Forbidden

      — Хён… — это чёртово слово Чан ненавидит всем сердцем за напоминание о том, что его любимый человек — его же брат. И обожает, как то вырывается из уст Хёнджина — с придыханием, облизыванием притягательных губ совсем не по-братски и абсолютно не невинно.       Несмотря на полнейшую неопытность в отношениях и даже неумение целоваться, Банчан сходит с ума от этих нелепых попыток поймать один ритм и сплестись языками.       «Сумасшедшие, — проносится в который раз уже в голове, — но разве настоящая любовь как раз не такая?»       Альфа, привыкая к ощущениям пальцев в своих волосах, понимает для себя сквозь дурман желания несколько важных моментов: ему уже не так стыдно, поскольку чувства их взаимны и явно от души, а самое главное — виной всему происходящему является не истинность, которая стала толчком, — а его любовь от всего сердца, копившаяся годами.       Им словно свыше дают благословение на неправильные и запретные отношения, позволяя быть вместе. Будто невидимый наблюдатель всю их жизнь следил за развитием чувств и решил, что пары более идеальной друг для друга не найти.       — Я люблю тебя, — смотрит щенячьими глазками в прищуренный взор младшего, улыбающегося наконец-то вновь по-детски — радостно и с явным облегчением.       — Люблю, — шепчет, смущаясь, ёрзая на коленях Чана, даже не заметив ранее, когда успел расположиться так удачно и близко, впритирку. — Но хочу сгореть до конца.       — Мой милый братик совсем распутным стал… — краснеет, однако понимает, что такое поведение Джина его заводит, пусть и совершенно не вяжется с тем, каким видел парня предыдущие годы.       «Как, оказывается, любовь круто меняет людей», — только на Банчане не сильно сказывается — всё такой же скромный, несмотря на откровенные мысли и желания, сдавленные тканью джинсов.       — Хён, — снова в губы, опять с лисьим прищуром. — В моих фантазиях всё было гораздо более откровенно, — забирается под край футболки, а его действия прерывают.       — Я готов воплотить их все и даже больше, но в нашей комнате, — Хёнджин краснеет пуще прежнего, осознавая, что согласен прямо здесь позволить разложить себя на столе, да хоть седлать чужие бедра на этом стуле.       Однако понимает — брат хочет сделать его первый раз не таким отчаянным, ведь иначе происходящее лишь будет походить на желание обладать, а не на любовь.       — А ещё… твоё «хён»…       — Буду кричать во время оргазма, потому что хён — тот, кто до него доводит, — Джин прикусывает нижнюю губу Чана, не давая и шанса противостоять сумасшедшим порывам, сжимает тонкими пальцами у самого паха, но лишь дразнит — не накрывает рукой само возбуждение.       Банчан уже и не понимает, кто из них ведёт, поскольку не был готов к настолько распутному брату, и решает, что альфе пора показать, кто в доме хозяин. Не зря же в спортзале и бассейне прозябает вечерами: подхватывает под стройные бёдра младшего и встаёт не без труда, ведь тот обнимает руками и ногами, вжимаясь и потираясь в удобных домашних штанах о его стоящий колом член, заключённый в жёсткую джинсовою ткань.       — Хён… — припадает губами к шее, где после расцветает пятнышко засоса, которым любуется, а после — прикусывает плечо Чана, с ноги открывающего дверь в их комнату. — Теперь ты мой, хён… — шепчет совсем тихо, крепко обвивая вокруг шеи руками и целуя по привычке в нос.       Банчану стыдно слушать младшего, поскольку голос этот под кожу пробирается и крадёт у него остатки разума, который ему ещё нужен — хоть капля — для подготовки, ведь не хочет, чтобы их первый акт любви оставил болезненные воспоминания.       И в то же время осознаёт — слушать совершенно несвойственные речи, насколько брат изнемогает от желания, доставляет ему удовольствие. Пытка сладкими словами о том, как мечтает, чтобы тот заполнил его скорее — сводит с ума.       — И подумать не мог, что ты такой разговорчивый, — смотрит изучающе на изящную линию плеч, переходящих в ключицы и то, как тонкие пальчики расстегивают, будто издеваясь, медленно пуговицы на рубашке, не позволяя просто стянуть всё и выкинуть куда подальше.       Банчана завораживает всё в действиях брата и даже волосы того, разметавшиеся на подушке после не особо аккуратного приземления на кровать, губы закусанные и взгляд чёрных омутов, призывно глядящих. И старший решает ответить на это негласное приглашение к дальнейшим действиям, но не медленными издевательскими раздеваниями, а резким лишением себя футболки, а Хёнджина — брюк.       Чан нависает над братом и получает долгожданную свободу, когда пальцы дорасстёгивают рубашку, гораздо быстрее, чем всё начиналось. Они переходят на его пах, проводя по эрегированному фаллосу через ткань боксеров. Старший ощущает, как окатывает с головы до ног волна возбуждения, которой хочется скорее поделиться через поцелуй и трения, пусть сквозь ткань, однако уже настолько близко.       — Хён! — скулит, извиваясь и прижимая к себе руками и ногами, прикусывая нижнюю губу, пытаясь пальцами ног подцепить джинсы брата и стянуть их, что в итоге удаётся.       Голова кружится от пьянящего винного аромата настолько, что Хёнджин и сам себя не узнает, умоляя заполнить его, шепча в поцелуй о том, до какой степени ему жарко. Однако Банчан никак не может оторваться от губ младшего, словно — отдалившись, потеряет возможность дышать живительным персиковым ароматом.       Чан вжимает всем телом в матрац, ощущая, как тяжело вздымается грудь, когда брат шумно вдыхает через нос, и стягивает белье, расстраиваясь, что стройные ноги, пусть и не надолго, но покидают его талию, и от губ сладких приходится отстраниться.       Хёнджин садится резко на постели, и Чану кажется невероятно сексуальным подтянутое тело в одной лишь рубашке и с эрегированным на него членом, а когда переводит взгляд в глаза, совсем пропадает в их тягучей и томной атмосфере. Впервые старший видит, что его хотят и откровенно соблазняют, облизывая губы, откидывая волосы со лба и проводя свободной рукой по его груди, останавливаясь лишь у края белья и закусывая губу.       Наброситься и выебать — природный инстинкт, отдающийся во всём теле и наполняющий сознание. Однако последнее ещё держит слабую оборону, потому что не в природе парня — просто поддаваться желаниям, и уж тем более — не младшему брату сделать больно.       — Хён, — снова пошло, в самое ухо, проводя по краю раковины кончиком языка. — Перестань себя контролировать.       Предохранители, сдерживающие остатки разума, рушатся под натиском этого сексуального голоса и ладони младшего, накрывающей возбуждение, сразу после проникновения под резинку белья. Банчан тянется оставить метку на шее, однако она перерастает в укус, поскольку Джин с силой сжимает член, принимаясь надрачивать, размазывая естественную смазку с головки по стволу и шипя в ухо: «Хён, я так хочу, чтобы он скорее оказался внутри, там ведь намного приятнее, горячее. Хён, заполни меня, иначе с ума сойду…»       Отстраняя руку и опрокидывая Джина на спину вновь, Чан понимает, что даже в мечтах, столь часто посещавших его перед сном или в душе, он не доходил с братом до конца, ведь моральные устои еще не были расшатаны в край и инцест казался настолько неправильным, что войти в брата не решался даже в фантазиях.       А сейчас перед ним, соблазнительно закусив губу и расставив ноги, открывая вид над эрегированный член и влажный анус, сочащийся естественной омежьей смазкой, лежит Хёнджин, всем этим своим видом говоря: «Возьми меня». Ведёт бёдрами, словно выводя из ступора хёна, ещё не готового морально испепелить свои принципы в огне оргазма, и сам направляет к сфинктеру два пальца, начиная массировать и откидывая голову на подушки.       Ощущая, как дыхание перекрывает, а сердце то ли разорваться из-за накала страстей собирается, то ли остановиться вовсе, Чан избавляется наконец-то от остатков одежды и припадает к губам, заводя руки брата над головой и проникая в разгоряченное нутро пальцем, ощущая, как сводящий с ума аромат усиливается.       Хёнджин настолько естественно влажный, что очень быстро пальцев становится три, а вот меток на теле младшего не сосчитать, равно как и мелких царапин от ногтей на спине альфы, когда руки находят свободу и возможность касаться кожи любимого.       Медленно и под тягучий стон наслаждения обоих, Чан входит на всю длину, замирая, привыкая к ощущениям сам и думая, что Джину тоже необходимо время. Однако младший, обвивающий его талию подрагивающими от возбуждения ногами, начинает елозить почти сразу и скулить, отчего Банчан наконец-то, впервые за долгое время, по-настоящему расслабляется и позволяет дойти себе до конца уже не в фантазиях — в реальности.       Склоняется и закусывает бусинки сосков, выходит медленно, однако, погружаясь во влажный поцелуй, отдаётся желанию наслаждения и принимается вбиваться в податливое горячее тело.       Чан не предполагал, что пошлые влажные шлепки могут настолько доставлять и заводить ещё больше, учитывая, что его младший брат и без того невероятно соблазнителен: взмокшая чёлка липнет ко лбу, а капельки пота скапливаются в ложбинках ключиц, стоны громкие и его извечное «хён», выгибания изящного тела и движения навстречу. Всё это настолько завораживает, что старший даже забывает прикоснуться к члену брата, доводя его до анального оргазма, еле успевая выйти вовремя и самому кончить в руку.       — Ещё, — Хёнджин переворачивается устало на живот и маняще ведёт бёдрами.       Не удерживаясь от шлепка по соблазнительным крепким ягодицам, Чан вновь входит, даже не осознавая, в какой момент возбуждается вновь — словно и не кончал вовсе. Руки с силой сжимают талию, и Банчан понимает, что просто от грации, от того, как прогибается в пояснице, можно словить эстетический оргазм, как минимум. Запрокидывая голову и отдаваясь ощущениям, слышит любимый голос:       — Так хорошо, ах, хён! Быстрее… — подмахивает бедрами, однако чувствуется, что сил в них не так и много. — Прикоснись ко мне, хён…       Хёнджин шепчет уже сипло в подушку, и Чан, словно под гипнозом, опускает одну руку и сбавляет скорость, но увеличивает силу толчков, проходящихся по простате, отчего младший заходится очень скоро в судорогах оргазма. Он сжимает в внутри себя настолько, что Банчан не может выйти и заполняет Джина спермой, сгребая парня на бок и обнимая крепко сзади, все-таки успевая выйти до возникновения узла, когда брат немного расслабляется.       — Хён, — переворачивается лицом к лицу, — мой сумасшедший истинный, люблю тебя и хочу ещё. Мне так понравилось, когда ты в меня кончил…       — Не говори такие смущающие вещи! — заливается краской старший, укрывая обоих одеялом.       — Тогда давай их делать, — прижимаясь всем телом, целует, на что Чан с удовольствием отвечает, не замечая сам, как подминает быстро под себя и входит вновь. К сознательности возвращается только благодаря довольным стонам младшего. — Ты делаешь из меня сумасшедшего нимфомана, — шепчет в губы.       — Это всё любовь… — прикрывает глаза и отдаётся ощущениям, которые даруют руки любимого брата, оглаживающие бока и грудь.       — Запретный плод и правда сладок, — тихо озвучивает внезапно появившуюся мысль Чан, поглощённый сахарным ароматом персиков и удовольствием обладания любимым человеком.