаков внимания. Вдруг жеребец Мерлина упрямо остановился, держа уши востро, и, заржав обезумевши со страха, встал на дыбы, отчего слуга чуть было не выпустил из вспотевших рук поводья. Перед ними из кустов проползала змея – огромная, извивающаяся, с длинным шипящим язычком. Разгорячённая лошадь опустилась на ноги и, взбунтовавшись и подняв копытами клубы пыли, понесла на всех порах к югу, и неопытный юный всадник судорожно прижался к ней грудью, чтобы не выпасть из седла. На лице Артура отразился испуг, и он, вынудив своего конька перейти на галоп, рванул следом. — Эй, стой! Стой, успокойся! — кричал Мерлин мятежно, но, очевидно, лишь раззадоривал лошадь своими заливистыми восклицаньями, она становилась всё резвее и бодрее. Он пробовал ласковые успокаивающие жесты, нежные поглаживания по пышной гриве, но та, глупая, не слушалась. С уст его лились ругательства, что не одобрил бы старик Гаюс, сыпал проклятьями и проклинал всей душою свою совершенную беспомощность перед упрямством шального жеребца, несущего его в неведомые дали. Как же невзлюбил он верховую езду в этот роковой момент! — Артур! Здравой – и неутешительной, угрюмой мыслью – Мерлин предположил, что не по своей воле ускакал далеко от принца, и тот оставил его умирать, ведь крик подхватывал встречный ветер и обращал в пыль. Но Артур и не думал оставлять своего юного мага в беде – и когда Мерлин услышал неравнодушное, проникновенно-волнующее артурово – «Мерлин!» – словно груз тысячелетий упал с его плеч. Оно было далёким от тихого, шипящего «Мерлин», когда Артур покорялся неуклюжести расторопного его слуги, если тот звонко ронял кувшин или поднос и стоял потом с жалобным лицом, или негодующего «Мерлин!» на неудавшейся охоте. То было «Мерлин», полное заботливой тревоги и... некой любви. «Дружеской, разумеется», — думалось Мерлину. Артур, казалось, не приближался ни на дюйм, но нёсся на всех порах. — Мерлин, послушай меня! — закричал ему принц вдогонку. — Не делай ничего, просто езжай вперёд! Лошадь Артура почти поравнялась с его лошадью, но они всё же могли слышать друг друга с трудом. Юный слуга обернулся на скаку и сотворил такого рода выражение лица, что говорило дословно: «Ты шутишь?» — Делай, что я говорю! — стиснув зубы, приказал принц грубее, а в горячечных глазах его бился неприкрытый страх за жизнь Мерлина, ведь тот едва удерживался в седле и мотался из стороны в сторону, словно безвольная кукла. — И успокойся, Господи, она чувствует твой страх! Ты же не хочешь, чтобы она неслась ещё быстрее? — Как я могу успокоиться! — провизжал Мерлин, возмутившись. — Меня несёт лошадь, дьявол знает куда! В глубине души юный маг признавался, что отчасти доверяет принцу и его блестящему опыту в верховой езде, и старался дышать ровнее и лишь покоряться его чутью и голосу, дарующему сердцу трепетное благоговение. Королевский лес не кончался, даже когда скрылась речка, полянки, знакомые чащобы деревец. Ещё несколько минут назад они с Артуром мило вели беседу, а Мерлин зажимал в руке пучок трав и цветов, а теперь они оба неслись в взбудораживающей кровь гонке. — Мерлин, просто доверься мне, — спокойнее попросил Артур, усмиряя свой неоправданный гнев, и Мерлин застыл, внимая его просьбе. Неутомимые лошади их поравнялись, и принц позволил себе взглянуть юному магу в глаза. На мгновенье, быстро. — Надеюсь, мы не несёмся к обрыву? — попытался пошутить Мерлин, перекрикивая ветер. Артур покачал головой и взглянул на ручей, протянувший свои извилистые, длинные руки слева от них – тот самый ручей, бывший местом их с магом встреч. Здесь, на более-менее открытой местности, безусловно, для лошадиных бегов было раздолье – потому Артур и задумал совершить манёвр, о коем прознал благодаря своему отцу Утеру, и обхитрить понёсшего жеребца. — Тебе нужно заставить лошадь бежать по кругу, — быстро протараторил Артур. — Резко тяни сначала за один повод, затем за другой. Давай, у тебя получится! Мерлин покорился принцу и со всей силы, поочерёдно, начал резко дёргать за поводья. Закус лошади ослаб, и трензель, зажатый меж её зубов, был вырван – юному магу показалось, что он на мгновенье вернул контроль над разгорячённой лошадью и резко потянул за один из поводов, чтобы пустить её по кругу и заставить перейти на рысь. И, к счастью, у юного мага то получилось блестяще: кобылка поддалась ему, почувствовав, что мальчишка вновь обрёл власть и покровительство, и начала потихоньку замедляться, шагать тише и послушнее. У Артура с гордостью засверкали радужки глаз. — У меня получается, Артур! — завизжал Мерлин с отрадным облегчением и погладил лошадь по гриве, в благодарность за послушание: совсем чуть-чуть – и она остановилась, мирно потаптывая копытами по мягкой траве. Юный слуга решил спуститься с седла, но, ступив ногой в стремя, невероятным образом поскользнулся и упал, благо, на мягкую траву; он охнул, издал жалостливое хныканье и схватился за голову, ставшую жертвой неминуемого падения. Артур бессильно рассмеялся, отчего Мерлин — лохматое недоразумение — насупился, рассердившись. — Не смешно! — Какой же ты... — Артур без происшествий слез с конька, подбежал к развалившемуся на траве Мерлину и протянул ему руку помощи. — Нелепый. Мерлин нахмурился, хоть и сам был не в восторге от своей неуклюжести в силу несуразности юношеского телосложения, и ухватился за руку принца, чтобы подняться. — Ауч! — Мерлин выпустил руку Артура и плюхнулся обратно на облюбованную траву, ощутив резкую боль в лодыжке. — Лодыжка... Прекрасно. Мало того, что я упал с лошади, так теперь я ещё и калека. Принц усмехнулся и сел рядом, вытянув ноги. — Ты – тридцать три несчастья, Мерлин. В всклокоченных и спутанных тёмных волосах Мерлина царило очаровательное безумие, словно он, как в старые добрые времена, позабыв о приличиях, задремал в стоге сена в своей деревеньке, а раскрасневшиеся щёки, сбившееся сердитое дыхание и невинное выражение лица делали юного мага, пожалуй, невообразимо милым. В Артуре пробудилась нежность, и он даже поволновался за свою тактичность и вменяемость – нет, ну не дурак ли, засматриваться на своего слугу! Мерлин осмотрелся: поодаль переливался журчащий ручеёк с ледяной ключевой водицей, деревья тесно переплетались над их головами, словно вьющиеся птичьи гнёзда, и в сердце его пробудилось нечто трепетное. Будто с этим местом связана вся его жизнь. — Это место... — промурлыкал юный маг, потирая затылок в задумчивости. — Я бывал здесь раньше. Только вот, не помню, когда и зачем. Моя деревня, где я вырос, была совсем недалеко... Артур просиял. — Я тоже бывал здесь, — признался он с надеждой, поглядывая на мага исподволь, — когда был ещё мальчишкой, я всегда прогуливался с Августом верхом. — О-о. Невообразимо долго они лишь молчали. Вслушиваясь в умильный перезвон чистой воды, со склоняющимися к ней синенькими колокольчиками, Мерлин начинал здраво осознавать, что они, принц и слуга, могли встретиться у ручья, будучи маленькими, несмышлёными – особенно недоумок-Артур – мальчишками. Принц выглядел счастливым и искренним в минуту их уединения: глаза его улыбались, в уголках собираясь в крошечные морщинки. Под выстиранной мылом рубашкой у Артура кутило потешное, пылкое сердце, а за незримой короной – светился расчётливый ум. Кто бы мог подумать, что особы королевской крови способны быть столь чувственными, ранимыми и хрупкими? Мерлин коснулся принца кротким ласковым взглядом, всячески отрицая восторженное стеснение в груди, и почувствовал, как в жилах его плавилась, словно калёное железо, магия, окутывая душу золотым клубящимся туманом, – и как рос поминутно страх и влечение. Подобное овладевало им лишь однажды – в день, которого он не помнил. — Как твоя нога? — поинтересовался Артур, неожиданно придвигаясь к Мерлину. — Идти можешь? — Дай мне минуту, — попросил он. — Давай посмотрю. Предчувствие росло. Не взирая на всё мягкое сопротивление Мерлина, Артур слегка оттянул ткань его брюк вверх по лодыжке и коснулся тёплыми кончиками пальцев покрасневшего места. Юный маг вздрогнул и зашипел. Да, он – тридцать три несчастья безо всяких аллегорий, но даже покалеченный он умудрялся нравится Артуру. — Ты как девчонка, Мерлин, — мягко подначивал его принц и в замешательстве отпрянул на мгновенье, будто собираясь с силами. Взгляд его был невольно прикован к полураскрытым розовым губам Мерлина – податливым, нежным, пышущим жаром, и он никак не мог насытиться: он смотрел, смотрел, замирая и ощущая, как живот сплетается в тугой узел и грудь неровно вздымается почти с вожделением, и не делал ничего, ни движения, ни шага. Но ни одного терпения не хватило бы с лихвою, чтобы удержать себя от желания к ним прикоснуться – и Артур потянулся. Медленно, бережно, боясь спугнуть трепет в груди. Тогда Мерлин и испугался своих чувств, потянувшись в ответ. В ответ. Без страха, как прежде. Тогда в нём нечто проснулось. Зардело, в самой душе. — Артур, — прошептал он неверяще и, кажется, ещё раз и ещё, когда тот замер на полпути к поцелую, обжигая горячим дыханием лицо. Артур! Артур, кто в первую встречу заявил, что он – королевский сын, кто не осудил за магию, а восхитился ею и просил наколдовать ему цветок, с восторженными глазами, блестящими, влажными от слёз. Кто спас его. Дважды. Мечом и сердцем. От кого сбежал, побоявшись навредить, ранить. Всё меж ними было забыто, предано забвенью до этого самого мгновения, ставшего концом его затворничества, вечного страха перед собою, перед принцем – когда он потянулся в ответ. Его тянуло. Влекло. Притягивало. К Артуру. К его Артуру. — Мерлин? — окликнул его принц недоумевающе, смущённо отстраняясь. — Ты чего? — Я вспомнил, — судорожно шептал он в смятенье, окутанный пеленой нахлынувших воспоминаний, чувствуя, как в краешках глаз собираются слёзы. — Вспомнил, как мы впервые встретились, здесь, у ручья, когда я колдовал, как ты спас меня, как... Артур, — сказал он ещё более удивлённо, не веря своим глазам, — я помню. — Ты... — Артур обронил и растерял все те слова, что желали быть произнесёнными столько лет, что просились с губ. У принца упало сердце: всю сознательную жизнь в замке он хотел лишь взойти на трон, подобно прародителям возложив на себя могучее бремя короля-благодетеля, и нести корону до скончания своего века, а потому счёл, что ничего иное важным быть не может. Но когда Артур потерял Мерлина, тогда и сознал, что потерял, – а потерял он всё, что имел, всё, без остатка. Сердце было опустошено, а пустое сердце короля, сердце без любви – равно воину без чести, душе без тела. Как же тяжело было признать это! Артур, не сумевший совладать с собой, подался вперёд и обвил Мерлина руками, словно цепкая виноградная лоза, и тот роптал, шёпотом, утыкаясь ему в шею: «Прости, прости...» На что принц, не прекращая, отвечал: «Болван, какой же ты болван...» * Почему же дорога к пшеничным полям оказалась для обоих столь тяжким испытанием? Король Утер, возлагая венец на своего сына, вряд ли желал получить в придачу вышколенного слугу Артура – мальчишку, ставшего сердечной слабостью принца. Разве станет Артур соглашаться на женитьбу при таком раскладе – а вернее, на выгодный для Камелота союз? Принца не интересовали девушки южных королевств с пышными грудями, копнами золотых кудрей и сокровищницей золота за плечами, и король был убеждён, что взрастил сына, привередливого к невестам и одухотворённого тревогой за очаровательную красоту своей будущей жены. Но принц, на самом деле, воспылал любовью к человеку, у которого очень большие и нелепые уши, отвратительные манеры и руки не из того места. Ах да – и у слуги его за плечами жизнь у друидов, коих сочли предателями короны, окропившими королевство волшебством. Но Артур знал, что их с Мерлином ничего не может связывать, что, даже вопреки их желаниям, они лишь слуга и принц, и закон против их отношений – суров, жесток, неумолим. Вечерело. Лошади их, уже уставшие и ненакормленные, дружно рысью бежали, радуясь послеполуденной прохладе, утопающей в сумерках. Мерлин поведал Артуру всё, что тот упустил: от своих странствий в новой деревне у Ценреда до заклятья, что развеялось. Великий Дракон был прав: их с Артуром связывает настолько прочная, нерушимая связь, что даже заклятья не могут послужить для неё камнем преткновения. Юному магу нужно было лишь время – чтобы принять свою магию и перестать, с дрожащими руками и коленками, бояться всего-всего на свете, и чувств, что зачастую причиняют невыразимую душевную боль. — И как же так могло получиться? — первым делом спросил Артур. — Как же ты забыл меня? Ни дня среди друидов Мерлин не провёл вне размышлений об Артуре. Таким счастливым, беззаботным юный маг чувствовал себя рядом с принцем, таким нужным! Даже друиды и маленький Мордред, к которому Мерлин сильно привязался, не могли оттенить печали. Снедающие мысли о былых их дружеских встречах у ручейка начинали сводить с ума – всё это не было ребячеством, не было пустым. Он засыпал, а сердце его – мчалось к Артуру. Непостижимое препятствие, разлучающее их, муки совести открыли на сердце огромную зияющую рану. Мерлин вспомнил, как Мордред упоминал о заклинании забвения, но долго не решался использовать его. Пока расставание не стало совершенно невыносимым и не одурманило его. Пока не стало страшнейшей на свете мукой. Маленький Мордред разубеждал юного мага, — пути назад не было — но тот не послушал. Он пошёл по пути забвения. Всего пара заклинаний – и имя Артур стало для Мерлина лишь тихим и неприметным отзвуком прежних чувств. — Значит, ты просто согласился забыть меня? — с неким разочарованием в голосе спросил Артур. — Я думал о тебе, каждый день, — краснея, признался юный маг. — Это сводило меня с ума, потому что вернуться я не мог. Артур был тронут переживаниями Мерлина, однако он, словно большой капризный ребёнок, не сознавал, почему его слуга поступил именно так. — Ты мог. — Но к чему бы это привело? — А не плевать ли на последствия? — выпалил Артур на одном дыхании и тут же прикусил язык, чтобы не проболтаться слуге о своих чувствах и пылких желаниях. Мерлин прожил среди друидов три года, но в один солнечный день скрытую в лесной чаще пещеру друидов нашли, и жизнь Мерлина оказалась в опасности – быть может, за ним охотилась, крадучись, пройдоха-ведьма, что наслала проклятье. Юный маг принял решение отправиться в Камелот, к близкому знакомому матери – лекарю Гаюсу, и обезопасить народ друидов от преследований. Он не вынес бы столь тяжёлого груза вины, он бы, хрупкий, сломался пополам. На том Мерлин кончил и замолчал, кусая губы от досады. — Почему ты ушёл? — проглатывая комок удушающих слёз в горле, спросил Артур, выслушав долгий рассказ. — Я испугался, — пролепетал Мерлин надломленным голоском. — Ты видел, на что способна моя магия. Для тебя было опасно даже находиться рядом со мной, но ты предпочёл рискнуть всем. Я ушёл, потому что хотел защитить тебя от себя. Останься я, что бы случилось с тобой? Артур, ведь ты, наследный принц Камелота, отказывался от всего, ты предавал свой долг из-за такой глупости! — сгоряча воскликнул он с несвойственной себе горячностью. — Я просто не мог позволить этому случиться. Любовь – глупость? Если бы Артур не был в седле, он бы немедля поколотил Мерлина подушкой – но и подушки, к большому сожалению, не нашлось. — Ты болван, знаешь об этом? — усмехнулся принц с некой горечью, без намерения поддеть. — Лучше ты не сделал. — Я не хотел разбивать тебе сердце, — улыбнулся Мерлин, ощущая заботу принца. — Если бы знал, что ты такой ранимый, то послал бы тебе весточку, что я жив и меня не морят голодом. Артур рассмеялся – судя по тому, какой Мерлин тощий и щупленький, кормили его не на славу. — Когда я буду королём, сделаю тебя придворным шутом, — он сверкнул глазами и, отвернувшись на освящённую рдеющей зарёй дорогу, продолжил вкрадчиво: — А ведь я искал тебя повсюду, ждал, пока ты вернёшься. А когда увидел тебя... Я понял, что ты меня не знаешь. И ничего не помнишь. Мерлин пристыженно опустил взор и мял в руках поводья. — Но ты же простишь меня? — потерянно спросил он, изображая добродушно-хитрую, обезоруживающую улыбку. Артур картинно задумался, гордо выпрямляя спину, не смея отказывать этой милой улыбке. — Ну, я подумаю. Юному магу, уставшему после столь долгих изнурительных прогулок и неслыханных событий — в последние часы Мерлин клевал носом верхом, и Артур ежеминутно проверял, оглядываясь, жив ли его слуга, покачиваемый ветерком — хотелось поскорее улечься на плащ принца Камелота и заснуть под убаюкивающее потрескивание костра. А что? Плащ – намного приятнее телу, чем рыхлая, влажная земля. Мерлин глядел на Артура с проснувшейся нежностью, видя ярчайшие воспоминания о пожаре и их последней ночи и, словно укол в сердце, чувствовал вину и искреннее раскаяние: принц ждал его, искал, а он поступил, как глупый, несмышлёный дурак, движимый страхом. Ночь, крадучись, наступала на пятки двух странствующих путников, тихонько заметая следы уходящей рдеющей зари и уступающей место ранним звёздам. Артур решил устроить ночлег в укромном местечке, в лоне леса, где их не отыщут разбойники, слегка скверном, с торчащими отовсюду сухими суками. — Здесь и заночуем, — Артур слез с лошади и размял затёкшую шею, уже мечтая отведать мерлиновой стряпни и сытым лечь спать. К счастью, принц успел подстрелить немаленького кролика по пути к пшеничным полям, потому ужин обещал быть обильным и вкусным. Мерлин собрал в охапку хворост – немного сухих веток и полена, соорудил костёр и поджёг его мастерицей-магией, что было весьма кстати, ибо в лесу с приходом сумерек становилось прохладно. Как же приятно было быть собою и не скрывать свой дар! — Удобно, — усмехнулся Артур добродушно, придвигаясь ближе к огню. Неловким движением худого тела юный маг плюхнулся на землю, слегка, в пределах разумного прильнул к принцу и принялся с улыбкой свежевать кролика. — Ты сияешь, как медный грош. — Вы проницательны, — с ноткой иронии протянул Мерлин. — Хотел спросить у тебя. Ты... хотел меня поцеловать? Тогда, у ручья. Артур поперхнулся воздухом и залился алым румянцем. Да – юный слуга вряд ли бы забыл, как Артур тянулся к нему, словно бутон пепельной розы, но всё же желал развеять свои догадки о том, что именно поцелуй был целью принца – быть может, Артур хотел отвесить ему пощёчину или потрепать по тёмным, смоляным волосам, что он делал довольно часто. — Чего? — возмутился принц. — Конечно нет, Мерлин, какие глупости! У Артура было совершенно непроницательное, нечитаемое выражение лица, но Мерлин намеревался его раскусить и хитро прищурился. — Вы так настойчиво и уверенно наклонялись, я уж было подумал, что вы положили на меня глаз и решили поцеловать. — Я поцелую тебя, — начал Артур с усмешкой, — только если ты вдруг перестанешь опаздывать и станешь лучшим слугой во всех пяти королевствах, чего никогда не случится. Ужин был чудесным – кролик выдался нежный, сочный, запечённый на костре с пряными травами одним расторопным слугой – который, оказывается, кое-что да умел и превзошёл своим вкусом все королевские кушанья. Артур расстелил свой плащ на взопревшей земле у тлеющего костерка и, сытый и счастливый возвращению Мерлина, улёгся (конечно, слуге своему принц сказал, что кролика он пересолил). Юный маг подкрался к принцу сзади и почесал затылок в задумчивости. — Можно... лечь с тобой? — съёжившись от холода и обнимая себя за плечи, поинтересовался Мерлин, и уши его не по велению своего хозяина полыхнули, зардев красным, а затем румянец легонько соскользнул на высокие скулы, щёки, что сделало лицо мага ещё более нелепым. — Холодно. Артур был таким сонным, что едва различил смысл сказанных Мерлином слов, словно сочтя их очередной глупой болтовнёй, и просто кивнул. Очевидно, будущий король Камелота удивился и вздрогнул, когда началась потасовка и чьё-то податливое, нескладное, пленительно-чувственное тело в рубашке прижалось к нему, без стеснения. Это ощущалось даже через плотную кольчугу, даже через тяжёлые железные доспехи, но принц предпочёл промолчать и поглядеть, что учудит его слуга дальше. Осмелевшее тело, не встретившее сопротивления — равно как и одобрения — немножко засуетилось, устраиваясь поудобнее, и спустя мгновенье очаровательный кончик носа умиротворённо уткнулся в артурово плечо. Близко. Очень близко. Признаться честно, так засыпать глубоко в лесной чаще было приятнее. Тогда-то принц и забеспокоился – теперь он чувствовал растрёпанную темноволосую макушку и, впрочем, впалый живот, бедро, вздымающуюся грудь и... возможно, нечто ещё. Но юный маг останавливаться на достигнутом не желал: он всхлипнул, причмокнул губами и для полной картины приобнял принца рукой. Тот оцепенел. Сон как рукой сняло. О да – мерлиновой рукой. — Может, ты ещё ноги на меня закинешь? — пробурчал Артур, но шевелиться не стал, кабы не нарушить миг спокойствия, ведь ему это нравилось – пусть то и нарушало парочку законов Камелота и личного пространства. — Только если ты не против, Ваше Величество, — промурлыкал Мерлин сонно, даже не собираясь убирать руку и только крепче сгребая Артура в охапку. — Ты... Артур не нашёл слов. О Господи, как же ему хотелось провести ладонью по лицу, глубоко-глубоко вздохнуть и завыть, лишь бы сдержаться и не прибить Мерлина котелком – ну, или поцеловать. Одно из двух. Принц со снисходительностью признался себе, что так гораздо теплее, да и размеренное, горячее дыхание на его шее не сильно мешает сну. И если бы юный маг не обладал нечеловеческой наглостью вот так свояченски обнимать принца Камелота, они бы давно замёрзли от холода. Поддавшись желанию, принц прильнул к магу покрепче и уснул. * Башня. Высокая, ветхая, полуобрушенная, обросшая столетиями и претерпевшая раздорные войны Британских островов, скверну, пожирающие человеческий род болезни, в самом сердце леса Меридора – то воочию видел и Мерлин, полуобнажённый, подрагивающий до костей. Злачное, тошнотворное место. Холод. Колени подкашивались, сердце судорожно колотилось, ветер холодил оголённые плечи и руки, ресницы покрывались инеем. Похрустывающие от мороза ветки под ногами и животный голод, словно Мерлин не ел неделю, голод, разъедающий впалый живот. А затем, ведьмовским чутьём, – он услышал чудовищный, леденящий шёпот, на валлийском. Некто преследовал его, роняя: «Эмрис, Эмрис». Волчий страх. Мерлин сорвался и побежал, голыми онемевшими стопами по промёрзшей земле, спотыкаясь о сучья и корни деревец, воя от боли. Не оглядываясь. В глаза бились сухие ветки, оставляя на бледном лице царапины, ранки, окропляя снег свежей кровью. Он не понимал, где принц, где Камелот – не было ничего, кроме всепожирающего страха. Наяву ли? Наяву ли? За ним следовали, продолжая неистово шептать в полуоглохшее левое ухо и, когда Мерлин закричал, почувствовав отвратительное веяние самой смерти и касание чьей-то руки, крепко схватившей запястье, он повалился наземь и потерял сознание. Мерлин распахнул глаза и выдохнул тяжело, пуская в ночное небо струйку морозного воздуха — хрупкий призрак своей души — и поджимая потрескавшиеся, посиневшие губы, что, подрагивая, не могли позволить ему ни завопить, ни провыть мученически. Обливаясь потом, юный маг беспомощно внимал потрескивающему пламени костерка и стеснённому дыханию человека, сидевшего рядышком, оберегающего от невзгод. Улыбка, тронув морщинки в уголках кротких глаз, озарила его лицо, когда он сознал, что тем человеком был Артур. На душу легло невыразимое облегчение: слава Создателю – дурной сон кончился! Кончился и более не вернётся! Принц приподнялся и подкрался к магу, коснувшись крохотной синенькой венки на его запястье — там давало о себе знать сердце, лёгкий пульс — а следом с улыбкой прильнул к вене тёплыми губами. Незамысловатое движение, окутанное несвойственной королевским особам нежностью, что, будто по велению волшебства, пустило по линии позвоночника волну наслаждения. Мерлин блаженно вздохнул и желал было вытянуть руку, чтобы ответить на откровенную ласку лёгким прикосновением, но тотчас почувствовал, как губы Артура — никогда не бывшие столь желанными — проследовали невесомыми поцелуями по тыльной стороне руки вверх, не забыв про острый локоток, и добрались до хрупкого, изящного плеча, отчего юный маг полностью растворился в ощущениях, совершенно случайно найдя свой собственный маленький уголочек рая. Не успел Мерлин и опомниться, открыть глаза, как его накрыло приятное тепло чужого тела – нависнув над магом, Артур нежно поцеловал его в ямочку меж ключицами и, приобнимая, принялся оставлять нежными устами на тонкой шее влажную дорожку. Ничего, никакое земное, мирское наслаждение не сравнилось бы с ощущениями, которые даровал Артур – внимательно угадывающий каждый полувздох, полустон, разоблачающе срывающийся с уст Мерлина. Он не прикусывал кожу зубами, не ласкал языком, дразнящим движением, это было невинное, целомудренное касание губ, на которое охотно откликалось всё тело. Нет, он не был требователен, не просил отдачи – а отдавал, отдавал, разгорячённо дыша в ответ на язык тела, послушно раскинувшемся под ним. Желая даровать ответное прикосновение, юный маг пробежал пальцами по лопаткам принца, медленно, стыдливо спускаясь к талии. Артуру определённо нравилась проявленная Мерлином инициатива; он не остался в долгу и принялся целовать с большей страстью и жадностью, словно от того зависела вся его жизнь, и мог бы делать это целую вечность, лишь бы вновь услышать одобрение и тихий отклик своего любовника. Каждое движение принца, осторожное, осмысленное, отдавалось сладкой негой в низу живота – и жаром в душе; прерывистое дыхание забиралось под самую кожу, заставляя трепещущее тело – дрожать, а голову – запрокидываться, а сердце... Сердце наливалось любовью. Весь Мерлин полыхал, от кончиков пальцев на ногах до чувствительных мочек ушей, но сам он ничем особенным ответить не мог, а лишь принимал, принимал и едва слышно постанывал. Он совсем забыл про то, как шатался, страдая и изнывая от боли, по заснеженному лесу и избегал каждого встретившегося ему на пути деревца. Потому что то был сон, всего лишь сон! Юный маг закрыл глаза, полностью доверившись. Здесь и сейчас. Когда Артур добрался до подбородка, обхватив его пальцами, с намерением впиться в него губами, он на мгновение остановился и отстранился. Мерлин, запыхавшийся, лежащий под ним, упёрся ему ладонями в грудь, тихо ожидая большего, но не имея сил попросить. Почему он медлит? Сердце провалилось в небытие: дыхание, которое прежде распаляло кожу и желание юного мага, прекратилось. Артур не дышал. А Мерлин не мог открыть глаза. Никак. — А... — Он забыл, как говорить, и вместо «Артур» выдавил из себя лишь первую букву его имени, тряся Артура за плечо. Руки принца, надёжно и любовно державшие его, были безвольными, сердце не билось: более его любовник не шевелился. Его тело отяжелело, словно у мертвеца, и упало всем весом на Мерлина. Он закричал. Что есть сил. Сорвав голос. Артур был мёртв.
Примечания:
Как вам конец?
