горе луковое
4 января 2020 г., 01:10
Тео выбегает на улицу почти что в белье.
На нем кроме тонкой рубашки и брюк (под которыми, кстати, ничегошеньки, потому что он давно и крепко накидался) висит только крошечный кулон в форме волка. Его Борис подарил на прошлое Рождество, сказал, Тео больше похож на мокрого побитого котенка, но это так, чтобы знал, куда расти... но сейчас не об этом.
На улице оказывается внезапно хреново. Потому что вокруг — Тео постигает непростую истину, только пройдя по снегу несколько шагов в расхлябанных ботинках — зима. Вокруг — несколько часов до Рождества.
И смеются люди, и ярко горят витрины, и какой-то мальчик заливисто хохочет, вися на заборе вверх тормашками. Праздник. С большой буквы "п". Д-а.
А его изнутри жрет и вьюжит, и в своей собственной голове покоя совсем не найти. Тео обхватывает себя руками. Хочется выть и рыть промозглую землю.
— Стой, твою мать! Поттер!
Он оборачивается. Ведь этот голос трудно не узнать.
Борис ползет за ним по снегу — как всегда прилизанный и чистый, настоящий альфа, с черными-черными как угольки глазами. Ему бы такому где-нибудь в баре зависать с красоткой, а не здесь, с ним. Не с Тео, испорченным и абсолютно дрянным. Н-е-т.
— Ты меня заебал быть настолько быстрым!
Борис сердится, практически кричит, но они оба прекрасно знают, что это все напускное. Секунда, вторая, и злая гримаса на его красивом лице сменится озабоченностью. Борис не может иначе. Борис замороченный, тоже, только по-своему.
Наконец он его догоняет.
— Дылда, — пыхтит беззлобно и тихо, оглядывает снизу вверх.
Борису их детство, в котором именно он ходил в каланчах, и пагубные привычки (ну а хуле пачку сигарет за день?) аукнулись средним ростом, и в этом определенно только его собственная вина. Он теперь на многих чуть наискосок смотрит, наклонив голову и прикусив губу. Этакий хищник, поджидающий жертву.
Впрочем, на Тео он так не смотрит никогда. На него — только с заботой и затапливающей, бескрайней лаской. И откуда берет ее столько? Тео не знает и не уверен, что достоин подобных взглядов. Они ему как соль на рану и повод загнаться куда круче, чем прежде.
— П-прости, — шепчет он, а в ушах гремят барабаны, и паника комом подступает к горлу.
Вот ты, вот ты, родная. Я почти готов утопиться в тебе.
Но Борис крепко впивается пальцами в запястье, тянет к земле, на себя.
— Nu-ka, blyat'.
И паника, узлом повисшая на горле, отпускает вдруг. Свинчивается чуть крепче, узким жгутом, а потом разом тает, как снег на фонарном столбе. И Тео недоуменно простирает к Борису руки. Что это? Как? Почему получилось снова?
— Бегать от меня вздумал, дурак? — В глазах Бориса неразбавленная тоска и нежность, в его жестах есть что-то родное, и к нему притягивает словно магнитом. — Дождешься же. Я ведь и ноги-то переломать могу, чтобы уже выучил урок. От Павликовского не убегают.
Тео кивает. Еще раз, еще. Будто болванчик. Он сейчас, если честно, не совсем хорошо понимает слова.
У него перед внутренним взором своя картина, но вот звук... Голосу Бориса плевать на расстояния и преграды, и он тянет, выуживает Тео из оживших кошмаров. И тепло помаленьку становится глубоко внутри. Словно кто-то умный подошел и на нужное место лампочку вкрутил. Чуть-чуть — и совсем светло станет.
А там, где свет, нет места страху.
— Ну, ну. — Борис его утешает.
Борис его лицо ладонями, не стесняясь, обхватывает. Спокойно реагирует на слезы.
Борис прижимается ближе, намеренно ударяясь лбом о лоб. И гладит, как заведенный, гладит впалые щеки.
— Я с тобой.
Я с тобой. Я с тобой. Ястобойястобойястобой.
Тео успокаивается резко, рывками, и, пока его трясет и морозит на этой пропахшей рождественскими сладостями улице, Борис находится с ним. Он не отпускает, не разжимает пальцев, даже когда Тео в истерике неосознанно мутузит по нему кулаками, и слова волшебные повторяет как мантру. Столько, сколько нужно.
Что удивительно, нехитрый метод работает.
И Тео в какой-то момент вздыхает полной грудью. В легких больше нет гари и копоти, а образ музея из детских страхов развеялся дымом. И это хорошо. Д-а.
— Все, Поттер?
Борис отодвигается на миллиметр, осторожно проводит рукой по подбородку. На пробу. Робко. Заглядывает в глаза и долго рассматривает расширившиеся зрачки. Тео думает, что наверняка выглядит попросту дико. Он пробует уйти от чужого пронизывающего взгляда, но Павликовский держит крепко. А потом вдруг улыбается — широко и открыто.
И с размаху ударяется тонкими губами о кончик носа Тео.
— Какой же ты у меня, — он целует его наискось и ненавязчиво, и требуется время, чтобы вообще понять, что вот это сейчас и правда поцелуй. — Rozhdestvenskaya, suka, idilliya.
— Кто? — уточняет Тео. Сердце все еще стучит где-то в районе глотки, но уже не так заполошно, как раньше. Н-е-т. — Кто?
— Gore lukovoe. — Хмыкает Борис, пряча усмешку. Забирается пальцами за ворот рубашки. — Пойдем домой. Замерзнешь ведь, р-о-д-н-о-й.
