Песий дом

Вероятно, последней соломинкой, переломившей хребет верблюду, стала смерть собаки. Собака была не моя, дворовая. Я подкармливала её, разговаривала с ней. Она меня сопровождала, когда я осмеливалась выйти прогуляться поздним вечером, чтобы никто не увидел моего лица. Того, что от него осталось после пожара… Я научила собаку отзываться на имя Курша, и иногда мне казалось, что у неё, как у мифической собаки, спутницы прикованного к скалам Амирана, тоже растут крылья. И я пела ей, как пела мне бабушка в детстве: «У Курши уши и морда Из золота вылиты. Курши глаза, глаза С луною схожи, с луною. Курши лай, лай С громом небесным схож. Курши лапы, лапы С гумно величиной, величиной. Курши прыжок, прыжок С большое поле, поле». Это очень глупо, наверное, соседи считали, что я совсем с ума сошла. Но Курша слушала меня внимательно, и мне было легче. Потом Курша пропала. Я не сильно переживала, что может случиться с дворняжкой? Не переживала, пока не нашла её недалеко от дома, под мостом, куда я забрела случайно в поисках пустых бутылок. Пенсии мне хватало очень не на многое. Не помню, что было потом. Я, кажется, плакала и обнимала её. А потом, вероятно, покончила с собой. По крайней мере, наказывают меня здесь именно за это. Меня заставляют смотреть в глаза своим страхам снова и снова. А я так давно не видела себя в зеркале. И не хотела видеть. А тот, кто сидит рядом, безликий, безглазый и безротый, всё приказывает смотреть в глаза своим страхам. Как мне предлагал психолог. Тогда, давно, когда я ещё пыталась реабилитировать себя хотя бы в своих глазах. Проблема в том, что у меня нет страхов. Можно мне просто не быть? Пожалуйста? Курша, миленькая, надеюсь, хоть тебе хорошо.