притча о слепых

Чеен с ее компанией подруг-оторв объединяло всегда только одно. Бэкграунд. Корни. Несчастливая, развалившаяся семья, и ребенок этой семьи – такой же. Одно время Чеен это казалось чем-то наигранно крутым – быть разбитым человеком. Быть разбитым – модно. Смотреть на моделей с глянца и смеяться в их отретушированные лица, сгрызать в кровь собственные ногти вместе с лаком после очередного прихода. Чеен иногда баловалась порошком – под ним она красила волосы, громко смеялась, признавалась в любви парням из своей предпоследней школы – очаровательным, но безмозглым красавчикам. И Минхо сначала тоже показался ей таким – очаровательным, но абсолютно безмозглым. Просто болванчиком с витрины магазина игрушек – пластиковым и искусственным. Чеен не поверила ни единому его слову, ни единому комплименту, когда они столкнулись впервые, и Минхо задарил, обсыпал ее словами, как божество. Чеен тогда рассмеялась ему в лицо. И сейчас она смеялась – от радости. – Скажи, – она обхватила его щеки двумя ладонями и заставила посмотреть себе прямо в глаза. Минхо как раз ровнял дорожки на старом октябрьском выпуске вога, когда она его отвлекла. – Скажи, а ты что-то видишь в моих глазах? – Вижу, – сглотнув, произнес Минхо и следом улыбнулся краешком губ: – Всю вселенную вижу, ты о чем? Чеен вздохнула и отпустила его, понуро опуская плечи. – А что еще? – А что еще? Не сказав больше ни слова, Минхо вернулся к осенне-бежевому глянцу и тонким дорожкам порошка на картонной обложке. – Сынмин, выросший в семье деспотичных родителей, доброты и нежности не знал никогда. Только – строгие указания, детальные проверки, будто на лабораторном эксперименте, недоверие, осторожность, холод. Босс. Начальник. Сынмин перекатывал эти два слова на языке одно за другим, как мед, карамель или пастилу, и думал все время лишь об одном: если Хенджин над ним главенствовал, мог ли он тоже быть деспотом? Мог ли он вообще хотя бы отдаленно его, Сынмина, понять? – Ваше, – Сынмин отвел взгляд и, когда через несколько секунд их руки соприкоснулись между собой поверх ткани хенджиновой куртки, мелко задрожал. – Спасибо, – Хенджин забрал куртку и, перекинув ее через одно плечо, скомкал в свободной руке картонный стаканчик из-под кофе, с которым еще с утра приехал на работу. – Как себя чувствуешь? Сынмин смотрел ему в подбородок. Выше – не мог. Ни в глаза, ни на губы. И чувствовал себя маленьким-маленьким, прямо-таки беспомощно трепещущей плавниками рыбешкой, штормом выброшенной на берег. Хенджин действительно не делал ничего такого, но Сынмин отчего-то боялся его до дрожи в пальцах, как некогда – своего палача-отца. – Готов к труду и все такое, – он пожал плечами и, вроде, выкрутился, и только потом случайно споткнулся взглядом о ряд из нескольких ровных горизонтальных шрамов на его запястье, когда Хенджин, сняв запонку, отвернул рукав рубашки. Сынмин прекрасно знал, откуда такие шрамы обычно брались. – Тогда – трудись, – спокойно произнес Хенджин и, отправив скомканный стаканчик в урну, направился в свой кабинет. Сынмину остался – запах его парфюма, перемешанный с запахом его кофе, звук работающего неподалеку принтера в ушах и резкий зуд на правом запястье – там, где были точно такие же шрамы, как и у человека, который, по нелепой шутке кого-то свыше, оказался его судьбой. Сынмину осталась – гора бумаг и свежей почты на его рабочем столе, третий раз за утро зависший компьютер там же, маленький белый цветок на кактусе, который ему подарили коллеги в честь первого рабочего дня, и записка от Феликса с предложением пройтись до ближайшей кофейни в обед. – Хенджин проводил Сынмина взглядом, когда они вместе с Феликсом выходили из офиса в перерыв. Долго ждали лифт во всеобщей толпе (Хенджин снова оставался внутри один, жутко ему не хотелось выходить в ту промозглую и паскудную погоду), потом таки втиснулись в него, и, когда металлические дверцы плавно съехались друг с другом, Хенджин вдруг оказался в тишине, которая его напугала. Конечно, тишина была не абсолютной: тихо шумели включенные компьютеры, телевизор в комнате отдыха и чайник, который кто-то поставил кипятиться и забыл. Хенджин собирался вернуться к работе, но осознал, что не сможет собраться, пока не покурит, а потому, накинув на плечи куртку и сжав в ладонях пачку сигарет, направился к лифту. Как только он потянулся пальцами к кнопке, дверцы внезапно раскрылись прямо перед ним, и Хенджин, растерявшись, только и смог – посмотреть на стоящего перед ним Сынмина. – Я... деньги забыл, – ему вовсе ничего не нужно было говорить, но он почему-то решил оправдаться. Как будто в отдыхе во время законного перерыва была его непосредственная вина. Потом он еще добавил (что почти заставило Хенджина нелепо рассмеяться): – Простите. Придержав дверцу ногой, Хенджин, не убирая сигарет в карман, заглянул Сынмину в глаза, но тот – мгновенно отвернулся в сторону, судорожно бегая глазами по зеркальной стене и отверстиям вентиляции под ней. – Посмотри на меня, – тихо попросил Хенджин. – Я не могу, – еще тише отозвался Сынмин. – Мне страшно. Тогда Хенджин отпустил двери лифта и, прежде чем они закрылись, сам зашел внутрь, вслепую нащупывая за своей спиной кнопку «Стоп». Лифт не тронулся с места, и все затихло, и Сынмин задрожал так, словно Хенджин собирался его пытать. – Что ты увидел? – спросил Хенджин, пристально глядя в чужой висок. Сынмин только спрятал лицо в ладонях – как ребенок, у которого отобрали конфету. Казалось, еще секунда – и он просто расплачется, и Хенджин просто не мог так его мучить, даже если ему очень нужно было получить ответ. – Просто скажи мне кое-что, – его пальцы сами по себе остановились на кнопке первого этажа, но вдавливать ее не спешили. – Скажи, и мы поедем. – Что именно? – Хенджин сквозь зеркальное отражение читал страх перед неизвестностью на чужом лице. – Хоть что-то в твоем видении есть хорошее? – Есть, – помедлив отозвался Сынмин. – Вы. Ты. Хенджин лишь кивнул, и в следующую секунду кабина лифта плавно начала свое движение. – Я так и не взял деньги, – вяло отозвался Сынмин, когда они вдвоем уже были на полпути к земной поверхности. – Я за тебя заплачу. – Хенджин купил ему самый большой ореховый капучино и даже какой-то ягодный маффин, о котором Сынмин не просил, расплатился картой, игнорируя поедающий взгляд витающей в облаках бариста, а после, поставив все на столик перед Сынмином, пожелал приятного обеда и с зажатой в губах сигаретой вышел на улицу. Сидящий напротив Феликс еще какое-то время ошарашенно смотрел на закрывшуюся за ним стеклянную дверь. Бариста, миленькая веснушчатая студентка, – туда же. – Обалдеть, – изрек Феликс, возвращая взгляд на Сынмина. Тот тем временем уже успел отпить немного кофе и сейчас бережно снимал обертку с маффина. – Наш босс на тебя запал. «Он не запал, а попал, – подумал Сынмин, отвернувшись к окну в резком приливе непринятия и смущения, – и я тоже». – Правда в том, что картина, которую он увидел, когда их с Хенджином взгляды впервые столкнулись в кипящем работой и шумном офисе, не походила на полотно эпохи Ренессанса; скорее – на романтизм, только крови было больше, а цветов – меньше. По правде говоря, цветов не было вообще, Сынмин не увидел «Душу розы» Уотерхауса, а увидел – темный грязный подвал, где все было из бетона и металла, и металлом пахло тоже, и Хенджин восседал в центре этого всего, но не как император или иной великий правитель, а – как птенец, наивно залетевший в чужую клеть. Избитый почти до кровавого месива, он не мог даже посмотреть на свет, а свет разливался откуда-то из-за сынминовой спины, и люди, которые были там, люди, которых он не знал, проходили сквозь него, будто сквозь призрака. Хенджина снова ударили, а он рассмеялся, и он абсолютно точно не был прекрасен в тот момент, но что-то в нем таком задело Сынмина за живое, добралось до души и вспороло ее, будто куклу-вуду. Хенджин дернулся и сплюнул кровь себе под ноги. Снаружи раздались полицейские сирены, Сынмин увидел горящий дисплей мобильника в своей ладони. А дальше – все прекратилось. Сирены сменились гудящим принтером, рубашка хенджинова была чиста, как мел, не перепачкана грязью и кровью, он не был связан, а стоял легко, выглядел свободным и статным, и смотрел на Сынмина с мимолетной улыбкой в глазах. Только Сынмину улыбаться – совсем не хотелось. – У Чанбина, сводного брата Чеен, когда Минхо встретил его впервые, были настолько нелепые и вместе с тем вызывающие жалость темные очки, что Минхо серьезно подумал, будто он слепой. Но потом Чеен объяснила: – Он настолько боится встретить соулмейта, что не снимает их вообще никогда, – ныряя рукой в косметичку, предварительно сообщив о том, что собирается накрасить губы. – Выглядишь как какой-то гангстер, – тогда посмеялся Минхо. Чанбин, выглянувший из-за двери, ведущей в кухню, и повиснув на ней ненадолго, вероятно, нахмурился – его выдали брови и морщинки на лбу. – Ты хоть знаешь, кто такие гангстеры? – Не-а, – вместо Минхо ответила Чеен, ее рука с кисточкой от персикового блеска замерла в воздухе перед зеркальцем, – да и ты вряд ли знаешь. Ты же вырос на бабушкиных абрикосовых пирожках и мультике о Дораэмоне. – Гангстеры вообще никогда не носили очки, – вновь встрял Чанбин, с разбегу запрыгнув в кресло и спрятав лицо за перевернутой книжкой в бледно-горчичной обложке – кажется, учебником по истории Кореи. – Они носили шляпы и пистолеты. – И где же твой пистолет? – шутливо переспросила Чеен, безымянным пальцем вытирая блеск с уголков губ. В ответ Чанбин осторожно выглянул из-за книги и направил в сторону Чеен два стиснутых пальца, пародируя звук выстрела. Чеен картинно откинулась на спинку дивана и закатила глаза, а Минхо, наблюдая за этой сценой, рассмеялся наивным ребенком, как будто нашел своих собственных Патрика и Сэм, хотя он был здесь всех старше чуть ли не вдвое. – Оппа, – воскресшая Чеен за ворот рубашки потянула его к себе и, искоса взглянув на Чанбина, прошептала прямо в губы: – Предлагаю устроить побег из гангстерского плена. – Зачем бежать? – театрально нахмурился Минхо. – Я, между прочим, могу вести переговоры на четырех языках. На этих словах Чанбин, не отрываясь от своей книги, присвистнул, а Чеен рассмеялась и невесомо сползла с дивана, поднимаясь на ноги и одергивая свое короткое приталенное платье. Минхо встал следом за ней и точно так же – проследовал в прихожую, захватив со стола портсигар. Портсигары были только у солидных парней. Минхо был солидным парнем. Минхо верил, что нравился Чеен, даже если он был ветреным, безрассудным, и флиртовал на все стороны, и это вводило его в некую эйфорию вседозволенности. – Идешь, гангстер? – Чеен, зашнуровав свои ретро-туфли на шпильке в розовых блестках, выпрямилась, сдула волосы с лица и позвала Чанбина. – Нам что, с ребенком таскаться? – недовольно нахмурился Минхо, пряча портсигар во внутренний карман куртки, предварительно выудив одну сигарету и сжав ее в уголке рта. – Поверь, будет гораздо хуже, если он останется дома один, – прошептала, наклонившись к нему, Чеен. – Потеряется где-то. – А я уж думал, вы и не позовете! – Чанбин ввалился в прихожую и тут же принялся искать среди свалки из обуви на тумбе свои кроссовки. – Правильно – сбегать с гангстером намного круче, чем от него. – Чеен в клубе слишком быстро встретила какую-то знакомую, и они, расцеловав друг друга в щеки, бросились танцевать, позабыв обо всем остальном мире. Минхо уныло посапывал за барной стойкой и своим недопитым мартини с одинокой оливкой, собирался строить глазки бармену, который на него даже не смотрел, и абсолютно игнорировал сидящего рядом Чанбина. Правда потом, когда стало совсем уж скучно, он решил этому самому Чанбину – надоесть. – И давно ты… гангстер? Чанбин едва не выплюнул сигарету. – Ты обдолбался, что ли? – но потом, видимо, осознав, что Минхо не шибко-то и шутил, отложил окурок в пепельницу и вздохнул. – С тех пор, как первую любовь пережил. Знаешь, такое бывает, твой взгляд запоминает только одного человека, и потом ты уже ни на кого не хочешь смотреть. – Знаю. – Не перебивай, – Чанбин все так же смотрел в отполированную поверхность барной стойки. – Вот, и я после этого решил, что никакой соулмейт мне не нужен. Это очень больно. – Ну, ты конечно офигенную тактику выбрал, ничего не скажешь, – фыркнул Минхо. – Что за глупости с очками? Знаешь, как говорят, волков бояться – в лес не ходить. – Это ты так говоришь, потому что не терял никого никогда, – чанбинов голос внезапно показался Минхо каким-то раненным. «Откуда ты знаешь?» – захотелось ему спросить, но вместо этого он спросил иное: – Не хочешь хоть взглянуть на меня? – Не особо, – пробормотал Чанбин, но Минхо не послушался и все равно пододвинул к нему мобильник с одной из последних селок, открытой на весь экран. Чанбин какое-то время молча пялился на фотографию, а потом потянулся к окурку, все это время тлевшему в пепельнице, чтобы еще раз затянуться. – Я красавчик, правда? – подмигнул ему Минхо, хоть и знал, что Чанбин не мог этого увидеть. – Ты такой урод, – брезгливо отозвался тот, – что лучше бы я по-настоящему был слепым. – Утром Минхо, оставив дверь приоткрытой, брился в ванной Чеен. – Это моя пена, – возмутился, остановившись, проходящий мимо Чанбин. – И бритва тоже моя. – Я не брезгливый, – спокойно ответил Минхо и, дождавшись недовольного сопения, раздавшегося за спиной, улыбнулся. – Расслабься. У меня просто такая же. Чанбин уже собирался пройти мимо, но Минхо, вытерев остатки пены с лица, вдруг поймал себя на какой-то абсолютно неосмысленной и дурацкой, но очерченной и уверенной мысли. – Эй, ганстер? – Минхо посмотрел на чужой профиль в отражении. – Можешь не бояться и снять свои очки. – С чего бы мне это делать? – ожидаемо фыркнул в ответ Чанбин, сложив руки на груди. – По-твоему, я тусовался бы так много с твоей сестрой и ночевал бы у нее дома, если бы мы не были родственными душами? – Минхо вопросительно вскинул бровь. Чанбин осторожно вплыл обратно в ванную комнату сквозь проем и остановился почти на самом пороге. – Серьезно? – недоверчиво уточнил он, уже взявшись одной рукой за очки. – Угу, – подтвердил Минхо. – К тому же, они ведь, хоть и темные, но прозрачные, и совсем не защищают тебя от внезапного зрительного контакта. Так что прекращай жить иллюзией, гангстер. – А может, мне иллюзией проще, – пробормотал Чанбин, но послушался и очки, все же, снял. И в следующую секунду, когда Минхо обернулся, непринужденно взглянув на Чанбина через плечо, в голове у него что-то тихо щелкнуло, а после гулко, будто в ушах вода, разбилось на сотни осколков. Он увидел: яркое солнце над подсолнуховым полем, собственные ноги в летних плетеных шлепанцах и царапинах от высокой травы, фигуру бегущего впереди человека, который за руку тащил Минхо за собой и просил не отставать, пока они бежали. И этим человеком был Чанбин.