притча о слепых

Сынмин наивно полагал, что самым простым выходом из бесконечной вереницы происходящего было загрузить самого себя работой. Хенджину даже ничего не нужно было делать – Сынмин и в одиночестве справлялся хорошо, а уж тем более – охотно. Текст на бумагах беспощадно плыл перед глазами, на мониторе компьютера – и подавно. Сынмин отхлебывал остывший черный кофе, от усердия кусал губы и в целом выглядел, наверное, отнюдь не привлекательным молодым человеком. Он, вообще-то, скорее выглядел несколько дней как мертвым. Иногда, выловив самого себя из путаницы, он сосредотачивался на одной предельно понятной мысли: Хенджина ему не хватало рядом, и смотреть ему в глаза казалось какой-то запредельно важной потребностью, и Сынмин даже готов был вытерпеть всю боль, которая неминуемо следовала за этим. – Хенджин проваливался в пропасть и чувствовал себя как никогда влюбленным. Его сердце, растерзанное, но живое, тем не менее еще могло трепаться в груди, как скользкая рыбешка, и неистово проситься наружу, как бы его ни прятали под слоями рабочей одежды. Под всеми своими классическими костюмами и отглаженными рубашками Хенджин был просто – сопляк, зацепившийся за такого же сопляка. Они сцепились взглядами, как одичавшие уличные коты, прямо посреди офиса. В офисе был штиль – рабочее время давно закончилось, а Сынмин никуда не уходил и, очевидно, даже близко не думал о своем последнем автобусе домой. Хенджинова машина ждала его на парковке бизнес-здания, ну а в небольшой, но уютной квартирке-студии – не ждал никто. Наверное, оттого Хенджин и совсем туда не спешил. Он улыбнулся краешком губ. Сынмин приоделся – на нем сейчас была худи с капюшоном, ярко-желтая, как яичный желток, порванные на коленках джинсы, разноцветные смешные носки. Хенджин и сам был одет в какое-то подобное безобразие: он мельком посмотрел на себя, на свою растянутую едва ли не до колен футболку, больше похожую на домашнюю, узкие брюки, кеды со шнурками, несколько раз обмотанными вокруг голых щиколоток. Хенджин себя не узнал, а еще почувствовал во рту вкус мятной жвачки. Сынмин заулыбался и за руку потащил его за собой. Был поздний вечер, и они спешили в последний работающий поблизости мини-маркет; судя по сынминовой яркой улыбке – чтобы купить снеков и газировки. На кассе Хенджин еще захватил сигареты – какие-то фруктовые, он такие курил лет в семнадцать, – а Сынмин снял капюшон и оголил участок шеи, на котором виднелись засосы. Хенджин посмотрел на самого себя в стеклянную витрину, – и увидел на собственной коже точно такие же. Ему отчего-то стало жутко стыдно, хоть и этого он не показал, а просто позволил Сынмину вести себя дальше. – Ну, чего ты завис? – позвал тот, когда Хенджин остановился на лестнице маркета, робеющий и испуганный. Сынмин голыми руками обнимал несколько пухлых пачек с попкорном и чипсами, а из карманов его торчали всевозможные шоколадки. – Не поможешь мне? Хенджин вздрогнул, и пелена перед его глазами в который раз рассеялась. – Что? – сфокусировав взгляд, переспросил он. – Не поможете мне? – повторил Сынмин, едва удерживая в руках высокую стопку бумаг и рабочих учетников. Хенджин охотно кивнул и, избегая пронзительного взгляда напротив, забрал стопку из чужих рук. – Я нес это на ваш стол. – На твой, – поправил Хенджин. Бумаги оказались почти не тяжелыми. – На ваш, – вздохнул Сынмин и в неловкости спрятал лицо. Хенджин страшной столетней войной боролся с желанием вновь на него посмотреть. Просто мечты, возникающие в его голове при этом коротком контакте, были такие яркие и цветные, идущие в разительный контраст с белыми стенами офиса. Ярко-желтая худи Сынмина, неоновая вывеска тесного мини-маркета, уличные фонари, искаженная синяя луна в лужах на проезжей части. Как будто этому всему – как и им двоим – по пятнадцать. – Я отнесу сам, – отрезал Хенджин и попятился обратно в свой кабинет. На завтра были назначены четыре важные деловые встречи, а ему так хотелось просто закрыться дома и хотя бы неделю не видеть белого света; не видеть Сынмина; не видеть, как можно жить по-другому. – Спасибо. Поезжай отдыхать. – Хорошо, – кивнул Сынмин и, отвернувшись, направился к своему рабочему месту – выключить компьютер и рыжеватую настольную лампу, обклеенную разноцветными стикерами. – За грязным мотельным окном – пронумерованные двери комнат напротив, чье-то сохнущее цветастое белье, несколько машин с горящими фарами во внутреннем дворе. И небо сегодня – удивительно чистое и красивое – и то, которое у Сынмина с Хенджином не было времени рассмотреть. Они не успели выбраться из постели – только лежали, глядя в потолок, и доедали купленные неподалеку сырные чипсы, – когда Хенджина потревожил телефонный звонок. Обычно ему не звонили в столь позднее время, но если подобное случалось, значит, он обязан был ответить. – Это Уджин, – взглянув на дисплей, тревожно отозвался он. Сынмин спокойно, но самую малость заинтересованно бросил взгляд через чужое плечо. – Нужно ответить. Хенджин принял вызов и скрылся за дверью тесной мотельной ванной. Сынмин так и продолжил без толку валяться на кровати, мять простыни, доедать крошки-осколки чипсов на дне последней оставшейся пачки. Уджин был кем-то вроде персонального агента Хенджина, он координировал все его дела, – разве что, только кофе ему не носил, потому что, по хенджиновым словам, «я не безрукий и сам нажать три кнопки на кофемашине смогу». Но Уджин каким-то удивительным образом умудрялся знать все и обо всех. Всегда. И сейчас он сказал, что: – За нами следили, – побледневшими губами выдал Хенджин, со скрипом прикрыв дверь ванной за своей спиной. – Чего? – Сынмин, дожевывая чипсы, приподнялся на постели. Крошки с груди посыпались куда-то ему на бедра. – Вставай и одевайся, – в лицо невесть откуда прилетели джинсы и худи. – Живо! Окаменев на несколько мгновений, Сынмин послушался, и уже через минуту они сбежали прочь через черный ход мотеля, оставив за собой улики в виде мусора на полу комнаты и нескольких окурков в пепельнице на подоконнике; за их спинами слышались шустрые шаги, грохот, ругательства и – господибоже – выстрелы. У Сынмина так страшно колотилось сердце, что он не замечал ничего вокруг, постоянно спотыкался и оттого лишь крепче хватался за руку Хенджина, бегущего впереди. У Хенджина в ладони невесть откуда взялся пистолет, и он пытался отстреливаться, пока они мчались вниз по ночной спящей улице. Прямо как в кино, подумаете вы, вот только Сынмин себя девушкой Бонда не ощущал от слова совсем. «Во что я вляпался?», – подумал он, когда они забежали в какой-то переулок и, промчавшись еще несколько сонных кварталов, уронили свои разгоряченные тела на разноцветную скамейку детской площадки. – Кто они? – Сынмин хотел спросить не это. То есть, не только это. Вообще-то, ряд приоритетов в его голове открывали вопросы: Откуда у тебя пистолет? и Собирался ли ты выстрелить в меня однажды? – Очевидно наемники человека, которому совсем не нравится моя высокая позиция в обществе и стремительный подъем по карьерной лестнице, – выдохнул Хенджин и, поморщившись, спрятал пистолет за пояс брюк. Он повернулся к Сынмину и посмотрел на него с горькой усмешкой. – Все еще не жалеешь, что позволил втянуть себя в это? Сынмин не успел ответить ни слова, как поздняя тишина офиса снова накрыла его с головой и вмиг показалась еще громче, чем все выстрелы мира. – Минхо нельзя было любить Чеен, потому что они не принадлежали друг другу, но в любви к Чеен он видел единственный способ сбежать от своего настоящего предназначения. Вот только он без конца продолжал задаваться вопросом: а так ли сильно на самом деле ему хотелось куда-то бежать? – Говно, – изрек Чанбин, усевшись на стуле и закинув обе ноги на обеденный стол. «И не говори», – напряженно глядя ему в макушку, подумал вошедший на кухню Минхо. – Счета почти просрочены, мы будем что-то с ними делать? – То же, что и обычно, – хмыкнула Чеен, заливающая хлопья молоком. – Доброе утро, – решительно выдохнул Минхо, давая о себе знать. Чеен поприветствовала его звучным чмоком в щеку и яркой улыбкой, а Чанбин – даже не повернулся. Ему было страшно, и Минхо понимал его, как никто другой. Он нарочно присел рядом, а не напротив. Рядом было чанбиново лицо, его исцарапанная очередной уличной кошкой рука, тыльная сторона ладони, наполовину прикрытая рукавом черной толстовки-мешка. Стоило Минхо оказаться рядом, Чанбин тут же надел обратно до этого лежавшие на столе темные очки. Минхо обратил внимание на стопку счетов, на уголке которой стоял прозрачный графин с лимонной водой. – Я могу помочь с деньгами, – предложил он. Чанбин только усмехнулся, постукивая пальцами по столу. – Это не в нашем стиле, – объяснила его усмешку Чеен. – Гангстеры не платят, – кивком поддакнул ей Чанбин. Чуть позже они все вместе снова сидели в гостиной. Чеен ела свои набухшие хлопья и сосредоточенно пялилась в новую серию дорамы по телевизору, а Чанбин с напускным интересом смотрел туда же, будто смотреть было больше некуда. Минхо нашел цель своего робкого взгляда где-то на чужом виске. – Я курить, – сорвался Чанбин, как только почувствовал его на себе. – Я отлить, – практически повторил его резкий рывок Минхо спустя минуту после того, как Чанбин скрылся в коридоре. Чеен была увлечена дорамой настолько, что, кажется, не услышала никого из них. – Минхо прикрыл за собой балконную дверь и долго-долго смотрел Чанбину в лопатки. – Не хочешь поговорить? – тихо предложил он. – О гангстерах? – усмехнулся Чанбин. От его лица в воздух поднималась тонкая струйка сигаретного дыма. – О нас, – было почти тем же самым. Минхо подошел ближе и остановился плечом к плечу с ним. Он хорошо запомнил яркое солнце, пшеничное поле, свою руку в чужой руке, их босые ступни на траве и песке. Каким живым и колким все это было, но по-особенному живым и приятно колким, таким, что Минхо прежде ни разу на себе не чувствовал. И Чанбин, этот ребятенок Чанбин, хоть и был младше всего на год, будто стоял на противоположной стороне бесконечно огромной пропасти. Даже сейчас, почти касаясь его лежащей на балконных перилах руки. – «Нас» нет, – Чанбин выдохнул вместе с дымом. – Я не знаю, что за дребедень ты себе там выдумал, но лучше заканчивай, ведь если ты сделаешь больно Чеен, – здесь он повернулся и пристально посмотрел на Минхо сквозь свои темные очки, которые невесть когда успел надеть; Минхо не видел его глаз, а потому лишь беспомощно обводил взглядом пластиковую оправу, – останешься без головы. Это я тебе как гангстер обещаю. Усмехнувшись, Минхо понуро потупил взгляд. Действительно: страшнее обычного гангстера был только гангстер с разбитым сердцем. – Ты и правда ничего не видишь? – тихо спросил он. – Вижу то, что ты в меня, очевидно, влюбился и теперь сопли тут распускаешь. – Как тебе может быть очевидно, если ты – слепой? Минхо прилетело кулаком по плечу как раз в момент, когда он снова поймал себя на мысли, что действительно страшно ненавидел вселенную, в которой жил. Была бы у него такая возможность – разорвал бы ее на части, как тряпку. Что это за судьба такая? Почему именно в глазах Чанбина Минхо видит – впервые за всю жизнь – по-настоящему счастливого себя? – Отрицать ты не будешь, – Чанбин потушил сигарету. – Я так и знал. Он попятился к выходу, словно Минхо для него представлял непосредственную угрозу, приоткрыл балконную дверь и почти сделал шаг за порог, но замер. Минхо увидел рыжий свет из квартиры (чужой квартиры), блики телевизора, услышал мимолетно голос Чеен, поверженной в шок неожиданным поворотом сюжета дорамы. Он не знал, что чувствовал к ней. Он не знал, что чувствовал к этим стенам и к виду ночного города за балконными перилами. Он не знал даже, что у него было к тому короткому эпизоду из его видения, пшеничному полю, летнему солнцу, Чанбину, который вообще не выглядел, как обычный Чанбин. Запуганный, каким Минхо привык его видеть обычно. – Нечего отрицать, – это было не более, чем игрой, и Минхо точно знал, что никак не мог проиграть. – Ты прав. Я влюбился. Чанбин фыркнул – почти рассмеялся, но не стал. Он кивнул самому себе, будто довольствовался тем, насколько был прав, и скрылся в квартире. Колыхнулись кремовые шторы, а Минхо отвернулся и вдохнул полной грудью свежий прохладный воздух. Ему было страшно, и он мог признать это только перед самим собой. Он не хотел остепеняться и останавливаться, не хотел влюбляться, не хотел кому-либо принадлежать. А потому через несколько дней он совершил самую глупую ошибку, на которую только мог решиться. – Ханжа, – так они за глаза называли Хенджина, – обо мне не спрашивал? – А как же, – фыркнул Феликс, копаясь в телефоне, – с личным визитом к твоему месту пожаловал, интересовался причиной отсутствия своего любимого переводчика. – Stai zitto, – Минхо закатил глаза. – Что это значит? – Феликс нахмурился, отрывая взгляд от дисплея. – Что я безумно тебя люблю, конечно же, – невинным тоном пролепетал Минхо и, держа в руке картонный стаканчик эспрессо, направился вглубь офиса. – Прозвучало иначе! – донеслось сомнительным тоном ему вслед. Как ни странно, единственного адекватного собеседника среди всех присутствующих Минхо отыскал в новеньком, Сынмине. Тот по уши зарылся в работу – так самоотверженно и слепо, что при одном коротком взгляде становилось ясно: у мальца большие проблемы. Минхо неспешно подплыл к нему, притормозил рядом, уперся одной ладонью в чужой стол, чуть не уколовшись маленьким декоративным кактусом, и, отпив немного кофе из стаканчика, смерил Сынмина снисходительным взглядом. Минхо не пребывал в состоянии, располагающем к работе, а ханжа ценил его даже за то, что он просто ходил рядом и помалкивал, не мешая. Впрочем, сейчас у Минхо внутри была маленькая гражданская война (здравый смысл против глупого чувства), и он, хоть и не привыкший мешать личное с рабочим, испытывал острую потребность кому-нибудь выговориться. – Куришь, сопля? – Сынмин отреагировал молниеносно и только отрицательно покачал головой, возвращаясь обратно к монитору компьютера. – А со мной покуришь. Пошли. Минхо помял в кулаке опустевший стаканчик и отправил его в полет до урны в углу, а после, требовательно вскинув брови, кивнул в сторону лифта. – Но до перерыва еще час, – слабо возразил Сынмин, не убирая рук с клавиатуры. – У меня перерывы тогда, когда я захочу, – отбросил Минхо и решительным шагом направился прочь. Уже за своей спиной он услышал хаотичный шелест бумаг, то, как отъехали в сторону по паркету колесики офисного кресла, и следом прямо за ним кто-то засеменил быстрым отрывистым шагом. – – Как тебя до сих пор не уволили? – восхитился Сынмин, наблюдая за тем, как Минхо поднес зажигалку к сигарете. – Ты и правда сумасшедший. – Сочту за комплимент, – Минхо затянулся и выпустил сигарету. Погода была пакостная: сделай шаг за крыльцо здания – окажешься промокший до ниточки за считанные секунды. – Ханжа меня любит, мы вместе росли, а потом я оказался его подчиненным. Он хорошо знает: одно криво переведенное слово может стоить целой конторе нехилых денег, а ему самому – жизни. Поэтому я, – он снова поднес сигарету к зубам, – кто-то вроде его персонального ангела-хранителя. Сынмин усмехнулся и размял ладони, хрустя костяшками пальцев. Еще бы – небось после такой беспрерывной и гиперактивной работы с клавиатурой суставы просто огнем горели от боли. Они помолчали немного, и за это время Минхо краем глаза успел заметить, как нетерпеливо и нервно Сынмин топтался на месте, словно что-то очень важное не давало ему покоя. – Попал в паршивую ситуацию, мелочь? – он решил сделать первый шаг. – Да не то слово, – Сынмин даже не стал отрицать. Он хмуро наблюдал за тем, как прохожие тщетно прятались от дождя, прикрывали головы сумками и газетами. Минхо смотрел по направлению его взгляда, и одно разительное отличие в поведении незнакомых ему людей заставляло его искренне поражаться: среди большинства, где все в основном неодобрительно поглядывали на грозовое небо или даже бранили его, находились единицы, которые улыбались. Это заставило Минхо подумать вот о чем. Если все, чему было суждено случиться между ними с Чанбином, было дождем, то Минхо определенно оценивал его с неподдельной широкой улыбкой, выставляя беззащитные голые ладони крупным каплям. А Чанбин… а Чанбин просто громко матерился на насквозь промокшие новые белые кеды. – Это плохо, – вздохнул Сынмин, выделывая какие-то неясные движения дрожащими руками, сгибая и выкручивая собственные пальцы, словно пластилиновые. Минхо ответил ему вопросительным взглядом. – Быть тем, кто видит только плохое. Наполовину пустой стакан и все в таком духе. Я просто… Я без конца чувствую себя причиной. Причиной всех несчастий, что произойдут с человеком, которого я л- Сынмин осекся и опустил взгляд. Минхо, напрочь позабыв о сигарете в своих пальцах, проследил за ним с завидным вниманием. Кажется, не у него одного внутренняя война была в самом разгаре, только в сынминовом случае, кажется, было даже не ясно, кто и с кем воевал. – Любишь? – помог ему Минхо. – Ты же это слово хотел сказать? Сынмин почесал за ухом и пожал плечами. – Разве любовь к тому, чего еще не произошло, может считаться подлинной? – с большим сомнением в голосе спросил он. Минхо озадаченно хмыкнул и отвернулся, затягиваясь. – Только если ты перестанешь воспринимать ее как вещь. Ничего не ответив, Сынмин просто продолжил молча стоять рядом, и Минхо был благодарен ему уже за такую бездарную компанию. Он тоже слишком сильно хотел выговориться, рассказать, что прошлой ночью все-таки переспал с тем симпатичным официантом, а поутру сбежал, как трус и прыщавый мальчуган, будто ни его тело, ни его чувства не стоили ни гроша. Пока он ехал домой на заднем сидении такси, мечтая помыться с десяток раз, то поймал себя на мысли, что представлял, чем в ту самую минуту мог заниматься Чанбин. Возможно, они с Чеен вновь спорили, как правильно готовить хлопья, или разводили людей на деньги по интернету, или пытались заработать на дурацком ютуб канале, или подкармливали бездомных животных, или Чанбин сам поехал кататься по округе на велике, с дешевой сигаретой в зубах, проигнорировав существование всяческих обязанностей. – Я замерз, – в конце концов пожаловался Сынмин, и Минхо только понимающе кивнул и, оставив сигарету в металлической пепельнице над урной, направился за ним обратно в теплоту офисного центра. – По окончании очередного рабочего дня Сынмин постучался в хенджинов кабинет с отчетом. Он застал Хенджина поливающим цветы на подоконнике – на самом деле, у него была ассистентка специально для подобных вещей, но он слишком сильно любил ухаживать за чистотой и свежестью кабинета самостоятельно. К тому же вазоны, как он сам однажды упомянул, были такими же полноправными его подопечными, как и все остальные в этом офисе. Дрожащей рукой положив на стол бумаги, скрепленные в левом уголке, Сынмин отошел и спрятал ладони за спиной, будто нашкодивший ребенок. Хенджин замер и через плечо посмотрел куда-то в пол – наверное, идентифицировал Сынмина по его обуви. Это почти выглядело смешным, если бы не все те картинки в памяти последнего. – Я видел, вы с Минхо куда-то спускались в рабочее время, – Сынмин виновато опустил взгляд; он чувствовал, что не должен был ни на секунду сбегать до положенного ему перерыва, но обвинять сейчас в чем-либо Минхо не смел. – И потом он всю встречу с партнерами сидел как в воду опущенный. Мямлил, бормотал. Я вообще не помню, чтобы он работал без своей фирменной лучезарной улыбки. Ты ему что-то рассказал? Сынмин даже выдохнул – достаточно громко, чтобы можно было услышать в повисшей тишине. Последний вопрос прозвучал строго, и Сынмин испугался хенджинова тона. Конечно, о том, что происходило между ними, не следовало знать вообще никому в целом мире, не то что на этой работе, но Сынмин уже успел разболтать обо всем Феликсу, потому что тот был слишком уж любознательным и с рекордной скоростью втирался в доверие. Однако Сынмин был почти на сто процентов уверен, что Феликсу можно было доверять. – Не совсем, – о самом себе того же он сказать не мог. – Только озвучил, что видеть плохие вещи, – это худшая участь, которая может существовать. – Почему ты так уверен, что видишь плохое? – Хенджин отставил на подоконник лейку для вазонов и принялся мягким тканевым полотенцем протирать от пыли листья какого-то экзотического растения. – Все, что я вижу, причиняет мне нестерпимую боль, – Сынмин метался взглядом по отполированному паркету под своими ногами. – Как оно может быть хорошим? – От хорошего тоже может быть больно, – Хенджин на мгновение замер, глядя в пустоту, будто резко вспомнил о чем-то. Сынмин осмелился поднять взгляд и посмотреть ему в широкую спину, скрытую под несколькими слоями ткани строгого рабочего костюма. Лопатки без следов от пуль и пятен крови. Красивая, точеная шея без единой царапины или раны. Сынмину болело лишь от мысли, что все это могло бы быть иначе. Что будет иначе, если они сделают хоть шаг навстречу друг другу. – Поэтому я стараюсь контролировать это. Сынмину показалось, что он не расслышал. – К-контролировать? К-как? Хенджин хмыкнул и сложил полотенце в своих руках аккуратным конвертом. – Просто смотрю и приказываю себе оставаться в реальности. Цепляюсь за настоящий момент, словно абордажным крюком, и не позволяю оторвать себя от него. – Так просто? – хмыкнув, уточнил Сынмин. – И почему тогда у меня не получается?.. – А ты пробовал? – Хенджин усмехнулся и, вздохнув, наконец посмотрел ему прямо в глаза. Сынмин вздрогнул и хотел было спрятать лицо в ладонях, как делал это обычно, но пересилил себя и только в следующий момент осознал, что совсем ничего не увидел в хенджиновых глазах. – Это разовая акция, – вздохнул Хенджин, возвращаясь к своему столу и располагаясь в кресле, небрежно забирая принесенные Сынмином бумаги и осматривая их мимолетно. – Не спрашивай, где я такому научился. – Научились… чему? – Сынмин растерянно забегал взглядом у себя под ногами. – Контролировать то, что ты видишь, – вздохнув немного раздраженно, объяснил Хенджин. – Не уверен, что ты можешь делать то же самое со мной, но, если ты захочешь попробовать, я был бы признателен. Его слова раскололи сынминовы мысли на части, на два фронта, голова страшно разболелась за какое-то мгновение, а сердце начало бешено колотиться. Сынмин впервые ничего не увидел в глазах Хенджина, но зато увидел, какими красивыми они были. – И кстати, – вновь окликнул его Хенджин. – Классная желтая худи. Надеюсь, ты теперь не пройдешь мимо нее в магазине, когда увидишь.