Лучший друг путешественника во времени

1.

Все утро ушло на то, чтобы написать отчет по Литтл-Уингингу. Джеймс долго думал, наврать полностью или описать хотя бы часть правды, и, в итоге, решил упомянуть только то, что его вырубило откатом. Мелисса в этой истории особой роли не играла, а писать про потерю палочки и вовсе было самоубийством. Джеймс отлевитировал отчет на стол Перкинсу, который, вместо того, чтобы, как обычно, не глядя сунуть его в стопку на отправку, взял отчет в руки и принялся читать со скучающим лицом. Никаких жалоб со вчерашнего вечера не поступало, а кроссворд из сегодняшнего «Пророка» он, очевидно, уже разгадал. — Можно подумать, ты там с василиском сражался, Поттер, — сказал он. — Не дают покоя подвиги отца? — Если ты про Литтл-Уингинг, Перк, то там и правда происходит что-то ненормальное, — вклинился Смит. — Я раз десять наложил стазис, чтобы чары ослабли к приходу Поттера, но, думаю, стоило просто сразу сообщить аврорам. Да и вообще весь этот гребанный город лучше им отдать. Перкинс нахмурился. — Говоришь, чары все еще оставались сильными, когда ты пришел? — спросил он у Джеймса. — Очень сильными. — Так какого ты полез их снимать?! — прикрикнул вдруг Перкинс, грохнув отчет обратно на стол так, что чернильница опасно подскочила. Какое-то время он грозно сверлил Джеймса взглядом. Отвечать на этот выпад было, в общем-то, бессмысленно, да и не похоже, чтобы Перкинс ждал реакции. Он, кажется, немного остыл и перевел взгляд на колдографию, стоявшую на его столе, а потом, будто решив что-то важное, взялся за перо. — Переправлю в Аврорат. Пусть сами разбираются с этой дырой. Такие обширные чары не могут целый день держаться на магловском сооружении в магловском городке. — У них там сейчас какие-то терки с Отделом транспорта, — хмыкнул Смит. — Не думаю, что им сейчас до наших отчетов. Перкинс отмахнулся. Джеймс кашлянул. — Мне стоило сразу доложить, сэр, — сказал он. Перкинс недовольно дернул плечом, заканчивая свою пометку, и поставил подпись. — Наш отдел должен заниматься мелкими пакостями и досадными недоразумениями. Если хочешь громких дел и опасностей, перебирайся под крыло к отцу. Он тебе обеспечит и то, и другое, — отрезал он. Перкинс явно сказал это, чтобы его задеть. И слова достигли своей цели. Но, в сущности, он был прав. Джеймс постоянно прогонял свои поступки через призму поступков своего отца. А что бы сделал отец? Отступил бы за помощью или сделал все сам? Признался, что не уверен в своих силах, рискуя заработать тычки и насмешки, или подверг свою жизнь ненужному риску? Тогда, у туннеля, у Джеймса на секунду мелькнула мысль, что помощь или хотя бы страховка ему бы не помешала, но он тут же ее отмел. Хотя, сообщи он сразу о ситуации, возможно, и не пришлось бы валяться полдня в отключке в аварийном туннеле и искать палочку на пару с магловской девчонкой, а потом, как последнему идиоту, тащить Скорпиуса на поиски потери. — Я понял, сэр. Этого больше не повторится, — сказал Джеймс. В кабинет впорхнул журавлик, но, прежде чем он успел приземлиться на стол, Перкинс поймал его и развернул. — Отлично. Финниган закончил с магазином красок в Глазго, — он вскинул взгляд на Джеймса, словно и не услышав его предыдущей фразы. — Отправляйся. Судя по всему, работы тебе хватит до вечера. Джеймс едва не застонал.

***

Они договорились встретиться в другом пабе (его подсказала мать). Этот тоже находился неподалеку от центра Лондона, но его держал молодой волшебник, так что появились все шансы, что пиво Скорпиуса никто разбавлять не станет. Обстановка здесь была менее депрессивной, чем в «Дырявом котле», бармены не смотрели так угрюмо, а во время важных квиддичных матчей включали радио-трансляции. Сегодня как раз играли «Соколы» и «Гарпии». Настроению Джеймса, впрочем, скорей бы подошел «Котел». Задание оказалось долгим и скучным, и Джеймс вдруг подумал, что почти все его задания такие. Он даже с удивлением ловил себя на мысли, что те две его катастрофические вылазки в Литтл-Уингинг, когда фонарь задушил человека почти на его глазах или когда он чуть не потерял палочку, он вспоминает с ностальгией. Тогда он чувствовал адреналин и любопытство, желание понять и разузнать, а не просто отделаться поскорее от работы. Ала он заметил не сразу. Тот сидел в самом углу и в компании какой-то волшебницы. Только подойдя ближе, Джеймс узнал Терезу. — Не ожидал, — заметил он, присаживаясь на один из стульев. Тереза виновато улыбнулась. — Увидела твоего брата и не смогла пройти мимо. Рада, что все закончилось. С Мунго. Ал кивнул. — Отец не придет? — спросил Джеймс. Ал покачал головой. — Час назад он написал, что у них восстание машин на участке между Хэмпширом и Кентом. Так что думаю, нет. Но я бы особо верить ему на стал. «Гарпий» он никогда не любил, что бы там ни плел при маме. Это было чистой правдой. Отец, кажется, даже после развода усердно делал вид, что любит эту команду, словно всерьез боялся, что, стоит ему сказать какую-нибудь гадость, как мать тут же выпрыгнет из какого-нибудь укрытия и начнет упрекать его в том, что он никогда не ценил ее достижений. — Как дела в Министерстве? — поинтересовался Джеймс. Тереза пожала плечами. — Я ухожу из Министерства. Оставаться там просто смешно. Я максимум гожусь на роль ассистента: нарезать корешки для зелий и заживлять порезы от бумаги. — Но ведь в школе все было нормально, — напомнил Ал. — Что случилось? Она повела бровью. — Никто почему-то не говорит про это, но такое чувство, что у магии русалок есть срок годности. Я обращалась к ним, но ничего конкретного они не сказали. — И ты не собираешься подать в суд или что-то вроде того? — спросил Ал. — По сути, никаких гарантий они никому и не обещают. Программа экспериментальная — и все родители об этом осведомлены. Русалки смотрят, как приживается магия, динамику, мощность. Наверное, просто не все пациенты поддаются лечению. Мне не повезло. Тереза говорила спокойно — она вообще особой эмоциональностью никогда не отличалась, чем Джеймсу и нравилась — но проблема, с которой ей довелось столкнуться, не укладывалась в голове. Терять магию! Возможно ли это вообще представить и пережить! Еще вопрос, что хуже, с рождения не уметь колдовать или постепенно утрачивать дар. — Что собираешься делать? — спросил Джеймс. — Штудирую учебники по биологии и медицине. — Магловские? — поразился он. — Есть, конечно, маленький шанс, что это временный спад и магия снова усилится. Но, честно говоря, я не очень-то в это верю. Скорее жду, что она иссякнет вовсе, и я даже летучим порохом больше не смогу пользоваться, чтобы попасть в Министерство и прочие волшебные заведения. Джеймс долго не мог найтись со словами. Высказывать сейчас сочувствие почему-то казалось почти что лицемерием. — Ты жалеешь? — спросил вдруг Ал. — Что все эти годы потратила на изучение волшебства, которое, возможно, тебе не особо и пригодится. — Жалею, что семь лет вынуждена была выслушивать заунывные лекции Биннса, — хмыкнула она, но вряд ли ее в самом деле так уж это веселило. — Если тебе нужна помощь… — начал Джеймс, но Тереза покачала головой. — Я справлюсь. Она бросила взгляд куда-то за спину Джеймсу. — А вот и ваш друг, — сообщила она. Джеймс тоже обернулся: Скорпиус стоял у камина и нерешительно оглядывался. — До сих пор не могу поверить, что после всего случившегося вы общаетесь. — Пойду встречу его и закажу пива, — сказал Ал. — Джеймс, тебе темное? — он дождался кивка. — Тереза? — О, я еще секундочку посекретничаю с бывшим и пойду. Но спасибо за предложение. Ал ушел, а Джеймс бросил на Терезу растерянный взгляд. Она колебалась. — Когда вы пришли после той заварушки неделю назад… — она замялась. — У него порезы на руках. У локтя. Такие не появляются случайно. Джеймс похолодел. — О таком принято докладывать начальству, но раз уж я все равно увольняюсь… А смолчать совсем было бы неправильно. — Спасибо, что сказала, — кивнул он. — Ты только будь поаккуратней, — она на мгновение накрыла его ладонь своей, но тут же убрала руку, поднимаясь. — Кстати, передай своему брату, что эта книга — полная туфта. Джеймс улыбнулся. — Удачи. — И тебе.

***

Когда они вернулись домой, было уже поздно. Выиграли неожиданно «Гарпии», так что мать на этой неделе наверняка будет на седьмом небе. Те впервые за, кажется, всю историю заканчивали Чемпионат вторыми (да еще и обыграв действующих чемпионов на чужом поле). По-нормальному поговорить им почти не удалось. Обсуждать прошлый вечер при Але казалось странным, задавать вопрос насчет порезов — тем более. Хотя сделать это так и подмывало. Как и дотронуться до него. Ал развалился на диване, удобно вытягивая ноги. — Ты мог бы пригласить его, — заметил он, словно прочитав мысли Джеймса. — Я не слепой, знаешь ли. Только кухню не занимайте. Джеймс бросил на него осторожный взгляд, присаживаясь на подлокотник рядом с его ступнями. — Тебя это не ранит? Учитывая вашу историю в этом мире. Он усмехнулся. — В какой-то мере да. Но иначе больно будет Скорпиусу, — Ал вдруг стал серьезным, подобрал под себя ноги, как будто собирался сказать что-то настолько важное, что не допускало фривольности позы. Он внимательно посмотрел на Джеймса. — Я перечитываю свои дневники про тот мир. И, Мерлин, каким же я всегда был эгоистом. В этой реальности я не заметил, как беда случилась с тобой… — его голос дрогнул. — Но с тобой мы хотя бы не были лучшими друзьями. Джеймса неприятно кольнуло где-то в области груди. Ал продолжил: — А в той реальности я не замечал боли даже самого близкого мне человека, а ведь мы проводили бок о бок сутки напролет. Я винил отца за то, что из-за его славы все ждут от меня невозможного, а я не оправдываю ожиданий. Винил тебя, Розу, Лили — за то, что вы красивее, умнее, успешнее меня. Но при этом не видел, что Скорпиусу в тысячу раз хуже, чем мне. С самого первого дня нашего знакомства он был самым добрым и открытым, самым честным, самым талантливым человеком, которого я только знал. И единственное, что он получал, — насмешки, ненависть и презрение. Даже от некоторых учителей, Моргана! А, и еще отвратительного друга, который не видит дальше своего носа и, к тому же, втянул его в авантюру, которая сделала обоих преступниками. И злобную самовлюбленную девчонку в качестве возлюбленной, которая практически стерла в порошок его чувства и его самооценку, — Ал перевел дыхание и снова взглянул в ошарашенные глаза Джеймса. — Я не могу смотреть, как он казнит и мучает себя. Считает, что заслужил наказание. Думает, что то, что произошло и происходит с нами, важнее, чем то, что произошло с ним. Как бы там ни было, он попал в мир, где правит Волдеморт — выжил в том кошмаре и смог почти все вернуть в первозданном виде. А потом, уже в этом мире, почти два года прятался ото всех, лишь бы не сделать хуже своим присутствием, — Ал резко замолчал, повисла тишина, которую Джеймс не решился нарушить. Ал подбирал слова. — В той реальности… Я не знаю, что точно между вами произошло. Но, как бы Скорпиус ни скрывал это и как бы ни был обижен, тот Джеймс почему-то стал ему дорог. И ты ему дорог. — Уверен? Что и я тоже. — Поверь, одно то, что он кучу раз таскался с тобой в Литтл-Уингинг через портал, уже о многом говорит. Он ведь ненавидит порталы и аппарацию. И даже согласился поехать с тобой на «Рыцаре», хотя волшебные автобусы он любит еще меньше, чем перемещения, — Ал вдруг поджал губы. — А вообще, можешь выяснить и сам. Я просто чувствовал, что обязан сказать все это напрямую. Во-первых, потому что вы с ним оба совершенно не понимаете никаких подтекстов. А, во-вторых, потому что, возможно, скоро спячу окончательно, и хочу успеть дать вам индульгенцию на то, чтобы посылать к Моргане мое нытье и эгоизм. Должен же я в кои-то веки поступить правильно. — Мы не бросим тебя одного, если ты на это надеешься, — заметил Джеймс. Ал закатил глаза. — Даже не пытайся, по количеству сантиментов тебе меня сегодня уже не обставить. — И, похоже, не такой уж и плохой ты друг, — сказал Джеймс. — Нет, Джейми. Все равно недобор, — Ал улыбнулся краешком губ и покачал головой.

***

В Хогвартсе Джеймс почти никогда не пересекался со Скорпиусом — во всяком случае, до той их драки с Алом. Либо у них были настолько разные графики, что Джеймс практически не замечал его ни в библиотеке, ни в большом зале, ни на стадионе, ни в Хогсмиде, либо его подсознание в принципе не считало Скорпиуса объектом, на который следует обращать внимание. Но один случай все же имелся — Джеймс даже не сразу о нем вспомнил. Наверное, потому что про то время Джеймс старался лишний раз не думать. Воспоминания отдавали жгучим стыдом и тем отвратительным горьким варевом, которое Грин вечно таскал с собой в термосе и от которого пить, казалось, хотелось еще сильнее. Это была осень, четвертый курс. В конце ноября Гриффиндор со свистом влетел Слизерину. Красно-золотые играли настолько плохо, что положения не спас даже пойманный ими снитч, счет все равно остался разгромным. И Джеймс прекрасно понимал, что основная вина лежит на нем: за всю игру он не перехватил ни одного паса, сделал всего лишь один заброс (и тот неудачный) и чуть не угробил собственного загонщика, случайно подав на него квоффл, когда тот целился по бладжеру. Он слушал улюлюканье трибун и недовольные шепотки сокомандников, когда направлялся в раздевалку, но не чувствовал ничего, кроме пустоты и равнодушия. По правде, он даже надеялся, что его заменят, или что его покалечит бладжер, или что кто-то из слизеринцев собьет его с метлы — и его отправят в больничное крыло еще до конца матча. Но ничего из этого не случилось. На улице уже похолодало, и мокрая от пота форма неприятно липла к телу, но он надеялся, что успеет проскользнуть в замок прямо так, минуя душевые. В животе все сжималось от страха и надежды — голос Грина его настиг, когда он уже коснулся ручки двери, ведущей из раздевалок в замковый дворик. — Джеймс, куда ты? — спросил он удивленно. Пара игроков обернулась на голос, бросая на Джеймса недовольные взгляды. Но Грин удивленным или разозленным не выглядел. Он был таким, как и обычно: спокойным и уверенным. — Ты же весь продрог. Держи, выпей горячего. Дрожащей рукой Джеймс принял у него дымящуюся крышку от волшебного термоса и сделал глоток. Грин постоянно пил этот отвратительный то ли чай, то ли отвар, вкусом напоминающий разбавленный костерост. Джеймс проглотил, не чувствуя горечи, и вернул крышку капитану. В горле стало сухо. — Задержись, — сказал ему Грин. — Нужно поговорить насчет сегодняшнего. Джеймс почувствовал, как сердце ухнуло куда-то в пятки. Но подчинился. Он всегда подчинялся. Остальные смотрели на Грина одобрительно, а Элис, их ловец, укоризненно покачала головой, но никто, конечно, и представить не мог, что действительно здесь произойдет после их ухода. — Ты полегче с ним, — мягко сказал Фредди Стоун, наткнувшись на бледное как мел лицо Джеймса. — Со всеми бывает. — Мы просто обсудим игру, — Грин пожал плечами. — Я же не какой-то там маньяк. И Джеймс бы посмеялся над этой фразой, если бы все это происходило не с ним. Фредди ушел, и они остались вдвоем. Грин смотрел на него, прямо и доброжелательно. Как и в предыдущие два года их знакомства, когда Джеймс считал себя крутым и популярным и гордился расположением гриффиндорского капитана. Грин направил палочку Джеймсу на лицо. — Коловари! Джеймс всегда знал, когда заклинание подействовало. Потому что, стоило его глазам превратиться из карих в ярко-зеленые, как на лице Грина тут же что-то неуловимо менялось. Выражение становилось мягче, мечтательней, почти что влюбленным. — Мерлин, ты же вылитый… — он покачал головой. Сам процесс сливался у него в одну бессвязную массу из липких прикосновений, унижения, боли, шума воды, льющейся на спину и лицо, — мозг словно отключался, отказываясь запоминать детали. Зато он хорошо помнил, что случалось потом. Первым делом Грин менял цвет его глаз, с ярко-зеленого обратно на карий. И стоило заклинанию сработать, как прикосновения Грина тут же становились равнодушными и скупыми, а взгляд холодным. Он скрупулезно осматривал ватное, непослушное тело, чтобы не оставить ненароком следов, и спутать это с заботой смог бы разве что кто-то в конец тупой и слепой. Он чинил его, как куклу, как вещь. Для него Джеймс и был вещью. Репликой. Суррогатом. Когда Джеймс вышел из раздевалок, уже наступил вечер. Больше всего ему хотелось лечь куда-нибудь и сжаться в комок, но он не мог заставить себя отправиться сейчас в Гриффиндорскую башню к Грину и беснующейся толпе, поэтому завернул в теплицы. Профессор Лонгботтом все равно обычно задерживался на рабочем месте допоздна. Можно было поторчать там хотя бы пару часов, доделать заодно проект к следующей неделе: пересадить бубонтюберы в горшки побольше. Может, и не лучшая затея, когда у тебя трясутся руки, а глаза то и дело заволакивает пеленой, но другого варианта Джеймс не придумал. Лонгботтом работал в теплице с мандрагорами. Он заметил Джеймса и махнул ему в знак приветствия. Джеймс кисло улыбнулся. Теплица с ядовитыми и токсичными растениями располагалась с самого края, ближе всего к зданию школы, чтобы, если что, можно было быстро добежать до лазарета (ну или отлевитировать кого-то до лазарета, тоже не редкость). Посреди теплицы стоял длинный рабочий стол, а по краям — два ряда шатких на вид полок с цветочными горшками. К огромнейшему сожалению Джеймса, в теплице были люди. Маклагген с его курса — он тоже возился с бубонтюбером. Он, слава Мерлину, учился на Рейвенкло, так что сегодняшний матч его не особо волновал. Он коротко поздоровался с Джеймсом, и на этом их общение завершилось. Чуть подальше третьекурсник Скорпиус Малфой обстригал какой-то куст. В том конце теплицы царил полумрак, так что видно было плохо, но Джеймс подозревал ядовитую тентакулу. Джеймс достал с полки горшок, подписанный его именем, и водрузил на стол, располагаясь подальше от Маклаггена. Бубонтюбер напоминал гигантского темно-синего флоббер-червя, воткнутого в землю и покрытого полными гноя струпьями. Казалось, что растение урчит и переваливается, как самый настоящий слизень. Зрелище малоприятное, но, в принципе, вполне отражало состояние Джеймса в тот момент — тронешь, и прорвется гнойный нарост, забрызгивая всех окружающих разъедающей дрянью. Дверь в теплицу снова приоткрылась, и Джеймс уже испугался, что кто-то еще решил прийти, но это оказался всего лишь профессор Лонгботтом. — Мистер Малфой, зачем вы забрались так далеко? — удивился он. — Там же сейчас совсем темно. — Все нормально, сэр, — отозвался Скорпиус. — С тентакулой нужно быть настороже. Вы же не хотите, чтобы она незаметно вцепилась в вас в темноте? Она порой может быть похуже дьявольских силков, — он покачал головой. — Перебирайтесь сюда, здесь полно места, — он кивнул на пространство между Джеймсом и Маклаггеном. Скорпиус хотел, кажется, возразить, но передумал и молча перенес кадку. С Лонгботтомом спорить не имело смысла. Хотя Джеймс так до конца и не был уверен, правда он не понимал, почему Скорпиус работал тогда в стороне ото всех, или только делал вид. Профессор удовлетворенно кивнул и ушел. — А я слышал, что красноглазый ублюдок умел видеть в темноте, — сказал Маклагген. — Странно, что тебе не передалось. Скорпиус побледнел и медленно повернулся к нему. — Эта шутка перестала быть остроумной еще три года назад, — отрезал Скорпиус. В голове у Джеймса застучало от раздражения. Нашли время и место, Моргана их задери! Пусть катятся в другую теплицу или в замок и спорят, сколько им влезет. — Да ее бы вообще не было, если бы тринадцать лет назад твоя мамаша… Джеймс тогда не знал о том, что Астория Малфой умерла пару месяцев назад. Да и Маклагген, скорее всего, тоже. Поэтому такой реакции никто из них не ожидал. Прежде чем Маклагген успел закончить фразу, Скорпиус выставил палочку, упираясь кончиком ему в горло. — Не смей, — тихо и зло сказал он. — А то что? — напуганным Маклагген не выглядел. — А то вылетишь отсюда прямиком к мандрагорам, — пообещал Скорпиус. Джеймс закатил глаза: — Или работайте, или проваливайте на улицу. И инцидент мог бы быть исчерпан. Но в тот момент, когда Скорпиус стал опускать палочку, флегматично покачивающая листьями тентакула вдруг словно взбесилась и рванула к нему, заключая в надежные силки. Тот коротко вскрикнул от неожиданности и выронил палочку. Лианы стискивали его плечи и подбирались к шее. — Твою мать, — Маклагген явно переборол порыв попятиться назад. Он потянулся к лиане, чтобы помочь отцепить ее, но Джеймс его остановил. — Да не трогай ты их, они же ядовитые! — почти возмущенно воскликнул он, направляя палочку на одну из удавок: — А ты не дергайся! Диффиндо! Диффиндо! Лианы нехотя лопались. Скорпиус стоял, зажмурившись, и изо всех сил заставлял себя не шевелиться. На шее виднелись два продолговатых ожога. Одежду, в тех местах, где ее касалось растение, тоже прожгло, но не до кожи. Судя по всему, тентакула была уже старой и не такой ядовитой, как могла бы. Джеймс уничтожил последний силок, с облегчением опуская палочку. Скорпиус стоял как громом пораженный. Маклагген тоже молчал. Только тентакула обиженно потряхивала оставшимися ветками. — Поттер… — Скорпиус сглотнул. Джеймс перевел дух, опираясь ладонью о стол. — Ну теперь-то вы оба наконец свалите и дадите мне спокойно… Дальше случилось две вещи: на крики и шум наконец подоспел Лонгботтом, с грохотом и скрипом отворяя дверь теплицы, и Джеймс сделал неловкий шаг назад, ненароком сталкивая рукой горшок с бубонтюбером. И, кажется, его квиддичные рефлексы решили проснуться именно в этот момент, потому что он машинально извернулся, пытаясь поймать падающий предмет, и ему удалось — вот только одна рука схватилась за горшок, а вторая — за покрытый гнойниками бок растения. Ладонь ошпарило такой невыносимой болью, что Джеймс закричал. Казалось, кислота прожигает мясо до кости. Все трое рванули к нему, и сквозь волны боли он услышал чье-то задушенное: «Ты же не сможешь играть с такой рукой…» — и схватился за бубонтюбера и второй ладонью тоже. В принципе, Джеймс был даже рад, что отрубился. Любоваться на собственные прожженные до кости ладони явно не самое приятное занятие. Восстановление от гноя проходило долго и мучительно больно. Три недели он провалялся в Мунго без возможности пошевелить пальцем хоть на миллиметр. Но никогда в жизни он не чувствовал себя таким счастливым и не был так уверен в правильности выбора. Мерлин, он еще очень-очень долго не сможет играть! К середине декабря, когда ладони наконец покрылись тонкой кожицей, и ему разрешили держать палочку (надев предварительно защитные перчатки), Джеймс вернулся в Хогвартс, чтобы сдать работы за первый семестр до Рождества. Впрочем, квартировался он все равно в лазарете под наблюдением мадам Помфри. Где-то на второй день к нему зашел Скорпиус. Он явно был не в своей тарелке. — Привет, — поздоровался он, присаживаясь на соседнюю кровать. — Привет. — Я хотел поблагодарить за то, что ты помог с тентакулой. Джеймс пожал плечами. Скорпиус вздохнул. — Мне жаль, что с твоими руками случилось такое, — начал он. — Я знаю, ты играешь в команде, а ожоги от волшебных растений могут заживать месяцами. Особенно такие. И это частично моя вина… Джеймс ждал, когда он закончит. Как-нибудь кивнуть ему, сказать, что да, печально, но ничего не поделать. До свидания. Спасибо за беспокойство. — Мой отец работает над различными экспериментальными составами. И одна из его разработок — мазь от волшебных ожогов, — чем дальше он говорил, тем больше воодушевлялся. А Джеймс, наоборот, мрачнел. — Она еще на запущена в производство, но ее уже довольно давно тестируют, и при сильных ожогах она хорошо помогает на поздних стадиях заживления. Может ускорить процесс в несколько раз. У меня был слабый ожог, и он прошел всего за день. Скорпиус сунул руку в карман и вынул оттуда небольшую баночку, демонстрируя ее Джеймсу. — Вот смотри. Нужно мазать тонким слоем утром и вечером, — он аккуратно поставил ее на прикроватную тумбочку. Джеймс растерянно посмотрел на сине-зеленую баночку. — Спасибо, — сказал он со всей благодарностью. Поступок Скорпиуса и правда был милым. — И твоему отцу тоже. Но я подожду, пока все заживет само. Пусть это и дольше. Скорпиус как-то не так интерпретировал его слова, потому что горячо покачал головой. — Не бойся, мазь точно безопасна! Эффект может быть чуть медленнее, но она в любом случае ускорит процесс выздоровления. Скорпиус смотрел на него открыто, с искренним желанием помочь, а Джеймс ощущал, как горло медленно сдавливает паникой. Джеймс понимал это спустя пять лет — да и тогда — держаться за ожоги ладоней, лишь бы не ходить на тренировки, было глупо. Ведь можно же просто уйти из команды (не говоря уже о том, чтобы добиться наказания для Грина) — но Джеймс не мог. Он боялся, что, стоит ему выздороветь, как Грин тотчас же заставит его вернуться. А в таком положении, как ни странно, Джеймс стал для него неуязвим. Наверное, он слишком долго молчал. Или, может, его лицо как-то изменилось, когда он вспомнил о Грине, потому что из доброжелательного выражение Скорпиуса вдруг стало горьким и обреченным. — Я понял, — тихо сказал он. — Это не потому что ты думаешь, что мазь плохая. А потому что ее сделал мой отец. Когда он произнес это, на его лице отразилась такая боль, что на какое-то мгновение Джеймс готов был передумать. Но страх все равно пересиливал, а то, что врать бесполезно, он понимал. Скорпиус наверняка будет навещать его и дальше и спрашивать про руки. И если Джеймс будет врать, что мазь не действует, если и не Скорпиус, то его отец точно что-то заподозрит. — Прости, — сказал Джеймс. Когда Скорпиус ушел, Джеймс хотел отлевитировать оставленную на тумбочке мазь в ближайшую урну, но не смог. Вместо этого спрятал в ящик. Она так и хранилась у него с тех пор. Применения ей не находилось (да и срок годности у нее, вероятно, давным-давно истек), а выбросить ее Джеймс не решался: каждый раз, когда натыкался на нее, он вспоминал тот случай, и его начинал жечь такой невообразимый стыд, что он спешил поскорее вернуть злополучный подарок на место и снова забыть. В тот год окончательно его руки зажили только к марту, но Джеймс отчислился из команды еще в феврале. А весь второй и третий семестр проторчал в библиотеке, подальше от Энди Грина. В конце года тот выпустился, и Джеймс больше его не видел. Когда Джеймс был на седьмом курсе, под Рождество вышла заметка, сообщающая о его смерти.

***

Напротив камина в библиотеке Малфоев стояли диван, пара кресел и низенький журнальный столик. Судя по количеству подушек и паре пледов, неаккуратно сваленных на одно из кресел, зачастую Скорпиус спал прямо здесь. Джеймс смотрел на пролегающие под его глазами круги, ярко подсвеченные пламенем камина и свисающей с потолка люстрой. Его лицо казалось почти карикатурным: теперь, когда скулы сильнее заострились, а щеки впали, оно и впрямь стало напоминать треугольник, посаженный на тонкую палочку-шею, будто он сошел с детского рисунка. Скорпиус выглядел как человек, который плохо спит и плохо ест. Свободная полосатая пижама только усугубляла общую картину. В руках у Скорпиуса была та самая баночка с заживляющей мазью. — Я читал про это в своем дневнике. Там довольно много, — сказал он, рассматривая переливающиеся сине-зеленые бока. — Страниц пять точно. Но, поскольку вспомнить я ничего не могу, меня это не обидело так уж сильно. Альбус прав, писатель из меня и правда хреновый. Так почему ты решил ее принести? Джеймс пожал плечами. — Ал сейчас около получаса рассказывал мне, каким эгоистом он был все эти годы по отношению к тебе, — произнес он. Лицо Скорпиуса словно повело рябью. — И я вдруг понял, что вел себя ничуть не лучше. Скорпиус покачал головой. — Я ведь понимаю, почему ты тогда не хотел лечить руки. Даты и события не сложно сопоставить, — тихо сказал он. — Тебе не нужно извиняться. Джеймс коснулся его лица у виска. Несмотря на то, что Скорпиус заговорил про те события, отвернуться или уйти не хотелось. — Не оправдывай меня. Я так сделал, потому что считал, что мои чувства важнее твоих. И так уж вышло, что я тоже только сейчас узнал, насколько тебе тогда было плохо, — вряд ли слова Джеймса полностью его разубедили, но взгляд Скорпиуса стал менее упрямым, даже рассеянным. — Расскажи мне о себе, — он отвел светлую челку, открывая лоб. — Все, что захочешь. Про ваш мир. Про те миры, в которых ты побывал. Раз уж ты появился в моей реальности… И стал мне дорог, я хочу хоть немного тебя узнать. Скорпиус смотрел растерянно, его будто дезориентировало словами Джеймса. Он страдальчески изломил полупрозрачные брови, словно чужой взгляд и внимание слепили его хуже яркого света. Он опустил глаза и отвернулся. — Я скоро совсем разочаруюсь в своих разговорных навыках, — заметил Джеймс, осторожно касаясь его лопаток. Скорпиус слабо улыбнулся. Он повернулся к Джеймсу, вслепую нашаривая его руку, и обхватил ее своими ладонями. Он был потерянным, уставшим и совсем юным. И Джеймс вдруг осознал, что Скорпиус уже давно такой, с самого начала. Вот только сам он видел в нем что угодно, но не это: то ждал, что Скорпиус сможет вернуть прежнего Ала; то винил его во всех смертных грехах, в принципе не считая, что их с Алом безрассудство заслуживает сочувствия и понимания; то сам просил помощи… Джеймс вспомнил, как тот недавно пошутил, что Джеймс пришел к нему, потому что он все равно повязан с ним тайной и не сможет отказать в просьбе, даже если захочет. И ведь именно так все, должно быть, и выглядело. Словно Скорпиус был им должен. Словно они были ему нужны, а он им — нет. А Скорпиус даже не пытался возразить. Джеймс не помнил, чтобы Скорпиус хоть когда-нибудь чем-то делился или чтобы давал волю эмоциям. Даже тогда, когда Ал заставил его раскрыть обман, Скорпиус, казалось, сдерживал себя. Джеймс вспомнил слова Ала о том, что Скорпиуса что-то гложет, но делиться этим он не хочет. А ведь правда! Он всегда слушал и впитывал каждое слово, что говорят ему Ал и Джеймс, но не говорил сам. По сути, он не делился не то что сокровенным, а вообще почти ничем. Можно было подумать, что в жизни Скорпиуса просто ничего не происходит, но это, конечно, неправда. Мало кто может похвастаться четырьмя путешествиями во времени. Скорпиус все баюкал его ладонь и молчал. — Шрамов совсем не осталось, — сказал Скорпиус. Джеймс вздохнул и обнял его, притягивая к себе. Руки удобно легли на костлявые плечи, коснулись под ребрами. Скорпиус обнял его в ответ и притих, расслабленный и мягкий. — В мире, где правил Волдеморт, — вдруг заговорил он, — я считался популярным студентом. У меня было прозвище «царь скорпионов». — Мерлин, надеюсь, ты его не сам придумал. — Тоже об этом подумал, — хмыкнул он, почему-то сильнее вжимаясь в Джеймса. — А еще Полли Чапман звала меня на бал. — О, та высокомерная девица из книжного магазина? — Она, — отстраненно сказал он. Было что-то неестественное в том, как он говорил. Будто он произносил совсем не то, что хочет. Машинально, даже не регистрируя, что какие-то слова слетают с его губ. Скорпиус еще пару мгновений раздумывал над чем-то. — Это, кстати, я придумал запирать нечистокровных студентов в подвале и насылать на них какой-нибудь сглаз, чтобы они носились толпой в замкнутом пространстве и калечили себя. Джеймс пораженно застыл. Голос Скорпиуса вдруг окреп, и он продолжил: — А еще у меня был свой собственный лакей — Крейг Боукер. Делал за меня домашку по всем предметам. А если мне что-то не нравилось, я как-нибудь его унижал, — плечи Скорпиуса, до этого расслабленные, вдруг будто окаменели. — А еще я был лучшим ловцом в школе. Я поймал абсолютно все снитчи во всех играх. Ну, кроме одной, на третьем курсе. Тогда снитч поймал хаффлпаффец, и его потом так долго истязали разными пыточными чарами, что у него поджарились мозги, — речь Скорпиуса становилась все более лихорадочной. — А еще… — Ну все, хватит, — твердо перебил Джеймс. Скорпиус был так напряжен, что Джеймс всерьез боялся, что у него сейчас что-нибудь сведет или начнут лопаться сосуды. Скорпиус стал отстраняться, но Джеймс посильнее прижал его к себе, гладя по одеревеневшей спине и шее. Руки Скорпиус неловко сложил на груди, не зная, куда их деть. Словно обнять Джеймса после всего сказанного он не мог. — Тише, тише. Успокойся, — Джеймс нашел его руку и коротко сжал. Пальцы безвольно легли в ладонь. Скорпиус мелко затрясся. Джеймс прислонился щекой к чужому уху и замер, дожидаясь, когда истерика утихнет. Он вспомнил слова Терезы про то, что у Скорпиуса ближе к локтю есть два странных следа, как от порезов. Сначала Джеймс подумал, что они могли остаться после нападения Ала, когда тот искромсал его одежду (а вместе с ней и самого Скорпиуса). Но теперь он не был в этом так уж уверен. Дрожь постепенно унялась, и Скорпиус затих, дыхание стало спокойным и размеренным. В какой-то момент Джеймсу показалось, что он уснул, но Скорпиус едва слышно произнес: — Прости. — Ты не виноват в поступках другого Скорпиуса. Скорпиус долго молчал, словно собираясь с силами. — Он — это тоже я. Просто попавший в другие обстоятельства. Так что, выходит, люди правы, что гнобили нас с отцом все это время. Потому что, получив власть и уважение, мы потеряли всякий человеческий облик. Превратились в… — он запнулся, — монстров. Джеймс вздохнул. Он обхватил руками светловолосую голову, так, чтобы заглянуть Скорпиусу в лицо. Тот не стал отворачиваться. Серые глаза были сухими и смотрели устало. — Разве монстр бы стал добровольно отказываться от мира, в котором его считают царем скорпионов? — спросил Джеймс. Впрочем, звучало слишком глупо. Скорпиус, кажется, улыбнулся краем губ и мученически закатил глаза. Джеймс продолжил уже серьезно: — Ты поступил, как хороший человек. А те, кто гнобили вас, нет. Чем они отличаются от тех, кто пытал маглорожденных в хогвартских подвалах? Разве что объемом полномочий. Скорпиус слушал каждое его слово, кажется, забывая моргать. — Я говорил, что Ал дал нам индульгенцию на поцелуи? — спросил Джеймс. Скорпиус впервые искренне улыбнулся. — Только на поцелуи? — Не собираюсь больше просить у него разрешения, — покачал головой Джеймс и поцеловал его. Все было по-другому, не так, как вчера. Скорпиус подался навстречу, не раздумывая ни секунды. И они остались только вдвоем — в соседней комнате не сидел Ал, который мог зайти и помешать им в любую секунду. А Скорпиус был в одной тонкой пижаме, дразнящей мелкими пуговками. И он так настырно, так неприкрыто требовал ласки. Джеймс помнил вкус чужих губ, и нежные руки, которые трогали повсюду, и как пальцы путались в крошечных петлях, как ткань скользила вниз по белым плечам, как губы Скорпиуса касались шеи, как собственная ладонь оглаживала чужое бедро через ткань пижамных штанов. Они трогали друг друга с вороватым любопытством и так лихорадочно, будто на них несся Хогвартс-экспресс на полном ходу. Джеймс на мгновение замер только когда почувствовал, как чужие пальцы расправляются с молнией на брюках и спускают трусы. Скорпиус огладил его ягодицу, жест вышел мягким, осторожным. Джеймс поймал его взгляд, а потом медленно поцеловал, ведя ладонью вниз по горячей спине. Он подумал, что эта нелепая пижама в полоску, которая велика ему минимум на размер, просто создана для того, чтобы ее снимать. Скорпиус придвинулся еще ближе, так, чтобы они соприкасались внизу, и на мгновение оба забыли, как дышать. Они упали на диван, на этот раз прижимаясь вплотную. Ягодиц коснулась скользкая, будто шелковая, обивка. Скорпиус приподнялся на одной руке, заглядывая Джеймсу в лицо. Его колени неловко ездили по дивану, и Джеймсу пришлось придерживать его, чтобы им обоим не улететь на пол. Рука Скорпиуса ласкала их внизу, и внутри скапливалось тягучее и почти болезненное удовольствие. Скорпиус вдруг дернулся и вскрикнул, выплескиваясь ему на живот. Он ткнулся лицом ему в шею, тяжело дыша. Губы мягко касались кожи ближе к плечу, а рука продолжала двигаться, медленней и более рвано, но Джеймсу хватило. Еще пару секунд Скорпиус бездумно и лениво его целовал: в шею, в плечо, в ключицу. Потом все же чуть приподнялся, отстраненно и с досадой смотря на белесую жидкость, стекающую по его ладони и по животу Джеймса. Он машинально потянулся к своей рубашке, но Джеймс вовремя его одернул. — Мерлин, есть же палочка, — Он изловчился и подобрал свою с пола: — Эванеско! Руки и живот стали чистыми. Палочка снова упала на пол с глухим стуком. — Смотри не наступи на нее потом, — Скорпиус хмыкнул. Подушечки пальцев прикоснулись где-то в районе пупка, мягко проехались по низу живота и исчезли. — Ты же мне напомнишь, — Джеймс невозмутимо вскинул брови. Скорпиус все еще был в этой странной неудобной позе, то ли верхом на нем, то ли нависая. Взгляд Джеймса скользнул от ярко-розовых сосков вниз к животу и дорожке пшеничных волос, ведущей к члену. Спущенные штаны собрались у него под задницей и, прежде чем Скорпиус успел их подтянуть, Джеймс смял маленькую ягодицу. Та удобно легла в ладонь, и на мгновение ему захотелось продолжить. Даже не зайти дальше, а просто раздеть его, исследовать его тело. Не так быстро и сумбурно, как сейчас. Посмотреть, что там за тайные родинки искал Ал, выполняя их дурацкий план. Но Скорпиус быстро и крайне неловко натянул штаны, сгоняя его руку, и улегся наконец сверху. Ладонь Джеймса переместилась чуть выше, медленно скользя от поясницы к талии и обратно. — Я тебя не раздавлю? — спросил Скорпиус. — Посмотрим. Сейчас разделяться с ним не хотелось, но рано или поздно передвинуться, конечно, пришлось бы. Скорпиус устроил голову у него на плече и пару мгновений рассматривал его лицо под этим странным углом. Джеймс перевел на него полувопросительный-полуукоризненный взгляд. Скорпиус неожиданно смутился и отвернулся, теперь смотря куда-то в направлении его расстегнутой ширинки. — Сравниваешь? — мягко поинтересовался Джеймс. Скорпиус перевел на него недоумевающий взгляд. — Тебя с собой? — Меня со мной. Скорпиус недовольно покачал головой и снова улегся. Пальцы свободной руки осторожно погладили ребра. У Джеймса на секунду перехватило дыхание от щекотки, он едва сдержался. — Я не видел тебя голым. Джеймс смерил его скептическим взглядом. — Иногда мне кажется, что ты это специально, — сказал он. — Что? — Наводишь интригу. — Ой, да брось! — Скорпиус приподнялся, заглядывая Джеймсу в лицо. — Не так? — Нет! — он выглядел почему-то по-настоящему сердитым. Джеймс на стал отводить взгляд, и Скорпиус стушевался первым. — Значит, просто хочешь рассказать, — констатировал Джеймс. Скорпиус ничего не ответил и улегся сверху. Джеймс погладил его от плеча к локтю, находя то, о чем говорила Тереза. Внешне кожа была чистой, но пальцы нащупали шероховатость, которую не скрыли маскировочные чары. Скорпиус, кажется, сообразил, в чем дело, но руку отдергивать не стал. Только вздохнул страдальчески. — Начать можешь вот с этого, — предложил Джеймс. Скорпиус, на удивление, не стал перечить. — Помнишь, Альбус пробрался сюда через камин и напал на меня? — Это с того раза? — Нет. Но тогда я понял, что мелкие порезы — неплохой и в целом безопасный способ взбодриться. Джеймс вздрогнул, переводя на Скорпиуса недоверчивый взгляд. Но тот, кажется, не замечал. — После всех этих скачков меня начали мучить кошмары. Разные ужасы про концлагеря для маглов, хоть я и не видел ни одного. Про то, как тот другой я кого-то пытает. Про Панджу Уизли, которого мы стерли. Пару месяцев я пил зелье сна-без-сновидений, но долго продержаться на нем нельзя. Чем дальше, тем больше побочных эффектов, включая бред и галлюцинации. А бредить вслух мне было никак нельзя, как ты понимаешь. И я решил меньше спать. Выматывать себя до полного изнеможения, чтобы потом не оставалось сил на сны. Я боялся, что снова провалюсь в те кошмары. Когда мне очень хотелось спать, я наносил несколько поверхностных порезов заклинанием и тут же их залечивал. Адреналина от боли все равно хватало, — он помолчал. — Но как-то раз я переборщил. Был слишком не в себе от усталости. Разрезал руку чуть не до кости… Хорошо, что отец вовремя нашел меня. Джеймс лежал как громом пораженный. Ему вдруг стало стыдно, что какое-то время он, да и Ал тоже, пребывали в полной уверенности, что эти два года, когда Ал был в Мунго, Скорпиус комфортно отсиживался дома. — Отец вылечил раны. И потом чуть сам не прикончил меня. Кажется, он до сих пор не поверил до конца, что я не пытался себя убить. — Мерлин, ты больше не?.. — Джеймс поймал его взгляд. — После этого у меня началась бессонница. Так что адреналин мне без надобности. — Почему ты никогда не рассказывал? Ты ведь даже Алу не сказал! Скорпиус беспомощно пожал плечами и снова отвернулся. — В тот раз, когда мы с тобой уснули на одной кровати, я впервые за полгода отдохнул во сне. Честное слово, это не попытка затащить тебя в постель на всю ночь. Джеймс кое-как извернулся, снова поднимая палочку с пола, и призвал с кресла плед, укрывая их. — В любом случае, считай, что попытка удалась.