Forbidden

      Устроившись в кресле и уткнувшись в телевизор, Хёнджин пропускает мимо ушей все шутки, над которыми смеются родители. Его слишком волнует то, что отец и папа сидят так же, как обычно и они с Банчаном, только в данный момент брата нет, и никто его не обнимает сзади, уложив подбородок на плечо и посмеиваясь в изгиб шеи.       Парень дует губы и хмурит брови, устраивая руки вокруг подтянутых к груди колен, думая, что не простит брату и это — оставил его без уюта, покинув дом.       — Джинни, малыш, — на слова папы даже не успевает огрызнуться, что он уже взрослый, а тот уже прижимает к себе сына, перебираясь к нему на кресло, пока Хосок уходит за их любимыми крекерами в магазин. — Скучаешь по брату? — забирается тонкими пальцами в волосы.       — Всё ещё зол на него, — вредничает, однако в душе признаёт — скучает, так сильно, что готов на свой страх и риск пробраться в общежитие альф, чтобы просто поспать спокойно в объятиях крепких.       — Ты же… — Вон не знает, как говорить на подобные темы, и даже с Хосоком не обсуждал до сих пор свои подозрения, но всё-таки решается, пусть и не собирался лезть к детям в душу. — Любишь его? — и как бы младший член семьи ни отрицал, ни злился и вспыльчиво ни утверждал, что Чан не заслуживает его любви, испуга в глазах и щек покрасневших вполне хватает родителю, чтобы убедиться в своих предположениях.

***

      — О чем ты? — Хосок приподнимается на локтях и смотрит ошарашенно на Хёнвона. — Разве такое бывает?       В ответ ему взгляд укоризненный, мол— «что только в жизни не случается». При этом оба не знают, что сказать или сделать, смотрят выжидающе друг на друга.       — Я был бы против, если бы дело было только в судьбе — ей противостоять еще можно, пусть сложно, — альфа кивает на это и целует в лоб, подтверждая согласие. — Если это от души…       — Не хочу, чтобы они были несчастны, — бурчит старший в макушку. — Не брось мы вызов устоям, сами бы страдали.       Вон жмётся ближе и целует нежно в губы, понимая, насколько тот прав, желая передать всю благодарность Хосоку за те усилия, которые он приложил, чтобы они были вместе. Перенимая инициативу и сплетая языки, альфа слышит усиливающийся аромат сына, однако переворачивает под себя Вона, вжимаясь всем телом и откидывая одеяло.       Хёнджин на автомате приходит к комнате родителей и смотрит в приоткрытую дверь за начинающими закипать страстями, из-за которых быстро убегает к себе. Ему неловко, ведь действия родителей возбуждают фантазии о том, как бы было у них с Банчаном, но ещё больше — от того, что отец совершенно точно недоволен его приходами к ним по ночам.       Не понимая, как заснуть в одиночестве, Хёнджин отдаётся мыслям о том, как бы руки брата требовательно сжимали его бока, как снимали бы с него одежду и распаляли бы кожу прикосновениями. На моменте, когда губы Чана доходят до его паха, парень смущается больше обычного, однако, освобождая головку от крайней плоти, помогает себе кончить с мечтами на сегодня и наконец-то заснуть.

***

      Испытывать стеснение, просто сидя напротив друг друга, — нечто новое для обоих, привыкших к гораздо более близким отношениям. Только как раньше уже никогда не будет — слишком много неприличных мыслей в голове пронеслось за неделю в разлуке, невероятное понимание собственных чувств и желаний произошло.       И теперь даже взгляд изучающий кажется постыдным, поскольку цепляется за губы, движения кадыка, родинку под глазом и острые ключицы.       Банчана сводит с ума сладкий аромат, а Хёнджина — пьянит. Первый из них ещё пытается сопротивляться, размышляя о том, что младший, словно назло, явно не пил подавители. Второй — сдаётся слишком быстро, даже несколько расслабляясь, позволяя желанию наполнить всё тело тяжёлым, но приятным, возбуждением, радуясь, что остался в широких домашних штанах.       Родители поглядывают на сыновей, пытаясь сначала разговорить за семейным ужином, но в итоге негласно решают оставить их вдвоем, поскольку видят в потемневших от природного инстинкта глазах полное отсутствие осознанности и присутствия в реальности.       Дети даже не замечают, как остаются одни, продолжая мучительные игры в разглядывания, по мере развития которых Хёнджин хочет разнообразить эмоции на лице любимого брата и протягивает длинную ногу под столом, ведя стопой по бедру и укладывая на пах, слегка нажимая.       Банчану кажется, что в милого Джинни вселился суккуб — уж слишком нереальным кажется похотливый пьяный взгляд и общий вид с закусанной губой. Вальяжно распластавшись на стуле, тот съезжает немного, прищуривается и наблюдает за братом. Добивает его коронный жест — прореживает пальцами волосы ото лба, запрокидывая голову, открывая вид на тонкую шею, которую столько раз Чан покрывал засосами в мечтах своих.       — Хён, — обращается, наклоняя голову набок. — Ты же останешься со мной на ночь? — как нечто естественное — раньше так оно и было — проговаривает, облизывая губы и начиная двигать стопой, пробуждая Чана, словно парализованного восьмым чудом света.       — Стой, — сипло выстанывает, хватаясь за активную конечность, ловя на себе рассерженный взгляд.       Банчан сам не понимает, что хочет сделать, зачем остановил, что стоит ему сказать. Он просто сидит, прикрывая глаза и держа в руках стопу брата, в полной растерянности. Омега немного трезвеет, замечая внутреннюю борьбу брата, и сдерживает себя от дальнейших действий, убирая ногу вовсе.       — Джинни… Я думал, что только я сошёл с ума… — слова даются тяжело, желание обладать омегой с невероятно пленительным ароматом сильно настолько, что рассудок хочет оставить Чана, однако он сопротивляется до того момента, как Хёнджин оказывается рядом, шепча в самое ухо:       — Хён, мы оба — сумасшедшие, — его голос пробирает до мурашек.       — Оба — запретные, — шепчет в самые губы, не веря до последнего, что всё по-настоящему.