Forbidden

      Просыпаясь от поцелуя в губы, Хёнджин жалеет о их принадлежности не тому, кого столь сильно желает. И всё же невероятно признателен другу, который вытерпел его эмоциональный срыв этой ночью, благодаря чему переосмысливает многое для себя за последние несколько месяцев. Включает холодный рассудок и просит пять минуточек, получая те с лишком.       «С чего же все понеслось к чертям? Со взросления».       Человеку, обыкновенно чрезвычайно спокойному, странно ощущать яркий поток новых ощущений и эмоций. Когда ароматы, ранее едва слышимые, становятся резкими и хорошо улавливаемыми, а приятные запахи противоположного пола начинают кружить голову — Хёнджин сходит с ума, словно все эти возникающие чувства — не его.       Жизнь помогают облегчить подавители, однако один аромат остаётся, пусть и не чрезмерным, но ярким — его брата.       Не понимая, по какому критерию его обоняние продолжает пьянеть от терпкого винограда, Джин списывает всё на то, что они слишком много времени проводили вместе, спали в одной кровати и даже после учебы встречались четыре раза в неделю на дорожках бассейна. Их манера общения с самого детства — это вечные объятия и милые невинные поцелуи.       «Но разве не истинные чувствуют друг друга за версту, сколько таблеток ни выпей? Не может же такой подлянки быть…» — ворочается, понимая, что его терпеливо ожидают уже десять минут, а не пять.       И всё же поток мыслей остановить слишком сложно, особенно, когда дело доходит до признания важного факта: в последние месяцы слишком хотелось закусить губу старшего и не позволять отстраниться, провести по крепкому спортивно сложенному телу, вычерчивая контуры пресса и произнести «люблю» без братского умысла, а как есть.       Хёнджин только одно понять не может: брат почувствовал его неправильный интерес, поэтому сбежал, или же — дело в том, что и ему тяжело из-за его аромата.       «Он сам так долго не протянет», — проносятся слова друга в памяти. Чанбин точно всё знает, да только не расскажет, умея хранить суть секретов, лишь давая подсказки.       «В таком случае — это и время для меня, чтобы понять истинное отношение».

***

      Обнимать подушку, а не брата, никого с большим трудом не будить утром в школу, не целовать в щёку на прощание — всё это выбивает из колеи. Годы привычки дают о себе знать настолько, что ночью обнаруживает себя у кровати соседа, благо тот крепко спит, а самому Банчану вовремя удаётся очнуться, поэтому не успевает улечься в чужую постель.       Раздумывая о том, почему, по сути обременительная, забота о младшем приносит столько счастья, которого теперь не хватает, парень собирается на пару по экономике. В голове прокручиваются мысли о том, что все его действия — это проявление любви, а от неё самой он как раз-таки и бежит, потому мотает головой и уверяет, что от любой привычки можно избавиться.       Неважно, что чувства никуда не денутся.       «Если я перестану о нём заботиться, то со временем всё пройдёт…» — сам понимает, что наивно так думать, однако подобное суждение немного подкрепляет в нём веру в правильность своего поступка.       Неправильность любви к брату это не испепеляет, и всё же — Банчан умудряется собрать себя по кусочкам, словно пазл, впервые за долгое время и примерно учится. Лишь после занятий, будто водопадом, окатывает волнение «как он там?»       Настолько, что хочется бросить всё и вернуться, заключив в крепкие объятия, и извиниться ещё множество раз за то, что так внезапно оставил.       Обида брата ему понятна, только до сих пор удивляется, что в этот раз не хватило привычных милашеств, попыток поговорить и извинений. В этот раз младший, по мнению Чана, решил показать серьёзность своих чувств, тогда как ранее между ними и не было хоть сколько-то значимых ссор. Полное игнорирование со стороны Хёнджина ещё больше наводит тоску относительно переезда, а тишина в переписке — словно камень надгробный.       На душе тяжёлый груз мыслей о том, как исправить ситуацию или же — что было бы, останься Чан дома.       В первом случае — хаос беспорядочный, как извиниться и заслужить вновь доверие, ведь он действительно кругом перед ним виноват, слишком резко и внезапно решив всё для себя одного.       Во втором — со стыдом и румянцем, окрашивающим даже уши, появляются картинки-фантазии о мягких губах и тонкой талии, о сумасшедшем сладком аромате, которым невозможно надышаться вдоволь. И всё это запретно.       «Такой желанный и недоступный. Интересно, если бы он узнал о том, какие чувства я к нему питаю, испугался бы? Стал бы я ему противен?» — прячась от самого себя под одеялом, но не избегая мыслей о подтянутом, благодаря тренировкам по плаванию, теле.       Банчан ненавидит себя и своё желание, которое только и может, что утолить мастурбируя, представляя, как сминал бы красивой формы губы, кусал бы их и, огладив крепкие ягодицы… Взвывает не в силах терпеть самого себя, свои пошлые ужасные чувства и уже болезненный стояк. Возвращается к моменту поцелуя, словно тот даёт дозволение на дальнейшие действия, с силой сжимая оба члена и надрачивая им обоим в фантазиях.       Вот только откатить время или вернуться в момент можно лишь в собственных мечтах да компьютерных играх, а в жизни не сохраниться, чтобы был шанс вернуться в ситуацию до ошибки. Если бы так было можно, Банчан бы уже много раз попытался распознать отношение Джинни к его ненормальному, отнюдь не братскому, желанию.       Когда нежность и умиление младшим переросли в страсть, Чан, в отличие от младшего, не задумывается. Лишь пытается выкарабкаться из неправильных желаний, только тщетно — богатая фантазия подкидывает воспоминания о каплях на изящной шее в бассейне, длинных стройных ногах в облегающих плавательных штанах… И хочется эти ноги себе на талию закинуть, а с шеи сцеловать капельки, распуская на их месте цветы засосов.       «Если я хочу его, даже без воздействия аромата, не может же это означать, что вся моя задумка провальна?» — парень вздыхает тяжело, однако груз с сердца это скинуть не помогает.       Мечтая уже о субботе, когда увидит дорогих людей, любимого младшего брата, Чан не может заснуть, поскольку не понимает, как ему быть: что вместе, что порознь — мука.