Кроличья нора

Ван Ибо Ибо растекается, размазывается по сиденью такси, как будто кости превратились в желе, и оно уже начало подтаивать. Так себе зрелище, если честно. Хочется закрыть глаза, хочется спать — но даже моргать получается с усилием, а потом веки снова ползут вверх, как у пластиковой куклы. Отличный вечер, ха. На что он там рассчитывал, тихий приятный ужин? Забудь, это для нормальных людей, айдолы к ним не относятся. Левая рука лениво нащупывает угол коробки сквозь пакет, пальцы двигаются дальше, ковыряют узел, Ибо наощупь пытается развязать его одной рукой, — чем угодно занять мозг, чтобы не застревать в этом усталом оцепенении. Сглатывает, когда пальцы накрывает чужая ладонь. Теплая, да. Перекатывает голову по подголовнику. Сяо Чжань смотрит на него. В полумраке салона блестят глаза, а улыбка такая, что Ибо сглатывает снова, столько в ней — всего. Он даже половину не возьмется расшифровать, для него и половины уже много. Всего происходящего — много. От этого почти хочется плакать. Никогда таким слезливым не был, и вот. — Приедем, сможешь отдохнуть, — говорит Сяо Чжань и чуть сжимает пальцы. В этом он весь. Никакого банального «Ты устал?», ничего про ночь в аэропорту и рабочий день после, хотя мог бы. Ибо не знает, чего сейчас хочется больше — целовать эту улыбку, пока не начнет задыхаться, или обнять и уткнуться в плечо, отогреваясь. Выбирает третье. — Я отдохнул. В фотостудии в моем распоряжении был отличный диван и целых два часа. Неслыханная роскошь. — Он усмехается. Еще были толпы снующих вокруг людей, поэтому нервную дрему вряд ли можно назвать отдыхом. Но разгрузить мозг это все равно немного помогло. Жаль, второй раз не сработает. — То есть чай и ужин тебе не предлагать? Плохой из меня получится хозяин. — А что у нас на ужин? — Как ты и хотел, сюрприз. Для меня тоже. Что-то из нашего заказа, вроде бы запеченая рыба, но я сейчас точно не вспомню, что именно заказывал. Губы против воли растягивает ухмылка. — Что, Сяо-лаоши, сказывается возраст? В прошлом году не мог запомнить весь текст, сейчас не помнишь, что заказал час назад. Что дальше? Забудешь, как меня зовут? — Вряд ли у меня получится. — Сяо Чжань смотрит на то, как Ибо молчит, пытаясь подобрать ответ, а потом добавляет: — Ты же будешь мне постоянно напоминать и не отстанешь, пока я не выучу твое имя заново. Засранец. Воздух, казавшийся густым с тех пор, как он сел в салон, снова свободно втекает в легкие. Как у Сяо Чжаня это получается так легко? Почему, стоит им только оказаться вместе, и находятся силы даже тогда, когда, казалось бы, он вот-вот превратится в манекен — такой же неповоротливый и безмозглый? Почти жаль, что поездка закончилась. Они молча выгружаются из машины, потом поднимаются на лифте. Ибо изредка бывал здесь после съемок, когда совпадали расписания и можно было, например, посмотреть фильм в компании того же Юй Биня. Наедине с хозяином в этой квартире он не оставался ни разу. Небольшая кабинка отсчитывает этажи, он следит, как сменяются цифры на табло. Ибо опять не смотрит на Сяо Чжаня, но чувствует его взгляд, кажется, кожей. А еще отчетливо чувствует, как стучит пульс где-то в горле и отдается на кончиках пальцев… Рассказал бы кто — первым бы обсмеял и обозвал школотой, а сейчас сам похож на подростка, и это так тупо, что никаких слов не хватит. Со смешком думает, что съемки в романтических дорамах нихрена не помогают в ситуации, когда ты едешь в чужую квартиру, чтобы… Лифт зо звонком останавливается, открывая двери и сбивая с мысли. Ибо идет как загипнотизированный вслед за Сяо Чжанем по коридору, заходит в квартиру, ждет, пока тот включит свет, закроет дверь, — звук кажется слишком громким — отложит куда-то мешающийся пакет, он не видит, только слышит шелест. Напряжение внутри закручивается торнадо, он видел по телеку, как это, виток за витком до самого неба, и крыша улетает — только в путь. Сжимает кулаки и медленно, будто наперекор все тому же торнадо поворачивает голову, смотрит на Сяо Чжаня. Тонет в ответном взгляде. Это как в ресторане, только сильнее и резче, — нет посторонних глаз, не надо себя сдерживать. И стола нет, за который можно ухватиться, поэтому пальцы цепляются за чужие плечи. В него тоже вцепляются— ладони шарят по плечам, по лопаткам, по шее и затылку, еще ближе, еще теснее, стирая даже память о том, как приходилось себя одергивать, останавливать, прятать то, что рвалось изнутри. Ибо пробует, наконец, на вкус эти губы и эту родинку, теряется в эмоциях и ощущениях, а потом все-таки утыкается лицом в чужое плечо. Потому что опять всего — слишком, и слишком страшно поверить, что это реальность, а не мираж. Они стоят нелепые и взъерошенные посреди прихожей, все еще в куртках и обуви, и не могут расцепиться даже для того, чтобы их снять. Сяо Чжань отмирает первым. -Я здесь. Я никуда от тебя не денусь. Ибо обнимает еще сильнее, сцепляет руки за спиной, вжимается всем собой, как будто боится, что именно сейчас кто-нибудь появится и снова начнет отбирать их друг у друга. Это сильнее него, эта потребность, необходимость чувствовать, что его Чжань-гэ действительно рядом. С ним, в его руках. Сяо Чжань ерошит его волосы, снова обнимает, гладит по спине, по плечам, пока Ибо не отпускает достаточно, чтобы осознать: обниматься без куртки явно будет удобнее. Он ведет головой, утыкаясь в воротник и чужую шею, и тихо смеется, и обнимает уже мягко, расслабленно. — Прости. Все еще никак не могу в это поверить. — Что никуда не денусь? — Сяо Чжань утыкается губами ему в висок, тоже улыбается. Хорошо до безумия просто стоять так. Но, наверное, уличную одежду действительно лучше снять. Хотя бы ее, для начала. Шапки и шарф валяются на полу, слетели почти сразу. Ибо поднимает и протягивает Сяо Чжаню, аккуратно разувается, снимает куртку, медленно ведя молнию, занимает руки, потому что иначе знает: снова прилипнет, а застрять в прихожей, ну… Все равно прилипает — вешалка маленькая, они сталкиваются руками и локтями, нацелившись на один и тот же крючок, шуточная битва завязывается сама собой. Ибо смотрит с гордостью победителя и ловит Сяо Чжаня в охапку, когда тот тянется повесить свою одежду рядом, хорошо еще, что не вместе с курткой ловит. Прижимается щекой к плечу. Узел внутри, та самая удавка, что держала все это время за горло, распускается еще немного. Почему-то вспоминается йо-йо, ему в детстве нравилось: то отпустить, то смотать нить, то заставить по ней пробежаться, — не особенно сложные со стороны трюки. Он сейчас сам как йо-йо, как ни отбегай, какие фигуры не пробуй — все равно притянешься к этим рукам. Можно только отпустить на время: снять вот куртку, вымыть руки, — он справляется с тем, чтобы не прилипнуть снова, теперь со спины, хотя это сложно. — Чай и ужин? — Сяо Чжань улыбается, почти смеется, но это такая улыбка, с которой не ужином кормить, а… «валить и трахать» — продолжается в голове. Весь вечер, да что там, сколько времени гонял из головы такие мысли, только если в шутку, как с детективной дорамой. Боялся назвать словами, ну точно подросток. — Ты настолько голодный? — тоже смешком, отзеркаленной улыбкой. Хочется подразнить. Не теми пошлыми якобы эротичными интонациями, от которых мерзко и смешно, а тем, что поймано во взгляде Сяо Чжаня и отражено самим Ибо. — Нууу… — Сяо Чжань делает шаг к отложенному в коридоре пакету. Ибо не выдерживает первым, перехватывает, снова ловит в охапку, прилипает. Ну сколько можно уже, в самом-то деле? — Уверен? — и целует, не дожидаясь ответа. Все они друг другу ответили, давно, очень, еще до ресторана даже — когда зацепились друг за друга и не расцеплялись, несмотря ни на время, ни на расстояние. Весь ответ Сяо Чжаня сейчас — в том, как жадно тот обнимает, как зарывается в волосы рука, прижимая теснее, ближе. — Уверен, что шкаф на такое не рассчитан — смеется Сяо Чжань, и Ибо только теперь понимает, что прижал его к шкафу в прихожей, который, похоже, действительно не очень такому рад. — У тебя вся мебель в квартире такая хлипкая? — Не вся. Так долго ждал, представлял (а как иначе?), но реальность вышибает из головы все мысли и страхи. Нет недавней неловкости, нет сводившей с ума жажды вцепиться и каждым прикосновением доказывать себе и всему миру: «мое». Он бы удивился, но слишком занят тем, чтобы побыстрее стянуть с Сяо Чжаня рубашку, — кто только придумал эти мелкие пуговицы? Толстовка удобнее, и он нетерпеливо дергает одежду вверх под тихий смешок, а потом точно так же теплые руки помогают ему самому выпутаться из мягкой ткани. Ибо снова прилипает губами к губам, к шее, оставляет поцелуи на скулах, сам подставляется под жадные прикосновения. Футболка мешает, и не только ему, — Сяо Чжань тянет ее, проводя ладонями по ребрам, так, что едва не трясет обоих. Вообще одежда мешает, хочется — ближе, чувствовать, ощущать всем собой, но максимум, на который его хватает — расстегнуть джинсы, которые тут же сдергивают с бедер вместе с бельем, и… Он вздрагивает от дразнящих прикосновений, тянется, беспорядочно шарит руками по простыне. Стонет, когда ладонь, наконец, оказывается там, где нужно - слишком хорошо, чтобы сдерживаться, снова всего — слишком, до зажмуренных глаз и дрожи по позвоночнику. Ибо наощупь притягивает Сяо Чжаня, вжимает бедрами в себя — и не заметил, когда успели перекатиться, лезет в чужие расстегнутые джинсы, задыхаясь от громкого вздоха над ухом. Снова ведет рукой, сжимает, двигает на пробу, — и Сяо Чжань стонет ему в шею, низко, хрипло, жадно скользит губами, ведет языком по коже, так, что срывается уже Ибо. Вскидывает бедра, прижимается сильнее, крепче сжимает ладонью, целует, куда дотягивается. Проклятая тряпка мешает невообразимо, он шепчет-стонет: «сними», и Сяо Чжань отстраняется на долю мгновения, как раз хватает спинать ногами собственные джинсы. А потом захлестывает совсем, потому что кожа к коже, потому что это невозможно же, когда так вжимаются, гладят, целуют, дышат в плечо, что получается только подаваться навстречу, обнимать в ответ, чувствовать всем телом свою-чужую дрожь и гасить общий стон поцелуем. Сяо Чжань Ван Ибо почти лежит на сиденье, откинув голову, разве что не спит — глаза открыты, он видит в свете уличных огней. С учетом ночного перелета, рабочей нагрузки и нервотрепки последнего часа — неудивительно. Сяо Чжань мог бы что-то сказать про то, что так и до поездки в больницу недалеко, да только бесполезно. Он знает Ван Ибо и знает себя: тоже поехал бы на встречу — после аэропорта, бессонной ночи, выматывающих часов работы, — ради шанса час-полтора-два побыть вместе. Внутри эгоистично греет, что и в этом они похожи: и в отношении к работе, и еще больше — в отношении друг к другу. Хочется обнять, провести по волосам, по щеке… Много чего хочется. Машина отматывает километры по городу, если без пробок, скоро приедут. Пока тянется рукой, греет чужую ладонь. Снова руки холодные — еще когда брал шарф, заметил. Гладит, сжимает пальцы, делясь теплом. Ибо поворачивает голову, смотрит, глаза — распахнутые, чуть припухшие, черные в полумраке салона. Сяо Чжаню тоже доводилось так «отдыхать» — посреди рабочего шума и окриков вроде «куда подевалась эта рубашка?» и «да не брала я твою косметичку!». Однажды на него, заботливо укрытого пледом, помнится, чуть не сел такой же замотавшийся коллега. Подготовка к концерту, репетиции, дополнительные репетиции, самостоятельные занятия в танцевальном зале, — танцы никогда не были его сильной стороной, а надо было быть не просто хорошим, лучше, намного лучше. Падал где находилась подходящая поверхность и свободные хотя бы минут пятнадцать. А потом вставал и шел работать дальше. Несмотря на усталость, Ван Ибо находит силы его стебать, кто бы сомневался. Вот ведь зараза. Сам первый же бесится, если напоминать про то, что младше, но упрямо лезет. Да он свое имя скорее забудет, чем это язвительное чудовище. А если что, этот и правда не постесняется напомнить. «Чудовище» молчит, не язвит — даже не смотрит. Молча идет следом до дверей подъезда, в лифт, молча гипнотизирует электронное табло, только кадык дергается, когда Ван Ибо резко сглатывает. Сяо Чжань смотрит на это, на виднеющуюся в вороте белую шею, и чувствует, как сохнут губы. По-хорошему, дать бы действительно хоть немного отдохнуть, но кого он обманывает? Он гремит в кармане ключами, с третьего раза попадает в замочную скважину, — подрагивают руки. Пока рядом были посторонние — администратор, охрана, таксист, можно было держаться за это. Сейчас держится за ключи, за дверную ручку, за коробку с едой… За Ибо, который целует так, как будто иначе вот-вот умрет, и этот поцелуй — противоядие, волшебный эликсир, родник посреди пустыни — столько в нем отчаянной жажды. Не меньше, чем в самом Сяо Чжане. Ван Ибо прижимается к плечу, а он пытается дышать, и сердце колотится в груди так, что первый бы пошутил про возраст и сердечный приступ, если б был в состоянии шутить. -Я здесь. Я никуда от тебя не денусь, — говорит он хрипловатым голосом, и сам себе не до конца верит. Ибо, кажется, тоже — вцепляется почти до сведенных судорогой рук, обнимает так, что едва можно дышать. Так, как им обоим сейчас нужно, чтобы, наконец, в это поверить. Сяо Чжань мягко обнимает, снова запускает пальцы в волосы, треплет прическу, гладит спину и напряженные плечи. Куртки мешают, но им обоим нужна эта передышка, не меньше, чем был нужен поцелуй до нее. Ибо, наконец, немного успокаивается в его руках, утыкается в шею, тихо вздыхает, — теплое дыхание щекочет кожу, — и от этого всего пробегает дрожь по хребту. «Что же ты со мной творишь?» — мечется в голове, и ладони на чужих плечах сжимаются сильнее, а губы целуют взмокший висок и там остаются, хотя целовать хочется все, до чего получится дотянуться. Посреди прихожей. Не сняв ни курток, ни обуви. Ибо отстраняется, собирает упавшие шарф и шапки — еще бы он заметил потерю, — расшнуровывает обувь, медленно скользит молнией куртки… Сяо Чжань следит взглядом, не замечая, как разувается и раздевается сам, приходит в себя от толчка локтем. Кто бы сомневался, Ван Ибо и здесь устраивает соревнование, в котором непременно должен выйти победителем. Даже если это битва за возможность повесить куртку туда, куда собирался пристроить свою одежду Сяо Чжань. Игнорируя самодовольный взгляд, он тянется все же убрать верхнюю одежду и замирает, оказавшись в кольце чужих рук. Теперь куртки не мешают чувствовать исходящее от Ибо тепло. Обнимать в ответ только неудобно, но стоит попытаться повернуться — и объятия расцепляются. Они по очереди моют руки. Сяо Чжань смотрит, как вода сбегает в слив, и в голове — ни единой связной мысли. От того, как сильно его ведет сейчас, почти страшно. Он знал, предполагал, что так будет, еще когда только понял, что все происходящее — не плод его больного воображения. Когда проваливался в эту кроличью нору все дальше и дальше и выбирал раз за разом — ждать. Когда прятал пожирающие его чувства поглубже, а те, словно убранные в карман горячие угли, прожигали путь наружу. Снова, и снова, и снова. Смеялся над «половинками», а сейчас чувствует себя магнитом, притянувшимся минусом к плюсу так, что хрен отдерешь. Он как никогда ощущает, насколько все, что происходит между ними, правильно. Насколько нужно — им обоим. Будь это просто физическое влечение, было бы не так страшно. Будь это так, все закончилось бы не начавшись еще летом прошлого года. Но происходящее настолько живое, что от прошибающих эмоций почти больно, как и от попыток сдерживаться. Вот только если не одергивать себя, раз за разом, он сам не знает, на что может оказаться способен. Слишком сильно все внутри перемешалось, слишком долго копилось, кажется, не эти полтора года — всю жизнь. Он видит, как ведет и ведется Ибо, но себя отпустить пока не может. Вода с шумом бежит из крана, странно перекликаясь с мыслями о мотогонках. Впору совать голову под кран, прочистить от мусора. «Я не хрупкая ваза», сколько раз Ван Ибо должен это сказать, чтобы услышал даже тот, кто считает, будто хорошо его знает? Услышал — и поверил? Потому что от того, как ему верит сам Ибо, как он открыт перед ним, каждый раз замирает дыхание и сносит крышу. Сяо Чжань не может сдержать улыбки, особенно когда видит взгляд, которым его встречают. Похоже, буквально секунды оставались до ехидного вопроса, куда он там пропал. Вроде «не собрался ли Чжань-гэ утопиться?». Ага, или принять ванну, и не нужна ли ему в этом помощь. Ван Ибо молчит, но гремучий коктейль эмоций внутри продолжает подначивать. — Чай и ужин? — от того, какое становится у Ибо лицо, улыбка расплывается еще шире. От того, как плещет внутри нежностью, и предвкушением, и тем, чему он все еще не хочет давать определение, но позволил захватить свою жизнь. От того, что опять шутку подхватывают, возвращают, снова понимают с полуслова и полувзгляда. — Уверен? — спрашивает Ибо, и все глупые мысли летят к демонам, вообще мыслей не остается, когда так целуют, так обнимают, так прижимаются… Ненадолго вынырнуть в реальность все-таки приходится — слегка покачнувшийся под спиной шкаф не оставляет выбора. Ненадолго. В конце концов, в его квартире есть не только прихожая. Ван Ибо торопится, шипит и ругается над пуговицами — Сяо Чжань быстрее бы расстегнул их сам, но не мешает. Они снова изучают, узнают друг друга, и это важнее собственного голода, — как, на что отзовется другой? Он чувствует чужое нетерпение в каждом прикосновении, особенно когда рубашку едва ли не срывают, через голову, вместе с футболкой. Проводит по рукам, помогая выпутаться из толстовки. Это кружит голову почище вина, ощущать жадные поцелуи и прикосновения, и что можно наконец самому гладить и целовать. Попробовать на вкус, провести языком по шее — как давно хотелось — оттянуть ворот и обвести родинку над ключицей, дурея от всего, и еще больше от того, как Ибо вздрагивает в его руках. Вести ладонями по ребрам, медленно, прихватывая ткань футболки, так, что начинает потряхивать от прикосновений. От поцелуев, от вкуса и запаха, от ощущения горячей кожи под пальцами. От того что они, наконец, вместе. Ибо первый тянется к джинсам, и теперь уже его очередь нетерпеливо избавляться от чужой мешающей одежды. Узкая модная тряпка сопротивляется, и демоны с ней, — достаточно того, что есть. Он с нажимом проводит правой ладонью по бедру, по вздрагивающему животу, пока левой судорожно дергает на себе пуговицу и молнию — не снять, хотя бы расстегнуть. Ибо распластался на кровати — запрокинутая голова, приоткрытый рот, — самое прекрасное зрелище, что Сяо Чжань видел в своей жизни. Ладонь все еще кружит рядом, дразнит, пока не накрывает пах, и Ибо выгибается под его рукой. Чужой стон прошибает насквозь, от макушки до пальцев на ногах, он обхватывает ладонью и двигает, пока медленно, ловит новый стон ртом. Целует горло, чувствуя, как вибрирует под губами. Сильные руки тянут, вжимают бедрами в бедра, ближе, теснее, жарче, так что Сяо Чжань почти падает. Падает, когда уверенная ладонь забирается под белье, гладит, вышибая последние крохи рассудка. От остатков одежды он избавляется, наверное, за секунду, и снова прикипает, приклеивается к Ибо. Кожа к коже, глаза в глаза — на бесконечно долгое мгновение, после которого обоих срывает окончательно. До стонов в плечо, хриплого дыхания и вцепившихся в спину пальцев, до сверкающих звезд, когда накрывает совсем. Шевелиться не хочется. Ничего не хочется, — тело кажется легким и мягким, как тряпичная кукла. Он тянет руку, чтобы обнять Ибо, и с удивлением видит, что та подрагивает. Нахлынувшая нежность смущает больше, чем то, что они творили несколько минут назад, но сопротивляться ей уже не осталось сил. Сяо Чжань гладит взмокшее плечо, проводит по груди, но тут пальцы накрывает и прижимает к коже широкая ладонь. — Щекотно, — голос хриплый, мягкий, сонный. Неудивительно. Он сам чувствует, что вот-вот отрубится, а уж каково Ибо, представить несложно. Целует в плечо: — Так тоже щекотно? — и слышит в ответ смешок. — Так — нет. Надо встать и хотя бы дойти до ванны и вытереться, но сейчас это сравнимо с подвигом. Но надо. Собрав остатки отсутствующих сил и воли в кулак, он приподнимается, легко целует Ибо в губы и скатывается, наконец с кровати. — Я сейчас, — в ответ раздается согласное мычание. Когда Сяо Чжань, быстро приведя себя в порядок, возвращается с влажным полотенцем, Ибо уже спит, — все так же раскинувшись на спине, разбросав руки и ноги. Он вытирает живот, отбрасывает на пол полотенце — обратно в ванную точно сейчас не дойдет, — и, присев на кровать, любуется расслабленным лицом и умиротворенной улыбкой. Все, чего он сейчас хочет, это упасть рядом, поэтому мысль о том, что будильник в телефоне, а телефон в кармане куртки, едва не заставляет его застонать. Совершив еще один подвиг и вернувшись с телефоном, он проверяет будильник и роняет его куда-то в районе тумбочки, после чего заворачивает их с Ибо в одеяло — тот тут же оплетает его руками и ногами, так, что становится жарко, — и, наконец, проваливается в сон.